5 А. П. ЧЕХОВ В ПЕРЕПИСКЕ С СОВРЕМЕННИКАМИ

1

«… письма я берегу и завещаю их внукам: пусть… читают и ведают дела давно минувшие…»

А. Н. Плещееву, 14 мая 1889

Никаких завещательных распоряжений по поводу своей переписки Чехов не делал. «Все сложится, когда мы умрем», — сказал он Бунину незадолго до смерти1*. Он умер в 1904 году, и тотчас появились в печати письма, читавшиеся с таким же вниманием и глубоким интересом, с каким в России принималось все, что было подписано именем Чехов. В 1904 году были напечатаны страницы, адресованные А. Н. Плещееву, затем увидели свет письма к Н. А. Лейкину, в 1906 – 1910 годах составлялись целые сборники — «На памятник Чехову», «Письма А. П. Чехова», «Собрание писем А. П. Чехова».

В 1905 году И. Л. Леонтьев-Щеглов обращался в книгоиздательство «Знание» к А. М. Горькому с предложением издать письма Чехова. «По нашему мнению, — отвечал Горький, — его переписка должна быть напечатана вся целиком, только тогда фигура А. П. получит, может быть, достаточно яркое и всестороннее освещение»2*. Такое издание и в наши дни едва ли осуществимо из-за огромного объема переписки. В архиве Чехова оказалось около 10 000 адресованных ему писем, которые он сохранял в величайшем порядке. По-видимому, он собрал почти все, что было адресовано ему за всю жизнь. Что касается его современников, то лишь немногие из них понимали значение и ценность чеховских писем и берегли их — здесь не хватает не сотен, а по меньшей мере полутора тысяч невосполнимых страниц.

6 По складу характера Чехов был человеком собранным и точным, он был несравненно аккуратнее большинства своих адресатов, — этим объясняется многое, но далеко не все. Известно, например, что рукописи свои он не хранил, отправляя беловые автографы прямо в типографию, откуда они уже не возвращались; «литературного архива» в том смысле, в каком говорят об архивах Толстого, Достоевского, Тургенева, у него не было. С письмами же, по-видимому, было связано то сознание высокой ценности мимолетного времени, которым наделены самые чуткие из чеховских персонажей: «Если бы у меня была охота заказать себе кольцо, то я выбрал бы такую надпись: “ничто не проходит”. Я верю, что ничто не проходит бесследно и что каждый малейший шаг наш имеет значение для настоящей и будущей жизни» («Моя жизнь»). Он относился к переписке, как относятся к летописанию, не отдавая особого предпочтения ни одной из глав или страниц, ничего не исправляя в этой летописи и не вычеркивая. И если целые главы все же были утрачены, то без его ведома, после его смерти: забрал и, по-видимому, уничтожил свои письма А. С. Суворин, изъяла и сожгла свою часть переписки Л. А. Авилова, удивляясь тому порядку, в каком сохранялись ее письма, и не допуская мысли, что в таком же точно хронологическом ряду, отдельными подборками по алфавиту, хранилась вся корреспонденция Чехова.

2

«О, как это хорошо, что никому не известно, когда я начал писать».

М. П. Чеховой, 15 января 1900

До нас почти не дошли письма таганрогских лет (1875 – 1879 гг.): «Антон часто писал нам из Таганрога, и его письма были полны юмора и утешения. Они погибли в недрах московских квартир…»3* Вместе с ними было утрачено представление о раннем творчестве Чехова. Лишь некоторые сведения о его работах гимназических времен сохранились в письмах старшего брата. Переписка с ним продолжалась всю жизнь, в ней есть незаменимые страницы. 14 октября 1878 года Александр Павлович сообщил брату свой отзыв о драме «Безотцовщина» и водевиле «Нашла коса на камень», который был написан «превосходным 7 языком… очень характерным для каждого там выведенного лица».

Ал. П. Чехов не только верно угадывал меру своих способностей и сил («… из меня в отношении творчества ничего дельного не вышло, потому что время вспышек прошло…» — писал он в Таганрог 14 октября 1878 г.), но раньше и правильнее других оценил истинное значение ранних юморесок и пьес Антона Чехова. Если на первых порах Чехову случалось подписываться псевдонимом «Брат моего брата», подчеркивая таким образом литературное старшинство Александра, то в середине 80-х годов роли переменились. «Я — брат того Чехова, который и т. д., словом, твой брат… Индивидуальность моя пропала. Менелай — муж царицы, а я — брат Антона», — писал Александр Павлович 16 января 1887 года.

1880 год — второй год студенческой жизни Чехова — был отмочен событиями, оставившими глубокий след в истории русской культуры. В Москве был открыт памятник Пушкину, Тургенев и Достоевский произнесли речи, обращенные к тем, кто шел на смену их собственному — пушкинскому — литературному поколению. О торжествах Чехов писал в Таганрог, и трудно думать, что этот студент, горячо увлекавшийся театром, много работавший и кое-что уже напечатавший, не был на пушкинском празднике — если не в переполненном зале, где говорил Достоевский, то хотя бы на площади в толпе. Пройдет всего семь лет, и учрежденная при основании памятника Пушкинская премия будет присуждена Чехову; получив ее, он почувствует себя так, будто, кроме гимназии и университета, закончил еще один курс. В те дни он писал: «… брожу из угла в угол, как влюбленный, не работаю и только думаю» (Д. В. Григоровичу, 9 октября 1888 г.).

В 1880 или же в 1881 году Чехов написал письмо, известное лишь по стершемуся карандашному черновику, на котором с огромным трудом удалось разобрать несколько слов: «Посылаю Вам… Мария Николаевна. По пугайтесь. Половина зачеркнута. Во многих местах… нуждается еще… Уважающий А. Чехов». Черновик хранится вместе с рукописью драмы, которая в новом собрании сочинений Чехова печатается как «Безотцовщина» (на театральной сцене называлась «Платонов», в кино — «Неоконченная пьеса для механического пианино»). «Драму эту, — писал М. П. Чехов, — брат Антон… отнес на прочтение М. И. Ермоловой и очень хотел, чтобы она поставила ее в свой бенефис»4*. Имя М. Н. Ермоловой уже и тогда стояло в ряду знаменитейших имен русского театра. Не просто, совсем не просто было 8 попасть к ней студенту-медику, в литературе и в театре решительно никому еще не известному новичку. Правда, в 1890 году Чехов был у нее в числе других писателей и драматургов и, «пообедав у звезды, два дня потом чувствовал вокруг головы своей сияние» (А. Н. Плещееву, 15 февраля 1890 г.). Но тогда у него уже было имя, он много печатался, готовился к путешествию на Сахалин…

Получила ли великая актриса письмо безвестного студента-второкурсника, отвечала ли ему, запомнила ли его? Обо всем этом можно лишь гадать. Но этот чудом сохранившийся листок начинает всю огромную переписку Чехова с выдающимися деятелями русской культуры, хотя к М. Н. Ермоловой он с письмами больше никогда не обращался.

3

«Литература для тебя труда не составляла, а ведь это труд!»

Ал. П. Чехову, 6 апреля 1886

В «Осколках» началась профессиональная литературная работа Чехова, которую нужно было совмещать с университетскими занятиями, с дежурством в клиниках, с анатомичкой, с неустроенной домашней жизнью: «Для пишущего человека гнусней этой обстановки и придумать трудно что-либо другое… Браню себя, что не удрал на дачу, где, наверное, и выспался бы, и рассказ бы Вам написал…» (Н. А. Лейкину, между 21 и 24 августа 1883 г.). В 1884 – 1885 годах в «Осколках» и «Петербургской газете» появилось более двухсот рассказов, юморесок и фельетонов Чехова; в одном из писем к Суворину он заметил позднее, что пишет сравнительно немного, не более двух-трех небольших рассказов в неделю, то есть те же сто с лишним в год. И если обычные в работах о Чехове слова о «школе Лейкина» имеют определенный смысл, то заключается он, конечно же, в том, что издатель «Осколков» сумел приучить и приохотил своего молодого сотрудника к неустанному труду писательства. Этот деловитый и практичный литератор, ставивший работоспособность и усидчивость выше любою таланта, и в Чехове ценил не только — и даже не столько — талант, сколько ту характерно профессиональную черту, которую он называл плодовитостью: «… зная, что у меня есть такой плодовитый сотрудник, как Антон Чехов, я не особенно любезен был с другими… беллетристами и рассказчиками, 9 браковал их статьи, отваживал их…» (1 марта 1884 г.). Он не любил и не понимал «серьезное» творчество Чехова («Степь», например, не смог дочитать до конца) и так и ушел из жизни с убеждением, что Чехов, расставшись с юмористикой, загубил себя.

Некоторые советы и замечания Лейкина воспринимались Чеховым, вероятно, с юмором: «Вот, например, что у Вас много отнимает времени: зачем Вы перебеливаете Ваши рассказы? Кто это нынче делает? Пишите прямо набело» (17/18 октября 1885 г.). Чехов как раз в это время создал несколько классических по стилю рассказов и советовал старшему брату по печатать своих вещей без тщательной обработки, без двух-трех переделок и черновиков.

Писать в «Осколках» нужно было срочно и коротко. Можно было заимствовать: «… украдите где-нибудь. На ловкое литературное воровство я смотрю сквозь пальцы», — наставлял Лейкин Чехова 27 мая 1886 года, когда «осколочный» период чеховского творчества уже близился к концу. И еще несколько раз о том же в ранних письмах: «Все мы люди и все человеки, во грехах рождены, стало быть, и воруем» (17/18 октября 1885 г.); «Вода, вода, вода… да и та заимствованная, пережеванная из чужого» (10 августа 1883 г. о плодовитом тогдашнем юмористе Пазухине, который действительно многое перелицовывал и копировал, в частности и у Антоши Чехонте). Мелкий плагиат, построчное заимствование, всякого рода хищения и перелицовки большой литературы в «малой прессе» были вполне обычны, и то, что раннее творчество Чехова вызвало целую волну заимствований, служит верным свидетельством его собственной оригинальности и неподражательности.

Многие страницы в письмах Лейкина посвящены цензуре, порядки и нравы которой он изучил как никто другой. Он прекрасно, на собственном опыте знал, как мало стоили цензурные законы и правила и как много — личность цензора, его настроение и благорасположенность: «Критерия не может быть никакого. Сегодня это пропускается цензурою, завтра по пропускается, и наоборот. Все зависит от настроения цензора…» (5/6 ноября 1885 г.). Отвечая Лейкину на одно из его писем о цензуре, Чехов писал в октябре 1885 года: «С одной стороны, трудов своих жалко, с другой — как-то душно, жутко… Да, непрочный кусок хлеба дает литература, и умно Вы сделали, что родились раньше меня, когда легче и дышалось, и писалось…»

Чехову случалось подтрунивать над Лейкиным (он, конечно, не без умысла писал о своей непобедимой лени, всякий раз 10 пугая редактора «Осколков» и вызывая в ответ потоки упреков и нравоучений), но в целом его письма — начиная от самых ранних — отмечены той душевной откровенностью и независимостью суждений, которые были столь привлекательны в его характере. Таким, в частности, было письмо от 22 января 1884 года: «Читаю прилежно “Осколки”… Журнал хороший, лучше всех юмористических журналов по крайней мере… Но не кажется ли Вам, что “Осколки” несколько сухи? Сушит их, по моему мнению, многое множество фельетонов…» Так начало проявляться противоречие, к которому Чехов и Лейкин не раз еще возвращались в своей переписке, постепенно выясняя для себя, насколько различны их литературные вкусы и судьбы: но только замечательный юморист, но писатель, склонный к обобщениям, к лирике и поэтической созерцательности — таким был Чехов; Лейкин же — литературный предприниматель, убежденный, что в журналистике доходны только фельетоны на злобу дня: «Если бы я мог, я сделал бы “Осколки” от строчки до строчки фельетоном…» (19 февраля 1884 г.). Лейкин ценил творчество Антоши Чехонте высоко, но в определенных и очень узких пределах: например, не любил описаний природы, плохо понимал (и не принимал) все, что осложняло простую юмористическую фабулу или выходило за жанровые рамки сценки; расхождение во вкусах и взглядах было полным — как сказано в письме Чехова, «ина слава луне, ина слава звездам» (22 января 1884 г.).

Впоследствии Чехов невысоко ценил свое раннее творчество, но дорожил трудным опытом «осколочных» лет. «У меня в прошлом масса ошибок, каких не знал Короленко, а где ошибки, там и опыт. У меня, кроме того, шире поле брани и богаче выбор; кроме романа, стихов и доносов, я все перепробовал. Писал и повести, и рассказы, и водевили, и передовые, и юмористику, и всякую ерунду…» (А. Н. Плещееву, 14 сентября 1889 г.). «Многописание», которое так досаждало ему в молодости, он считал «великой, спасительной вещью», непременным условием профессионального литературного труда. «Талант познается не только по качеству, но и по количеству им содеянного», — сказано в письмо к П. А. Сергеенко от 6 марта 1889 года, и о том же спустя десять лет: «Чтобы в беллетристике терпеть возможно меньше неудач или чтобы последние не так резко чувствовались, нужно побольше писать, по 100 – 200 рассказов в год. В этом секрет» (Ал. П. Чехову, 11 мая 1899 г.). Всем неумелым, неопытным литераторам Чехов советовал, в сущности, одно и то же: писать по 20 – 30 печатных листов в год, чтобы понять себя, развернуться, возмужать, чтобы на свободе расправить крылья — писать и писать, «пока пальцы не сломаются» (М. В. Киселевой, 29 сентября 11 1886 г.). Это требование, странным образом сочетавшееся с аксиомой краткости, Чехов с юности применял к себе и потому, быть может, считал его не только обязательным, но и вполне посильным.

4

«… У Вас настоящий талант… выдвигающий Вас далеко из круга литераторов нового поколения».

Д. В. Григорович — Чехову, 25 марта 1888

В жизни Чехова наступила новая пора. Началась переписка с людьми, олицетворявшими классическую пору русской литературы, недавние времена ее расцвета. Среди них был А. Н. Плещеев, поэт-петрашевец, автор известных стихов «Вперед, без страха и сомненья…», и Д. В. Григорович, обратившийся к Чехову с письмом, которое было прочитано с глубоким волнением и благодарностью: «Как Вы приласкали мою молодость, так пусть бог успокоит Вашу старость, я же не найду ни слов, ни дел, чтобы благодарить Вас» (28 марта 1886 г.). В своем письме Д. В. Григорович говорил о таланте и высоком призвании Чехова, о рассказах, которые ставил не ниже тургеневских «Записок охотника», просил Чехова оставить срочную работу и сосредоточиться на каком-нибудь серьезном замысле: «Голодайте лучше, как мы в свое время голодали…» Писатель того поколения, к которому принадлежали Тургенев, Достоевский, Гончаров, сам Григорович далеко уступал им в силе таланта, популярности. Но он был последним в этой плеяде, уже ушедшей из жизни (если не говорить о Льве Толстом, с которым Чехов познакомился много позднее, а в переписку так и не вступил), и его личное письмо имело в глазах Чехова какую-то особенную, историческую ценность. «… Пока на Руси существуют леса, овраги, летние ночи, пока еще кричат кулики и плачут чибисы, не забудут ни Вас, ни Тургенева, ни Толстого, как не забудут Гоголя, — писал он Григоровичу. — Вымрут и забудутся люди, которых Вы изображали, но Вы останетесь целы и невредимы. Такова Ваша сила и таково, значит, и счастье» (12 января 1888 г.).

С первым серьезным успехом пришла и первая критика, сначала в письмах к Чехову, но вскоре и в журналах; начиналась полемика, в ходе которой Чехов уяснял и постепенно формулировал свою эстетическую программу, далеко опережавшую свое время и потому непонятую. Во многих письмах — к А. С. Суворину, А. Н. Плещееву, М. В. Киселевой — Чехов стремился объяснить 12 идею синтеза методов, научного и художественного, и, естественно, не встречал понимания у этих очень далеких от науки и точного знания людей. Д. В. Григоровичу он писал о единстве науки и поэзии, о важности ученых знаний и художественных предвидений, о Шекспире и Гете, в котором поэт прекрасно уживался с естественником. Суждения Чехова о субъективном и объективном творчестве, о позиции художника и ее воплощении в слове, о «новых формах» и даже, казалось бы, о самом простом и самом «чеховском» в нашей литературе — о краткости — не вполне еще поняты и объяснены. Со школьных лет запоминается, что краткость — сестра таланта, и мало кто помнит контекст письма к Ал. П. Чехову 11 апреля 1889 года: «Не зализывай; не шлифуй, а будь неуклюж и дерзок… Сюжет должен быть нов, а фабула может отсутствовать», в котором читался этот афоризм. Между тем о «бесфабульной» прозе и драматургии заговорили только в XX веке, в послечеховские времена; современники же требовали, чтобы он писал традиционный роман, иначе, как сказал он впоследствии И. А. Бунину, и писателем нельзя было называться…

До него никому еще не удавалось пробиться в литературу из «малой прессы», его прозвали Потемкиным, считали выскочкой, и, конечно, в те годы он и сам еще не подозревал, что пути великих писателей неповторимы.

5

«… У него выходило хорошо все, — даже сношения с Сувориным, с которым он дружил сначала и разошелся потом. И все ясно до прозрачности: почему дружил и почему разошелся».

В. Г. Короленко. Дневник

Письма к Суворину — а их очень много — связаны глубокой тематической последовательностью и своеобразной внутренней логикой. На протяжении целого десятилетия Чехов стремился влиять на Суворина в духе того сурового и сдержанного протеста, который определял его собственную жизненную позицию. В письмах к Суворину Чехов откровенен и настойчив в защите своею мировоззрения и своей правды. Здесь мало сказать, что в «Новом времени» он был на особом положении, которое обеспечивалось его именем и талантом; нет — он был гораздо требовательнее, 13 он надеялся изменить характер газеты, а по просто характер издателя.

«Нужна партия для противовеса, — писал он старшему брату, работавшему репортером у Суворина, — партия молодая, свежая и независимая… Я думаю, что, будь в редакции два-три свежих человечка, умеющих громко называть чепуху чепухой, г. Эльпе не дерзнул бы уничтожать Дарвина, а Буренин долбить Надсона. Я при всяком свидании говорю с Сувориным откровенно и думаю, что эта откровенность не бесполезна. “Мне не нравится!” — этого “уж достаточно, чтобы заявить о своей самостоятельности, а стало быть, и полезности”» (7 или 8 сентября 1887 г.).

Со временем Чехов понял, что никакого «противовеса» в редакции не допустят, что «Новое время» делается не Бурениным: или Розановым — весьма влиятельными в газете, но все же второстепенными людьми, — а самим Сувориным: «“Новое время” поднять нельзя, оно умрет вместо с А. С. Сувориным. Думать о поднятии нововременской репутации значит не иметь попятил о русском обществе» (М. П. Чехову, 17 декабря 1901 г.).

Суворин — не только своеобразный и сложный человек, связанный с Чеховым откровенностью и взаимной приязнью. Чехов ценил возможность беседы и письменного общения с умным и образованным современником, каким был Суворин: «У Вас превосходный вкус, и Вашему первому впечатлению я верю, как тому, что на небесах есть солнце» (31 марта 1892 г.).

Но Суворин — это глава фирмы, законодатель нововременской идеологической программы и целого лагеря в русской публицистике и общественной жизни. Пока это было возможно, Чехов отделял Суворина от нововременцев: «Крепко обнимаю Вас; и весь Ваш дом, — писал он по возвращении из сахалинской поездки 9 декабря 1890 года, — за исключением Жителя и Буренина… которых давно бы уж пора сослать на Сахалин». Но что собою представляет и какую цену имеет в общественном мнении «Новое время» — это он прекрасно понимал с первых дней работы у Суворина: «Надо полагать, после дебюта в “Новом времени” меня едва ли пустят теперь во что-нибудь толстое… Кате Вы думаете? Или я ошибаюсь?» (В. В. Билибину, 28 февраля 1886 г.). Чехов ошибался, его очень скоро пригласили те «Северный вестник» (здесь появилась «Степь»), по приглашение шло из другого лагеря, от А. Н. Плещеева и В. Г. Короленко.

Отношения между Чеховым и Сувориным невозможно уяснить только по чеховским письмам; здесь очень важны другие? имена, другие письма — особенно переписка с А. Н. Плещеевым и В. Г. Короленко, о котором Чехов писал 9 апреля 1888 года: «Идти не только рядом, но даже за этим парнем — весело».

14 С Короленко Чехов поддерживал дружбу и твердый, едва ли приятный Суворину союз: «… около меня нет людей, которым нужна моя искренность и которые имеют право на нее, а с Вами я, не спрашивая Вас, заключил в душе своей союз» (В. Г. Короленко, 9 января 1888 г.).

Перечитывая письма к Суворину, нетрудно заметить, что Чехов часто спорит с программой, очередным номером или определенной статьей «Нового времени». Этот сложнейший подтекст взаимоотношений Чехова и Суворина заметно пострадал с утратой суворинских писем; чтобы прояснить его, нужно обращаться к газете и к том материалам, которые часто подразумевались в переписке без всяких подробностей или пояснений.

Фрагментарное цитирование чеховских писем может привести к серьезным ошибкам, исправить которые бывает нелегко. Например, слова из письма к Суворину 6 (18) февраля 1898 года «большие писатели и художники должны заниматься политикой лишь настолько, поскольку нужно обороняться от нее» как будто подтверждают широко распространенное в те времена мнение об аполитичности — или «политическом индифферентизме» — Чехова. Между тем как раз наоборот: это была отповедь «Новому временя», где печатались в это время материалы по делу Дрейфуса, нападки на Золя. Это была отповедь Суворину, письмо которого до нас не дошло: «Пусть Дрейфус виноват, — и Зола все-таки прав, так как дело писателей не обвинять, не преследовать, а вступаться даже за виноватых, раз они уже осуждены и несут наказание. Скажут: а политика? интересы государства? Но большие писатели и художники должны заниматься политикой лишь настолько, поскольку нужно обороняться от нее. Обвинителей, прокуроров, жандармов и без них много, и во всяком случае роль Павла им больше к лицу, чем Савла». Точно так же замечание о критике в другом письмо (23 декабря 1888 г.): «Будь же у нас критика, тогда бы я знал, что я составляю материал — хороший или дурной, все равно, — что для людей, посвятивших себя изучению жизни, я так же нужен, как для астронома звезда» — не заключает в себе оценки собственного значения или места в литературе; «я» — это писатель, который не знает, нужен ли он или нет своему обществу, читателю, стране.

Суворин, который выступал на страницах своей газеты и как театральный рецензент и литературный критик, опубликовал в феврале 1889 года статью об «Иванове» (постановка этой пьесы породила множество кривотолков и самых разноречивых оценок). В статье излагалось — без необходимых в данном случае цитат из первоисточника — письмо об «Иванове», которое Чехов отправил Суворину 30 декабря 1888 года. Это был редчайший в 15 чеховском эпистолярном наследии опыт автокомментария, пространного и серьезного пояснения к замыслу пьесы и характеру главного героя; Чехов много писал о его неподражательности и новизне. Умело и профессионально опираясь на чеховское письмо, Суворин перетолковал многосложный и тонкий замысел «Иванова» в пресном и пошловатом вкусе «Нового времени»: Чехов «хочет сказать; что надо жить просто, как все, и вносить свои лучшие силы, лучшие намерения в развитие этой простой, обыкновенной жизни».

В этой переписке были и совершенно личные страницы, окрашенные своеобразной лирикой и душевным теплом. В письмах Чехова есть воспоминания о детстве, например, 29 августа 1888 года рассказ о жизни у дедушки в имении графа Платова, о работе в поле от зари до зари, о паровике, похожем на живое существо — «выражение у него хитрое, игривое», — и обо всем, что врезалось в память, как «Отче наш». Суворину адресовано классическое письмо (7 января 1889 г.) о каплях рабской крови (оно воспринималось всегда как автобиографическая исповедь, хотя в действительности имело и другой, быть может, полемический смысл). Здесь обсуждались замыслы и сюжеты будущих рассказов и пьес, а иные из них предполагалось и писать совместно: одну сцену присылал бы Чехов, Суворин в свой черед давал продолжение и возвращал, ожидая очередной чеховской сцены — так они думали писать «Лешего». К «Татьяне Репиной» Чехов приписал свой финал; как выясняется при внимательном чтении, Чехов спорил с суворинской художественной манерой.

И почти в каждом письме, особенно в конце 80-х и до половины 90-х годов, своеобразнейшие перефразировки классической поэзии и прозы, тонкие стилизации, неожиданные цитаты: «В Москве выпал снег, и у меня теперь на душе такое чувство, какое описано Пушкиным — “Снег выпал в ноябре, на третье в ночь… В окно увидела Татьяна…” и т. д.» (7 ноября 1889 г.).

Из-за того, что письма А. С. Суворина не сохранились, история взаимоотношений этих сложных, непохожих друг на друга и все же близких людей предстает в неполном, поневоле одностороннем свете. Эволюция чеховского отношения к Суворину представляется сравнительно ясной: в начало знакомства Суворин казался «замечательным человеком нашего времени» (А. С. Лазареву-Грузинскому, 22 марта 1888 г.), в письмах второй половины 90-х годов преобладают отрицательные, иногда чрезвычайно резкие отзывы. Но зато об эволюции самого Суворина, о его отношении к Чехову приходится судить на основании неполных и не всегда достоверных материалов, почерпнутых из вторых рук.

16 6

«… Я рад, что в моем беллетристическом гардеробе будет висеть и сей жесткий арестантский халат. Пусть висит!»

А. С. Суворину, 2 января 1894

В начале 1890 года Чехов собирался в путешествие на Сахалин, чтобы написать книгу о русской каторге. «Сенсационная новость, — сообщала газета “Новости дня” в январе 1890 года, — А. П. Чехов предпринимает путешествие по Сибири с целью изучения быта каторжников. Прием совершенно новый у нас… Это первый из русских писателей, который едет в Сибирь и обратно». А. С. Суворин считал это путешествие «нелепой затеей», писал Чехову, что Сахалин никому не нужен и ни для кого не интересен (9 марта 1890 г.).

Чехов уезжал в апреле 1890 года, проштудировав за зиму все труды по истории, этнографии и тюрьмоведению, какие мог найти в библиотеках. «… На Руси страшная бедность по части фактов и страшное богатство всякого рода рассуждений — в чем я теперь сильно убеждаюсь, усердно прочитывая свою сахалинскую литературу», — писал он Суворину 23 февраля 1890 года, и трудно было не уловить в этом замечании полемический намек на нововроменских публицистов, давно уже сердивших Чехова своими нападками на серьезную науку, медицину, дарвинизм.

«В своей сахалинской работе я явлю себя таким ученым сукиным сыном, что Вы только руками разведете. Я уж много украл из чужих книг мыслей и знаний, которые выдам за свои» (А. С. Суворину, около 20 февраля 1890 г.). В эту пору шутки Чехова уже не веселили близких: знали о недавних легочных кровотечениях, с тревогой думали о долгом путешествии через всю страну по сибирскому бездорожью. Путешествие было трудным, и Чехову часто бывало не до веселья: «Всю дорогу я голодал, как собака… Даже о гречневой каше мечтал. По целым часам мечтал» (А. С. Суворину, 20 мая 1890 г.). Впоследствии А. Измайлов, первый серьезный биограф Чехова, напишет: «Может быть, нельзя сказать… что именно за эту поездку он расплатился раннею смертью, но она, без сомнения, далась ему тяжело и явилась подробностью биографии безусловно неблагоприятного и едва ли нужною»5*. Путешествие могло оказаться 17 последним, и Чехов понимал это. «Прощай и не поминай лихом Увидимся в декабре. А может быть, и никогда уж больше не увидимся» (Р. Р. Голике, 31 марта 1890 г.).

Незадолго до отъезда он прочитал в журнале «Русская мысль» статейку о «жрецах беспринципного писания», сочиненную какой-то окололитературной дамой.

«Беспринципным писателем или, что одно и то же, прохвостом я никогда не был»; «Я, пожалуй, не ответил бы и на клевету, но на днях я надолго уезжаю из России, быть может, никогда уж не вернусь, и у меня нет сил удержаться от ответа» (В. М. Лаврову, 10 апреля 1890 г.).

В одном из писем — завещание, написанное в шутливом тоне, но имевшее тем не менее законную силу: «В случае утонутия или чего-нибудь вроде, имейте в виду, что все, что я имею и могу иметь в будущем, принадлежит сестре; она заплатит мои долги» (А. С. Суворину, 15 апреля 1890 г.).

Смысл путешествия на Сахалин оставался для современников неясным, и, как всегда бывает в подобных случаях, выдвигались — и выдвигаются в наши дни — разнообразные домыслы и догадки. Писали, например, что Сахалин был для Чехова «своего рода Италией», где он стремился довершить свое понимание русской жизни. Не так давно американский биограф выдвинул романтическую версию: у него получалось, что Чехов в эту пору был просто влюблен в Л. А. Авилову — и уехал на край света, чтобы забыть о своей несчастной любви. Вспоминалась литературная традиция — «Письма русского путешественника» Карамзина, «Фрегат “Паллада”» Гончарова; но ясно было, что и традиция у Чехова другая: ничего не было общего между Италией и Сахалином, где «все в дыму, как в аду», да и упомянутые его предшественники отправлялись по туда — в иные страны, к иным островам.

«Я объездил все поселения, заходил во все избы и говорил с каждым… мною уже записано около десяти тысяч человек… Другими словами, на Сахалине нет ни одного каторжного или поселенца, который не разговаривал бы со мной» (А. С. Суворину, 11 сентября 1890 г.).

По материалам, собранным во время путешествия, были написаны очерки «Из Сибири» и книга «Остров Сахалин», занимающая в собрании сочинений Чехова — как и в русской литературе последних лет XIX века — особое, отдельное место. Что касается переписки, то с дороги Чехов писал — за редкими исключениями — только родным и А. С. Суворину, получая в ответ телеграммы, изредка — письма, посылавшиеся на Екатеринбург, Томск, Красноярск. Чехов часто спорил с Сувориным, но, 18 кажется, никогда не спорил так остро, как в письмах о Сахалине, никогда так резко не противопоставлял свою жизненную линию нововременской программе: «… мы сгноили в тюрьмах миллионы людей, сгноили зря, без рассуждения, варварски; мы гоняли людей по холоду в кандалах десятки тысяч верст…» (9 марта 1890 г.).

7

«Если я врач, то мне нужны больные и больница; если я литератор, то мне нужно жить среди народа… Нужен хоть кусочек общественной и политической жизни…»

А. С. Суворину, 20 октября 1891

Чехов никогда не сказал бы о себе: «я — хороший писатель». Но он много раз говорил: «я — хороший врач». И ему не все сорили, хотя он был естественником и врачом очень серьезной школы, а постоянная врачебная практика (судя по письмам, он принимал до трех тысяч больных в год) имела для его творчества определяющее значение: «Не будь у меня медицины… я свой досуг и свои лишние мысли едва ли отдавал бы литературе» (А. С. Суворину, 11 сентября 1888 г.). Практическое врачевание, которым Чехов занимался постоянно, изо дня в день и из года в год, было привычным способом освоения и систематического накопления материала, отраженного затем в творчестве; он часто бывал свидетелем житейских конфликтов и драм, совершенно недоступных постороннему глазу. Интересно было бы знать, как отвечал «эстет» Суворин на следующее чеховское письмо: «Нехорошо быть врачом… Девочка с червями в ухе, поносы, рвоты, сифилис — тьфу!! Сладкие звуки и поэзия, где вы?» (2 августа 1893 г.).

Выпускник Московского университета, имеющий диплом врача, мог в дальнейшем сделать ученую или административную карьеру, заняться частной практикой. Или, наконец, работать безвозмездно — эту беспокойную и неблагодарную судьбу набрал для себя Чехов: «Я опять участковый врач и опять ловлю за хвост холеру, лечу амбулаторных, посещаю пункты… Не имею нрава выехать из дому даже на два дня» (Н. А. Лейкину, 4 августа 1893 г.).

Медицина и врачевание не приносили Чехову никакого дохода; принадлежа, как сказано в факультетском обещании, и «сословию врачей», он стоял вне всяких административных категорий, 19 занимая в этом сословии ту совершенно особенную вакансию, которая определяется словами «Доктор Чехов». «По деревне я прохожу не часто, и бабы встречают меня приветливо и ласково, как юродивого. Каждая наперерыв старается проводить, предостеречь насчет канавы, посетовать на грязь или отогнать собаку» (А. С. Суворину, 18 апреля 1895 г.). Трудно назвать писателя, который обладал бы столь полноценным знанием жизни, как он; сложнейшую из проблем нашей литературы — проблему народа — он решал совсем не так, как решал ее, например, Лев Толстой, и в своем общении с людьми из народа в толстовстве никакой нужды не испытывал.

Понятно, почему Лев Толстой, погруженный в религиозно-философские искания и теории, не находил в чеховском творчестве мировоззрения и цели: Чехов был человеком науки, Толстой же — человеком вероучения. «Черт бы побрал философию великих мира сего!» — воскликнул Чехов в одном из писем, упомянув при этом Толстого, который «ругает докторов мерзавцами и невежничает с великими вопросами» (А. С. Суворину, 8 сентября 1891 г.).

Среди современников было мало людей, которые понимали, что Чехов — прежде всего естествоиспытатель огромных знаний, аналитик, с глазами, обостренными до силы микроскопа.

8

«У нас задача общая и понятная: думать, иметь голову на плечах… Что не мы, то против нас».

Ал. П. Чехову, 20-е числа февраля 1883

В письмах, с которыми обращались к Чехову разные по характеру люди, звучала общая тема и какая-то единодушная жалоба: на безвременье, на «нервный век», на среду, отнимающую лучшие силы, молодость, жизнь. Поводы были разные: у братьев, Александра и Николая, не сложилась судьба, они заливали горе вином и требовали утешений и понимания; совсем другое беспокоило А. Н. Плещеева, не находившего в текущем дне идеалов своей молодости; о «нервном веке» писал А. С. Суворин, нападавший в своей газете на бунтующую студенческую молодежь; наконец, О. Л. Книппер (и не одна она) спрашивала о смысле жизни… Чехов отшучивался. «… Будьте веселы, смотрите на жизнь не так замысловато… Да и заслуживает ли она, жизнь, которой мы не знаем, всех мучительных размышлений, на которых 20 изнашиваются наши российские умы, — это еще вопрос», — сказано в одном из последних его писем (Л. А. Авиловой, 14 февраля 1904 г.).

В суждениях о русской жизни 80-х и 90-х годов Чехов был очень далек от пессимизма: «… надо быть объективным, насколько возможно справедливым. Если теперь похороню, если настоящее несимпатично, то прошлое было просто гадко» (И. Л. Леонтьеву-Щеглову, 20 января 1899 г.). Чувство истории было развито у него необыкновенно сильно и, по-видимому, составляло основу художественной его одаренности. Недавнее прошлое — крепостническая Россия — было и его личным прошлым: в письмах разным корреспондентам он часто вспоминал, что его отец и дед были крепостные. И, ясно понимая неустойчивость, переходность сегодняшнего дня русской жизни, он с огромным доверием смотрел в будущее — редкое сочетание черт, свойственное лишь очень большим художникам. Чехов глубоко чувствовал поэзию древнерусской книги — вообще древнего предания, стародавнего слова; советовал Суворину издать «Повесть временных лет», «Поучение» Владимира Мономаха, «Слово о полку Игореве». И в то же время у него нет исторических аллюзий или же идеализации прошлого, шла ли речь о крестьянской общине или об идеалах 60-х годов, как понимали их тогдашние публицисты. «… Меня не удивишь мужицкими добродетелями, — писал он о толстовстве. — Я с детства уверовал в прогресс и не мог не уверовать, так как разница между временем, когда меня драли, и временем, когда перестали драть, была страшная» (А. С. Суворину, 27 марта 1894 г.).

В письмах 80-х и 90-х годов Чехов много говорил о науке, о научном мышлении («способ мышления»), об отличиях мысли зоолога или врача от публицистического высказывания, которое может быть и ярким, и своеобразным, но научным в строгом смысле этого слова не является. Эти чеховские письма долгое время не привлекали внимания, в то время как они-то и объясняют важнейшие черты в мировоззрении и общественной позиции Чехова. Он был дальновиднее большинства тогдашних философов и публицистов уже просто потому, что лучше, чем они, понимал неизбежность научно-технического переворота: «Естественные науки делают теперь чудеса, и они могут двинуться, как Мамай, на публику и покорить ее своею массою, грандиозностью» (А. С. Суворину, 27 марта 1894 г.).

Русская наука тех времен в очень большой мере была наукой будущего: никакого практического смысла не имели и мало кому были тогда понятны геометрия Н. Лобачевского, тем более — космические теории К. Циолковского, как, впрочем, и периодическая 21 система Д. Менделеева, который говорил, что топить печи ассигнациями выгоднее, чем нефтью; его слова казались тогда, конечно, парадоксом ученого чудака.

Между тем Чехов уже заметил, что «молодежь не идет и литературу, потому что лучшая ее часть теперь работает… на фабриках, в промышленных учреждениях; вся она ушла в индустрию, которая делает теперь громадные успехи»6*. Он сильно опережал свое время, критики понимали его так же плохо, как, например, «чистый» музыковед плохо понимает «чистого» физиолога или математика. Так возникла проблема мировоззрения, которого, как полагали современники, у Чехова попросту не было. «На нет и суда нет», — писал ему Н. К. Михайловский, столкнувшийся с явлением, которое должно было представляться ему совершенно невозможным даже теоретически: большой талант без ясной программы, без «общей идеи» и традиционного миросозерцания. Да, Чехов не выступал в печати как публицист, у него нет ни «Дневника писателя», ни философских трактатов, ни даже предисловий или послесловий к сборникам. Все, что он хотел сказать о мировоззрении, выразилось в творчестве (часто — от лица персонажей, с которыми он себя не отождествлял) и с большой искренностью — в письмах, возрождавших древнейшие жанры философского рассуждения — афоризм, отрывок, фрагмент.

В отрицании шаблонов, в оценке идей и идеалов своего времени Чехов был очень последователен, и здесь важна переписка в целом: важно знать, кому именно он писал об идейности или мировоззрении, поскольку в лексиконе Н. К. Михайловского, А. С. Суворина, А. Н. Плещеева слова «идея» или «идеал» имели далеко не одинаковый смысл. Одно предположение, что Чехов может сочувствовать программе «Нового времени», приводило в негодование Н. К. Михайловского: «Не индифферентны Ваши рассказы в “Новом времени”, — они прямо служат злу». В свой черед столь разные люди, как Л. Н. Плещеев и А. С. Суворин, в одинаковых словах упрекали Чехова за тот же общественный индифферентизм, за отсутствие цели, за равнодушие к добру и злу, хотя и добро, и зло каждый из них понимал, конечно, по-своему…

Шли восьмидесятые и девяностые годы. Шло время, о котором В. И. Ленин писал: «… в России не было эпохи, про которую бы до такой степени можно было сказать: “наступила очередь мысли и разума”…»7*

22 Чехов не был одинок в сознании того, что российская действительность конца века не исчерпывалась насущным, но была заключена в нем в виде подспудного, еще не высказанного будущего слова, — так понимал вещи и Достоевский. По Чехов, быть может, ясное видел неизбежность надвигающихся перемен, с большим недоверием относился к современным ому партиям и течениям политической мысли: «Я не либерал, не консерватор, не постепеновец, де монах, не индифферентист» (А. Н. Плещееву, 4 октября 1888 г.). В отличие от старших своих современников, он не считал, что литература должна принимать на себя решение всех общественных проблем: «Дурно, если художник берется за то, чего не понимает. Для специальных вопросов существуют у нас специалисты; их дело судить об общине, о судьбах капитала…» (А. С. Суворину, 27 октября 1888 г.). Эту чеховскую мысль понимали особенно плохо — слишком уж далеко она опережала свой век. Целый век русская литература была энциклопедией и учебником жизни, и непонятно было, какой еще нужен учебник, какая наука может ее заменить. В тогдашней России мало знали и не ценили естественников, математиков, геологов; «все эти русские мореплаватели, химики, физики, механики, сельские хозяева — популярны ли они?» — писал Чехов в рассказе «Пассажир 1-го класса», который появился в «Новом времени» еще в 1886 году. И в самом деле, кто в России тех лет не знал Мачтета, Шеллера-Михайлова или тем более Надсона и, напротив, кто знал Яблочкова, Лебедева, самого Циолковского?

Чеховская «свобода от партий данной минуты» в глазах В. Г. Короленко была огромным преимуществом, в глазах же Льва Толстого — огромным изъяном, имевшим, однако, историческую параллель в свободолюбивом язычестве Пушкина: «Содержания же, как у Пушкина, нет»8*.

Ни в характере Чехова, ни в одном написанном его рукой слове, ни во всей его жизни нет и тени того, что веками портило кровь человеческую, на чем стояли сила и власть, — ничего похожего на верноподданничество; и если в нашем языке есть слово, которым можно обозначить все, что он глубоко презирал, о чем открыто говорил «я ненавижу», то это пушкинское слово «чернь». Ему по меньше, чем Пушкину, была ненавистна «светская» чернь: «Зачем, зачем Морозов… пускает к себе аристократов? Ведь они… выйдя от него, хохочут над ним, как над якутом, я бы этих скотов палкой гнал» (О. Л. Книппер, 13 февраля 1902 г.); «Перед отъездом графа Орлова-Давыдова я виделся с его женой. Громадные бриллианты в ушах, турнюр и неуменье 23 держать себя… хочется сгрубить зря» (А. С. Суворину, 16 августа 1892 г.); «Что касается великой княгини, то передай ей, что быть у нее я не могу и никогда она меня не увидит…» — сказано в одном из поздних писем (О. Л. Книппер, 2 мая 1901 г.). Таким же клеймом отмечены в его письмах ложь и насилие во всех их видах, фарисейство, тупоумие и произвол, царившие не только в канцеляриях, управах и тюрьмах, но и в официальной науке, литературе, среди молодежи, которая «вяло и лениво протестует, скоро понижает голос, скоро соглашается» (А. С. Суворину, 29 марта 1890 г.), среди интеллигенции: «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, историчную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр» (И. И. Орлову, 22 февраля 1899 г.).

9

«… Рад я, что встретился с Вами, страшно рад! Вы, кажется, первый свободный и ничему не поклоняющийся человек, которого я видел».

М. Горький — Чехову,
22 – 23 апреля 1899

Переписка Чехова с М. Горьким, небольшая по объему и непродолжительная, имеет особенное значение. Уходил в прошлое XIX век, творчество Чехова воспринималось как завершающая глава классической русской литературы: в статье «По поводу нового рассказа А. П. Чехова “В овраге”» (1899) Горький заметил, что русский литературный язык создали Пушкин, Тургенев и Чехов.

Наступали новые времена, и в творчестве Горького Чехов находил новые, пиком еще не тронутые типы и образы, новые темы, каких не знало предшествующее столетие. «Когда я читал “Мещан”, то роль Нила казалась мне центральной. Это не мужик, не мастеровой, а новый человек…» (К. С. Станиславскому, 20 января 1902 г.).

В переписке с Горьким Чехов охотнее, чем с кем бы то ни было, обсуждал события общественной жизни России, которые становились все более неотложными и острыми на рубеже столетий. «Академический инцидент», когда Чехов сложил с себя почетное звание в знак протеста против жандармского вмешательства в дела Академии наук, — яркое, но далеко не 24 единственное свидетельство независимости и личного мужества Чехова.

В эту пору он много думал и писал о молодежи и студенческих волнениях, о которых знал, в частности, из подробных писем Горького: «А студентики — милые люди, славные люди. Лучшие люди в эти дни, ибо бесстрашно идут, дабы победить или погибнуть. Погибнут или победят — не важно, важна драка, ибо драка — жизнь. Хорошо живется!» (конец марта 1901 г.).

К концу жизни политические взгляды Чехова становились все определеннее, он серьезно, озабоченно думал о будущем России, быть может, не без влияния горьковского бунтарства понимая неотвратимость, близость перемен.

Письма Горького к Чехову, особенно 1898 – 1899 годов, написаны человеком действительно очень еще молодым, широким и щедрым в выражении своих привязанностей и антипатий. Своеобразные объяснении в любви Чехов принимал с такой же серьезностью, пониманием и тактом, с каким прочитал следующие строки в январском письмо 1899 года: «… рельс подо мной нет, я свежо чувствую и не слабо, думать же — не умею, — впереди ждет меня крушение». Чехов ответил тогда письмом, в котором определил первоистоки творчества, его основной стимул — искание жизненного пути: «Ваши строки насчет паровоза, рельсов и носа, въехавшего в землю, очень мило, но несправедливо. Врезываются в землю носами не оттого, что пишут; наоборот, пишут оттого, что врезываются носами и что идти дальше некуда».

Видя в Горьком писателя нового, младшего поколения («Горький моложе нас с тобой, у него своя жизнь…» — заметил он в письме к Вл. И. Немировичу-Данченко 2 ноября 1903 г.), Чехов с большим интересом воспринимал литературно-критические замечания, для которых находилось место едва ли не в каждом горьковском письме (Горький редко ограничивался частными замечаниями или неопределенными похвалами, стремясь к обобщенным суждениям). «… “Дядя Ваня” и “Чайка” — новый род драматического искусства, в котором реализм возвышается до одухотворенного и глубоко продуманного символа» (А. П. Чехову, декабрь 1898 г.), — вот одно из определений, ставших классическими, как и определения жанрового своеобразия чеховских пьес («лирические комедии»), быть может не до конца еще прокомментированные и уясненные.

Есть какая-то непреодолимая словарная трудность, не позволяющая назвать Чехова «учителем» Горького — так ненавязчиво высказывал он свои критические замечания, часто весьма суровые. Не вполне верно было бы сказать, что Чехов делился с Горьким 25 «творческим опытом». Он писал 3 января 1899 года: «… красочность и выразительность в описаниях природы достигаются только простотой, такими простыми фразами, как “зашло солнце”, “стало темно”, “пошел дождь”…»

Все эти определения, отражающие высокую стилистическую простоту чеховской прозы, были уместны только в контексте этой прозы и не годились для других писателей, с ярким, приподнятым или романтическим стилем, в частности и для Горького.

В молодые свои годы Горький вынашивал мысль о народных чтениях, народном театре — мысль, которую Чехов не одобрил, заметив в письмо к Вл. И. Немировичу-Данченко: «… и народные театры, и народная литература — все это глупость, все это народная карамель. Надо не Гоголя опускать до народа, а народ поднимать к Гоголю» (2 ноября 1903 г.).

В репертуаре Московского Художественного театра пьесы Горького появились вскоре после пьес Чехова, поэтому МХТ в переписке занял серьезное место. «… Этот театр произвел на меня впечатление солидного, серьезного дела, большого дела», — писал Горький 21 – 22 января 1900 года. Известны замечания Чехова о режиссуре «Мещан» (О. Л. Книппер, 9 февраля 1902 г.) и возмущенное его письмо об отношении цензуры к Горькому: «… в “На дне” нет ничего вредного в каком бы то ни было смысле… А вот суворинский “Вопрос” идет в Петербурге, с Савиной, и с большим успехом. Нечего сказать, милый городок!» (О. Л. Книппер, 5 февраля 1903 г.). Вероятно, Чехов помнил строки о Горьком в письме О. Л. Книппер 21 февраля 1901 года: «Горький спрашивал про тебя. Он… нехорошо выглядит, все, черт побери, ругается на Питер. “Половина людей здесь, говорит, жулики, а половина просто (pardon) — сволочь, есть хорошие, да и те шпионы”».

Чехову были адресованы строки, ставшие впоследствии титульным эпиграфом ко многим и многим работам о МХАТе: «Художественный театр — это так же хорошо и значительно, как Третьяковская галерея, Василий Блаженный и все самое лучшею в Москве. Не любить его — невозможно, не работать для него — преступление — ей-богу!» (первая половина сентябри 1900 г.).

Особое место в переписке Чехова и Горького занимают страницы об издании собрания сочинений Чехова. Право на это издание было продано книгоиздательству А. Ф. Маркса в 1899 году за 75 000 рублей. Уже в 1903 году Маркс получил более 200 000 рублей чистого дохода; выяснилось, что договор был несправедливым, но, как заметил Чехов в письме к жене, тогда «горьковских» 26 гонораров еще не было. В 1901 году Горький попытался добиться пересмотра договора, чтобы издать сочинения Чехова в книгоиздательство «Знание» на условиях честных и гораздо более выгодных. К. П. Пятницкому Горький, увлеченный своими издательскими замыслами, писал: «Мысль об издании его рассказов “Знанием” не дает мне покоя… Заложим жен и детой — но вырвем Чехова из Марксова плена!» (9 – 10 августа 1901 г.).

Но Чехов не стал судиться с книгоиздательством, не считая для себя этот суд нравственно возможным да и нужным. В одном из писем сказано, что приложение к «Ниве» опошлило его книги как товар.

В переписке с Чеховым был затронут еще один вопрос, занимавший некоторое время молодого Горького. В начале октября 1900 года он писал: «А еще я чувствую, что люди глупы. Им нужен бог, чтобы жить было легче. А они отвергают его и смеются над теми, которые утверждают… Нужен бог, Антон Павлович, как Вы думаете?»

Ответ Чехова не сохранился, но по целому ряду писем к другим лицам нетрудно понять, что к идеям «богостроительства» или «богоискательства» он относился резко отрицательно (С. П. Дягилеву, 30 декабря 1902 г.).

10

«… Я благодарю небо, что, плывя по житейскому морю, я наконец попал на такой чудесный остров, как Художественный театр».

А. Л. Вишневскому, 3 ноября 1899

Среди крупнейших деятелей русского театра 80 – 90-х годов, с которыми Чехов сохранял дружбу и переписывался, были К. С. Станиславский и Вл. И. Немирович-Данченко, В. Ф. Комиссаржевская, А. И. Сумбатов-Южин, Л. А. Сулержицкий. О жизни русской сцены и необходимости театральных реформ он писал старшему брату Ал. П. Чехову, И. Л. Леонтьеву-Щеглову, А. С. Суворину и многим другим.

Увлечение театром началось еще в гимназические годы, и впоследствии, когда Чехову случалось бывать в провинциальных театрах, он вспоминал таганрогскую галерку и юность. В ту пору он не только заслушивался итальянской оперой и не пропускал спектаклей с участием выдающихся русских и зарубежных 27 драматических артистов, гастролировавших в Таганроге, — он я сам играл в домашнем театре, сочинял водевили и драмы. «… Театр давал мне когда-то много хорошего… Прежде для меня не было большего наслаждения, как сидеть в театре…» — писал он Суворину 13 (25) марта 1898 года.

Поставив на сценах Москвы и Петербурга несколько водевилей, «Иванова», Чехов ясно понял, насколько устарел традиционный театр со своими мизансценами, условными штампами актерской игры и старомодной режиссурой: «Современный театр — это сыпь, дурная болезнь городов. Надо гнать эту болезнь метлой… Вы станете спорить со мной и говорить старую фразу: театр школа, он воспитывает и проч. … А я Вам на это скажу… что теперешний театр не выше толпы…» (И. Л. Леонтьеву-Щеглову, 7 ноября 1888 г.).

После неудачной премьеры «Чайки» Чехов писал многим своим друзьям — иногда с юмором, но чаще серьезно — о том, что на сцене ему не везет, что драматурга из него не получится: «В театре мне так не везет, так не везет, что если бы я женился на актрисе, то у нас наверное родился бы орангутанг или дикобраз» (Е. М. Шавровой, 26 декабря 1898 г.). Театр уже не был школой или «вторым московским университетом», как называли в свое время Малый театр; он становился зрелищным предприятием не слишком высокой пробы. Суворин думал, что в деградации русского театра повинна публика; возражая ому, Чехов писал 7 ноября 1888 года: «В скверности наших театров виновата не публика. Публика всегда и везде одинакова: умна и глупа, сердечна и безжалостна — смотря по настроению». Временами он собирался распрощаться с театром навсегда. В марте 1898 года он заметил в письме к Суворину: «Вы привязались к театру, а я ухожу от него, по-видимому, все дальше и дальше… И актеров не люблю».

Между тем в Москве К. С. Станиславский и Вл. И. Немирович-Данченко уже собрали труппу молодых актеров и актрис, чтобы основать новый театр. Вначале его решено было назвать «художественно-общедоступным», но воспротивился Чехов, заметивший в письме к Вл. И. Немировичу-Данченко; «Художественный театр — это хорошее название, так бы и оставить следовало. А Художественно-общедоступный — это нехорошо звучит, как-то трехполенно» (6 января 1899 г.).

Так и осталось, как хотел Чехов, — МХТ, впоследствии — МХАТ.

Новый театр, нашедший свою основу в строгом реализме и своеобразной национально-русской символике чеховской драматургии, представлялся самому Чехову театром острых конфликтов 28 и злободневных проблем, без отступлений в историю и колоритную старину; «… ваш театр должен ставить только современные пьесы, только! Вы должны трактовать современную жизнь… какою живет интеллигенция и какая не находит себе трактования в других театрах, за полною их неинтеллигентностью и отчасти бездарностью» (О. Л. Книппер, 28 сентября 1900 г.). Поэтому Чехов так ценил живое слово в драматургии, так настойчиво советовал ставить пьесы М. Горького.

Художественную значительность мхатовских постановок он увидел сразу же: «Малый театр побледнел… даже мейнингенцам далеко до нового Художественного театра» (П. Ф. Иорданову, 15 мая 1899 г.). Тем любопытнее, что режиссерские трактовки его собственных пьес часто вызывали недоумение и недовольство Чехова: он писал, например, что режиссеры МХТ не поняли и даже ни разу внимательно не прочитали «Вишневый сад», поставив его как трагедию, в то время как по замыслу это была комедия.

Недоумения и разногласия могли бы быть гораздо серьезнее, но и в этом случае отношение к театру не изменилось бы, — так чутко откликался Чехов на все театральные неурядицы и промахи, так убежденно писал об искусстве как «области, где нельзя ходить не спотыкаясь». Постоянный успех, считал он, балует и убаюкивает, нужно быть готовым к «широким разочарованиям… и, несмотря ни на что, упрямо, фанатически гнуть свою линию» (О. Л. Книппер, 4 октября 1899 г.). Утверждая необходимость новых форм в искусстве, Чехов высоко ценил реальность, вещность и высокую простоту мхатовских постановок; он едва ли принял бы «новые формы» в трактовках Мейерхольда, который «пытался опровергнуть реалистический театр и построить свой театр на абстрактно-символических основах». В. Э. Мейерхольд, поставив спектакль «33 обморока», внес в чеховские водевили «тяжелый, несвойственный им дух ненависти»9*.

Переписка с режиссерами и актерами МХТ — это история театра в его первом — чеховском — поколении.

Репертуар без Чехова был тогда невозможен, и какой бы успех ни сопутствовал другим драматургам, отечественным и зарубежным, все же: «Ах, Антон, если бы сейчас была твоя пьеса! Отчего это так долго всегда!.. Ждут, ждут без конца, и все только и слышишь кругом: ах, если бы сейчас была пьеса Чехова!» (письмо О. Л. Книппер от 27 февраля 1903 г.).

29 11

«Здравствуйте, последняя страница моей жизни…»

О. Л. Книппер, 17 июня 1899

В 1897 году тяжелые легочные кровотечения, заставившие Чехова лечь в клинику, навсегда подорвали его силы; вскоре умер отец, опустело и было продано Мелихово. Чехов по совету врачей перебрался в Ялту. Начался последний период его жизни, который — это было ясно — не мог продолжаться долго. «… Собирался умирать и хотел привести свои дела хотя бы в кое-какой порядок» — так писал Чехов позднее, объясняя поспешность, с какой заключался договор с книгоиздательством А. Ф. Маркса (О. Л. Книппер, 9 января 1903 г.). «… Разве я мог предполагать, что протяну еще пять лет?..»10*

В ялтинском доме Чехов переживал приступы болезненного одиночества, настолько острые, что юмор и сдержанность временами оставляли его, и в одном из писем он заметил: «Я чувствую, как здесь я не живу, а засыпаю или все ухожу, ухожу куда-то без остановки, бесповоротно, как воздушный шар» (В. Ф. Комиссаржевской, 25 августа 1900 г.). В эту пору в его жизнь вошла Ольга Книппер, актриса только что основанного Художественного театра.

О. Л. Книппер Чехов увидел впервые в 1898 году в роли Ирины в «Царе Федоре»; в 1899 году началась переписка, прорывавшаяся лишь на время коротких встреч. М. Горький, хорошо осведомленный о закулисной жизни театра, в самом начало 1900 года писал в Ялту: «Да, говорят, Вы женитесь на какой-то женщине-артистке с иностранной фамилией». И яснее в следующем письме: «Книппер — дивная артистка, прелестная женщина и большая умница».

В то время Чехов едва ли сколько-нибудь серьезно думал о женитьбе, но молва уже крепко связала его имя с именем Книппер, которая 26 августа 1900 года писала ему: «Вишневский меня почему-то называет “бедной невестой” и при этом громко и значительно хохочет… Санин мне разрешает меньше давать на подписки, т. к. “этой девушке нужны теперь деньги”, говорит он. Ты не понимаешь, на что они все намекают?»

30 Триумфальный успех «Чайки», которая стала символом нового театра и всего живого, «еретически-гениального» в новом русском искусство конца века, привел к тому, что в театре ждали новых пьес и через О. Л. Книппер осведомлялись о планах Чехова и торопили его: «Владимир Иванович спрашивал, когда ты пришлешь пьесу, и все сильно спрашивали, думали, что я привезу верное известие. По разве я могу добиться толку от Антона Чехова? Сам посуди» (7 августа 1900 г.).

Чехов думая тогда о «Трех сестрах», о роли, предназначавшейся О. Л. Книппер. Машу она играла, как сказано в одном на писем, с наслаждением, больше того — открыла в этой роли новые черты своего артистического характера, «уяснила себя самой себе». Не без помощи Чехова, объяснявшего ей, как важно молчать в «Трех сестрах» — или, точное говоря, играть, не произнося ни слова в роли, где вся трагедия несбывшейся жизни ушла в подтекст.

Письма О. Л. Книппер как источник сведений о МХТ и об истории постановок чеховских пьес широко использовались в трудах искусствоведов и театроведов, и в этом смысле они представляют бесценный, незаменимый материал. Но иные страницы в этих письмах должны были иметь для Чехова особенный смысл, о котором О. Л. Книппер, всего вероятнее, даже не подозревала. О постановке «Трех сестер», например, она писала 17 февраля 1903 года: «Выла Ермолова, прислала в уборную каждой сестры чудесные майоликовые вазы с цветами… Была за кулисами, восторгалась игрой, говорит, что только теперь поняла, что такое — наш театр. В 4-м акте, в моей сцене прощания, она ужасно плакала и потом долго стоя аплодировала».

Вспоминал ли Чехов, читая эту страничку, что 22 года тому назад он обращался к Ермоловой со своей первой драмой в надежде на то, что она поставит «Безотцовщину» в свой бенефис? Помнила ли Ермолова двадцатилетнего студента и его драму, в которой были отрывки, наброски и целые сцены, похожие на монологи Андрея, сестер?

Этот театр — новый, чеховский, с крылатым иероглифом Чайки на занавесе — был задуман, казалось, давным-давно; имена, упоминавшиеся в письмах О. Л. Книппер, бывало, возвращали Чехова к давним гимназическим временам: думал ли некогда «двоешник и безобедник» Вишневецкий, что ему придется играть в пьесе Чехова, «другого двоешника и безобедника»? (П. А. Сергеенко, 1 января 1899 г.).

В переписке Чехова и О. Л. Книппер есть какая-то своеобразная драматургия с глубоким и сложным подтекстом: «Хотя твои письма и ласковы, но отчего меня дрожь пробирает, когда 31 я их читаю по несколько раз… Вообще получается чепуха из нашей жизни» (Чехову, 28 августа 1902 г.)

Переписка драматурга и актрисы мало похожа на обычные супружеские письма, в ней невозможно выделить какой-то «семейный» сюжет — не потому, что такого сюжета не было вовсе, но потому, что он, как пьеса на действия, распадается на фрагменты, прерываясь на краткое время свиданий и заполняя целью сезоны разлуки, когда Чехов жил в Ялте, а жена его играла в Москве: «… получил от тебя письмо, в котором ты пишешь, что приедешь к первой неделе поста. Это для того, чтобы уехать в среду на той же неделе в Петербург? О, не мучь меня, моя милая, близкая моя, не пугай! Немирович не пустит тебя, а если и пустит, то непременно схитрит в чем-нибудь, как-нибудь, так что твой выезд из Москвы окажется невозможным, иначе, мол-де, придется театр закрыть. Быть может, я и ошибаюсь, — но знаю!» (23 января 1902 г.).

О. Л. Книппер настолько сжилась со своими сценическими образами, с гримом и декорациями, что временами вполне серьезно надеялась скрасить ялтинское одиночество Чехова с помощью театрального реквизита; в письме 30 декабря 1901 года она предлагала навесить за окнами ялтинского дома декорации Москвы, «какою места ты желаешь… чтобы тебе было приятно выглянуть из окна».

Чехов и его жена были людьми особенными, единственными в своем роде, они — люди редкой и прекрасной судьбы, дело не только в их одаренности, в том месте, какое им обоим — ему и ей — суждено было занять в истории русского искусства; тут важна приверженность к своему делу, определявшая и характеры этих людей, и образ их жизни: у Чехова — затворничество! писательского труда, у Книппер — сцена, спектакли, кулисы и репетиции…

И Чехов, конечно, хорошо видел эти различия, когда задолго до венчания отклонял объяснения и длинные разговоры — «с серьезными лицами, с серьезными последствиями… Если мы теперь не вместе, то виноваты в этом не я и не ты, а бос, вложивший в меня бацилл, а в тебя любовь к искусству» (27 сентября 1900 г.).

Поэтому такое странное впечатление производят и запоздалые упреки, адресованные О. Л. Книппер (зачем не оставила сцену), и целые страницы, обеляющие ее. Приходится, помимо всего прочего, помнить о том, что Чехов в эту пору был смертельно болен и знал об этом так же хорошо, как и о том, что его болезнь небезопасна для окружающих. И кроме того, Чехов, лучше других понимавший различие между обыденной жизнью 32 и поэтической жизнью на сцене, не мог разрешить О. Л. Книппер бросить театр.

Отношения Книппер и Чехова продолжались недолго, около пяти лет, супружество их длилось того меньше, три года. За это время они написали друг другу сотни и сотни писем (издание их переписки, впрочем неполное, занимает три тома). Это очень разные по стилю письма очень разных людей: «Ты человек сильный, а я ничтожный совершенно и слабый. Ты все можешь переносить молча, у тебя никогда нет потребности поделиться», — писала она (28 августа 1902 г.). У нее эта потребность была, ей хотелось и поговорить, и душу отвести, и утешиться; Чехов же ценил сосредоточенность, был немногословен, писал охотнее, чем говорил, о своей работе не умел говорить совершенно.

Он, написавший десятки рассказов и повестей о семейной жизни — и ранних, юмористических, которые должны были смешить читателя и все же каким-то непонятным образом наводили его на невеселые мысли, и поздних, таких, как «Жена», «Черный монах», «Три года», «Дама с собачкой», конечно, предвидел, какую душевную смуту вызовет столь своеобразная семейная жизнь, и не желал этой смуты — ни для себя, ни тем более для О. Л. Книппер. Да и у нее временами бывали тревожные предчувствия и тяжелые мысли: «Это будет ужасно, если я когда-нибудь взгляну на себя и на свою жизнь иными глазами, чем, может быть, теперь. Может, я казнить себя буду…» (12 января 1902 г.). Она писала о себе: «мифическая жена»; в 1903 году она переживала какой-то острый душевный конфликт, отразившийся в ее письмах, полных раскаяния и того недоумения перед будущим, которое, кажется, не оставляло ее после венчания ни на день: «Раз я на сцене, я должна была оставаться одинокой и не мучить никого» (13 марта 1903 г.). Чехов терпел и отшучивался — 5 февраля 1903 года писал, например: «Значит, ты меня уже бросила? Уже не любишь? Если так, то напиши, и я вышлю тебе твои сорочки, которые лежат у меня в шкафу, а ты вышли мне калоши мои глубокие. Если же не разлюбила, то пусть все остается по-старому».

24 января 1903 года он написал жене о молодости, которая пройдет через два-три года («если только ее можно назвать еще молодостью»), о том, что надо торопиться, чтобы вышло что-нибудь; слова в этом письме — «нам с тобой осталось немного пожить» — оказались вещими, потому что жить Чехову в самом деле оставалось немногим более года.

33 12

«… Я люблю получать от Вас письма… столько в них всегда меткого остроумия, так хороши все Ваши характеристики людей и вещей, что их читаешь как талантливое литературное произведение…»

А. П. Плещеев — Чехову, 15 июля 1888

В одном из писем к А. Н. Плещееву, рассказывая о запоздалой весне, Чехов заметил: «Холодно чертовски, а ведь бедные птицы уже летят в Россию!.. Войдите Вы в положение коростеля, который всю дорогу не летит, а идет пешком, или дикого гуся, отдающегося живьем в руки человека, чтобы только не замерзнуть… Тяжело жить на этом свете!» (6 марта 1888 г.).

Трудно, чаще всего невозможно уловить, чем эпистолярный стиль отличается от повествовательного стиля Чехова. И мало сказать, что его письма «не уступают» художественной прозе.

Словарь Чехова прост, слово «труд» в нем уместнее, чем «творчество», архаизмы высокого стиля, затертые в журнальной критике и учебниках российской словесности, возможны здесь разве что в иронических перефразировках. Он часто выделял «высокое» слово, подчеркивая его стилистическую неуместность: «Значит, Вы “бедная писательница”? Ах, очень рад. Вы можете теперь Ваше писательство называть так: “тернистый путь”» (Е. М. Шавровой, 11 марта 1891 г.).

Но в письмах есть страницы, соотнесенные со всем художественным богатством русской литературы. Рассказывая Суворину о местах, где он провел лето 1888 года, Чехов, конечно, не имел в виду создание поэтического пейзажа — писал обычное очередное письмо. Получилась же прекрасная, сложная страница, в которой личный тон эпистолярного рассказа: («Нанял я дачу заглазно, наугад… Река широка, глубока, изобильна островами, рыбой и раками, берега красивы, зелени много…») пробуждает множество непроизвольных припоминаний, непрерывно меняющих стилевую окраску: «Природа и жизнь построены по тому самому шаблону, который теперь так устарел и бракуется в редакциях…» (профессиональная редакторская стилистика и газетный жаргон, но вместе с тем — пародийное переосмысление поэтического шаблона); «не говоря уж о соловьях, которые поют день и ночь… о старых запущенных садах, о забитых наглухо, очень поэтичных и грустных усадьбах, в которых живут души красивых женщин» (конечно, Тургенев, но и полузабытый романс, приглушенный, как будто выцветший стиль «старых, но еще недопетых 34 песен»); «не говоря уж о старых, дышащих на ладан лакеях-крепостниках» (все еще тургеневская старина, но в предчувствии образов «Вишневого сада»); «недалеко от меня имеется даже такой заезженный шаблон, как водяная мельница… с мельником и его дочкой, которая всегда сидит у окна и, по-видимому, чего-то ждет» (Пушкин, музыкальные отголоски Даргомыжского); заключительные строки особенно важны: «Все, что я теперь вижу и слышу, мне кажется, давно уже знакомо мне по старинным повестям и сказкам». Быть может, это было состязание в начитанности, памяти, вкусе, — в каждой строке звучит стилистическое эхо предшествующих поколений, и каждое слово, как пушкинский магический кристалл, хранит за своими прозрачными гранями живой поэтический образ. И, кроме того, чувство душевной свободы, все той же — пушкинской в своих истоках — свободной дали творчества: «… мне кажется… я получил право жить на пространстве, которому не видно конца» (30 мая 1888 г.).

Художник, не упустивший из виду ни одного из тех противоречий, из которых соткана человеческая жизнь, Чехов и в письмах был противоречив. Убеждал, например, Суворина, что от природы он ленив и неусидчив, но когда с ним соглашались, тотчас же возражал: «Вы пишете, что мой идеал — лень. Нет, не лень. Я презираю лень, как презираю слабость и вялость душевных движений» (7 апреля 1897 г.).

Если Чехова понимать буквально, он и письма писал от безделья: «… жду весны, когда бы мне опять можно было бездельничать… писать длинные письма…» (И. Л. Леонтьеву-Щеглову, 14 сентября 1888 г.).

Можно подумать, что писем было так много потому, что в те времена не было современных скорых путей сообщения, не было телефонов. Но суть не в том: Чехов был общителен в переписке, но в общении молчалив — будто не доверял произнесенному слову, мимолетному, суетному и поспешному. А письма он любил, любил посылать их и получать и раскладывать в конце каждого года по алфавиту. Нет материала, в котором жизнь отпечатывалась бы так навечно и глубоко, как в рукописном слове, которое создается без всяких технических сложностей; нет ничего проще чеховской ручки с пером № 86 и труднее советов, которые он давал своим литературным собратьям…

В 1889 году И. А. Гончаров напечатал в «Вестнике Европы» статью «Нарушение воли», затронув проблему, не вполне уясненную и в наши дни: можно ли публиковать пусть старые, но все же личные, не предназначенные для печати письма или же это, как сказал Гончаров, нарушение воли? Чехов смотрел на вещи спокойнее и веселее: «Так как это письмо, по всей вероятности, 35 после моей смерти будет напечатано в сборнике моих писем, то прошу Вас вставить в него несколько каламбуров и изречений», — писал они И. Л. Леонтьеву-Щеглову в декабре 1887 года. Но известно также вполне серьезное его замечание о гончаровском «Нарушении воли»: «… не понимаю, почему ее нарушать нельзя» (А. Н. Плещееву, 14 мая 1889 г.).

Готовя в свое время издание писем брата, М. П. Чехова хотела, чтобы предисловие к ним написал И. А. Бунин. Он ответил, что в статье, хотя бы и очень пространной, невозможно осветить столь значительный и разнообразный материал. Бунин задумывал книгу о Чехове, работал над ней более 30 лет, но завершить свой труд не успел.

Общественная и личная жизнь Чехова, отношения с писателями (среди них старшим был Л. Н. Толстой, а младшими — Андреев, Куприн, Бунин и Горький), отзывы о сотнях прочитанных книг, врачебная практика, путешествие на Сахалин, история работы над собственными рассказами и повестями, над «Чайкой» и «Вишневым садом», история жизни, такой недолгой и такой содержательной, что, кажется, ни один день не был истрачен впустую, ни один час не прошел бесследно и зря, — все отразилось в письмах.

«Я по уши ушел в чернильницу, прирос к литературе, как шишка…» — писал он Ф. О. Шехтелю 19 апреля 1893 года. Кажется, чтобы написать все, что вошло теперь в тридцатитомное собрание сочинений, нужно было и впрямь «уйти в чернильницу», годами не отрываться от письменного стола.

В письмах Чехова остался след непрерывного усилия духа, обретающего в победе над собой все большую смелость и свободу, одиноко и мужественно противостоящего на только влиянию среды, но, кажется, законам самой природы: «… я лично даже смерти и слепоты не боюсь» (А. С. Суворину, 25 ноября 1892 г.). Не смирение и покорность чувствуются в этом, а скорее гордость, и ее, конечно, сочли бы непомерной, если бы не было доказано так ясно и так спокойно, что татарщина, крепостничество, рабская кровь и мещанская плоть не так сильны в человеке, как чувство свободы, труд и талант: «Тут нужны беспрерывный дневной и ночной труд, вечное чтение, штудировка, воля… Тут дорог каждый час…» (Н. П. Чехову, март 1886 г.).

Содержательность и душевное тепло чеховских писем напоминают о высокой ценности человеческой жизни. Не поддаваться судьбе, не растворять себя в будничном течении дел и забот, когда день прошел — и с плеч долой; чем бы ни занимался человек и что бы он ни создавал, он создает свою судьбу и самого себя.

М. Громов

36 ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ

Полная переписка А. П. Чехова включает почти четыре с половиной тысячи его писем и около десяти тысяч корреспонденции разных лиц.

При жизни Чехова в печати появилось лишь несколько его писем, имевших общественное значение; письма к Чехову не публиковались совсем. Но уже в 1904 году, когда одно за другим стали печататься воспоминания, мемуаристы прибегали к письмам как к самому ценному и наиболее достоверному источнику сведений о Чехове и его отношениях с широким кругом современников.

В первый же сборник, посвященный Чехову, вошло 72 письма («На памятник Чехову. Стихи и проза». СПб., 1906). В 1910 году возник вопрос о печатании собрания чеховских писем, и родственники писателя обратились через газету «Русские ведомости» ко всем лицам, располагающим письмами, с просьбой прислать их М. П. Чеховой для снятия копий. Многие корреспонденты Чехова откликнулись; эти копии, сделанные более семидесяти лет тому назад, сохранились до наших дней. В 1912 – 1918 годах вышло в свет шеститомное издание «Письма А. П. Чехова» под редакцией М. П. Чеховой и с биографическими очерками М. П. Чехова, причем первые три тома тогда его были повторены с исправлениями и дополнениями.

В 1914 году появились первые публикации писем к Чехову. Московское Книгоиздательство писателей второй сборник «Слово» посвятило Чехову; здесь были напечатаны (неполно) письма Д. В. Григоровича, Н. К. Михайловского, А. Н. Плещеева. В дальнейшем письма Чехова и к нему входили в состав разных сборников. Наиболее значительные из них: «А. П. Чехов и В. Г. Короленко. Переписка». Ред. Н. К. Пиксанова. Коммент. Л. М. Фридкеса. М., 1923; «Письма А. П. Чехова к О. Л. Книппер». Берлин, 1924; двухтомник переписки с О. Л. Книппер, изданный в 1934 – 1936 годах с примечаниями А. Б. Дермаца; «М. Горький и А. Чехов. 37 Переписка, Статьи. Высказывания». Ред. С. Д. Балухатого. Коммент. К. М. Виноградовой и Н. И. Гитович. Л., 1937 (впоследствии, в 1951 г., сборник повторялся, с изменениями и дополнениями); «Записки отдела рукописей Гос. биб-ки СССР им. В. И. Ленина», вып. 1, 6, 8, 16, 17 и 21. М., 1938 – 1959; «Письма А. П. Чехову его брата Александра Чехова». Подготовка текста, вступит. статья и коммент. И. С. Ежова. М., 1939.

В 20-томном издании Полного собрания сочинений и писем А. П. Чехова, выпущенном Гослитиздатом в 1944 – 1951 годах, письма составили восемь томов. Сюда вошли все найденные к тому времени письма Чехова (4195), но письма корреспондентов, в силу ограниченного объема комментария, не печатались вовсе или помещались в кратких выдержках. Значительное дополнение к публикации переписки Чехова дал том 68-й «Литературного наследства», выпущенный к столетнему юбилею писателя, в 1960 году.

В 1974 году вышел первый том нового, академического издания Полного собрания сочинений и писем А. П. Чехова в 30-ти томах, где письма составили 12 томов (т. 12 – 1983). Здесь все письма Чехова были заново сверены с подлинниками, уточнены даты, а в комментариях широко использованы цитаты из писем корреспондентов. Письма Чехова, включенные в настоящий двухтомник, печатаются по этому изданию. Письма к Чехову — по автографам, даже если ранее они появлялись в печати.

Отобрать материал из громадной и чрезвычайно богатой переписки было нелегко. Взято наиболее значительное и существенное с историко-литературной точки зрения, то есть письма, характеризующие развитие творческой личности Чехова, основные моменты его биографии, его отношения с выдающимися современниками, его роль в развитии русской культуры.

Как и в изданной ранее (1982) «Переписке А. С. Пушкина», переписка с каждым из корреспондентов составляет единый раздел. К сожалению, не сохранились письма Чехова к некоторым лицам, переписка с которыми чрезвычайно существенна. В этом случае печатаются письма корреспондентов (И. И. Левитан, Н. К. Михайловский). Поневоле односторонней оказывается переписка с А. С. Сувориным (после смерти Чехова адресат взял у сестры писателя свои письма и, вероятно, уничтожил их).

Каждый раздел начинается вступительной заметкой, характеризующей отношения Чехова с адресатом и, по возможности, их переписку в целом. Каждое письмо сопровождается комментарием, где указаны сведения об основных публикациях и даны реально-исторические пояснения. Характеристики встречающихся в тексте имен, как правило, отнесены в аннотированный указатель, завершающий второй том.

38 Письма, вошедшие в издание, даются полностью. Необходимые в редких случаях купюры (слова, неудобные для печати) обозначены в тексте точками в угловых скобках. Слова, написанные в оригинале сокращенно, в основном — полностью раскрыты, без скобок. Зачеркнутые слова и отрывки, если они нужны для контекста письма, печатаются в квадратных скобках. Подстрочные примечания, принадлежащие авторам писем, оговариваются. Редакторская дата и место написания письма печатаются курсивом. Даты приводятся по старому стилю; в письмах, отправленных из-за границы, дается двойная датировка. Обоснования дат содержатся в комментариях лишь в тех случаях, когда они впервые сделаны или изменены в настоящем издании.

Тексты и комментарии подготовили:

М. П. Громов — переписка с Ал. П. Чеховым, Н. А. Лейкиным, И. И. Левитаном, А. С. Сувориным, Д. В. Григоровичем, В. Г. Короленко, А. Н. Плещеевым, Л. А. Авиловой;

А. М. Долотова — переписка с Н. К. Михайловским, Я. П. Полонским, П. М. Свободиным, В. М. Лавровым, А. Ф. Кони, П. И. Чайковским, Л. С. Мизиновой, И. Н. Потапенко, Т. Л. Щепкиной-Куперник;

В. В. Катаев — переписка с В. Ф. Комиссаржевской, А. И. Южиным, Вл. И. Немировичем-Данченко, К. С. Станиславским, О. Л. Книппер, А. М. Горьким, И. А. Буниным, А. И. Куприным, С. П. Дягилевым.

СПИСОК УСЛОВНЫХ СОКРАЩЕНИЙ,
ПРИНЯТЫХ В КОММЕНТАРИЯХ

Акад. — А. П. Чехов. Полное собрание сочинений и писем в 30-ти томах. Письма. Т. 1 – 12. М., «Наука», 1974 – 1983.

Акад., Соч. — А. П. Чехов. Полное собрание сочинений и писем в 30-ти томах. Сочинения. Т. 1 – 18. М., «Наука», 1974 – 1982.

Балабанович — Е. Балабанович. Чехов и Чайковский. «Московский рабочий», 1970.

Вокруг Чехова — М. П. Чехов. Вокруг Чехова. Встречи и впечатления. Е. М. Чехова. Воспоминания. М., «Художественная литература», 1981.

ГБЛ — Отдел рукописей Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина.

Горький — М. Горький. Собрание сочинений в 30-ти томах. М., Гослитиздат, 1949 – 1956.

Горький и Чехов — «М. Горький и А. Чехов. Сборник материалов. Переписка. Статьи. Высказывания». М., Гослитиздат, 1951.

ДМЧ — Дом-музей А. П. Чехова в Ялте.

39 Ежегодник МХТ — «Ежегодник Московского Художественного театра. 1944», т. 1. М., «Искусство», 1946.

Записки ГБЛ — «Записки Отдела рукописей Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина». Вып. 8. М., 1941; вып. 16. М., 1954.

Из архива Чехова — «Из архива А. П. Чехова. Публикации». М., 1960 (Государственная библиотека СССР имени В. И. Ленина. Отдел рукописей).

Из прошлого — Вл. И. Немирович-Данченко. Из прошлого. М., Гослитиздат, 1938.

Книппер-Чехова — «Ольга Леонардовна Книппер-Чехова». Части первая и вторая. М., «Искусство», 1972.

Комиссаржевская — «Вера Федоровна Комиссаржевская. Письма актрисы. Воспоминания о ней. Материалы». Л.-М., «Искусство», 1964.

Левитан — «И. И. Левитан. Письма. Документы. Воспоминания». М., «Искусство», 1956.

Лейкин — «Николай Александрович Лейкин в его воспоминаниях и переписке». СПб., 1907.

Летопись — Н. И. Гитович. Летопись жизни и творчества А. П. Чехова. М., Гослитиздат, 1955.

ЛН — Литературное наследство, т. 68. «Чехов». М., Изд-во АН СССР, 1960.

Неизд. письма — А. П. Чехов. Неизданные письма. Выпуск 1. М.-Л., ГИХЛ, 1930.

Немирович-Данченко — Вл. И. Немирович-Данченко. Избранные письма в двух томах. Т. 1. 1879 – 1909. М., «Искусство», 1979.

Переписка с Книппер — «Переписка А. П. Чехова и О. Л. Книппер». В 3-х томах. Т. 1, «Мир», 1934; т. 2, ГИХЛ, 1936.

Письма — «Письма А. П. Чехова в шести томах». Под редакцией М. П. Чеховой. Т. 1 – 6. М., 1912 – 1916.

Письма, изд. 2-е — «Письма А. П. Чехова». Под редакцией М. П. Чеховой. Т. 1 – 3, изд. 2-е. М., 1913 – 1915.

Письма Ал. Чехова — «Письма А. П. Чехову его брата Александра Чехова». М., Соцэкгиз, 1939.

Письма Горького к Чехову — «М. Горький. Материалы и исследования», т. 2. М.-Л., Изд-во АН СССР, 1936.

Письма к Книппер — «Письма А. П. Чехова к О. Л. Книппер-Чеховой». Берлин, Изд. «Слово», 1924.

Письма М. Чеховой — М. П. Чехова. Письма к брату А. П. Чехову. М., Гослитиздат, 1954.

Письма, собр. Бочкаревым — «Письма А. П. Чехова, Собраны Б. Н. Бочкаревым». М., 1909.

40 ПССП — А. П. Чехов. Полное собрание сочинений и писем в 20-ти томах. М., Гослитиздат, 1944 – 1951.

«Радуга» — «Радуга». Альманах Пушкинского дома. Пг., Кооп. изд-во литераторов и ученых, 1922.

Слово, сб. 2-й — «Слово. Сборник второй. К десятилетию смерти А. П. Чехова». Под редакцией М. П. Чеховой. М., 1914.

Станиславский — К. С. Станиславский. Собрание сочинений в 8-ми томах. М., «Искусство», 1954 – 1961.

Театральное наследие — Вл. И. Немирович-Данченко. Театральное наследие, т. 2. Избранные письма. М., «Искусство», 1954.

ЦГАЛИ — Центральный государственный архив литературы и искусства (Москва).

Чехов в восп. — «А. П. Чехов в воспоминаниях современников». М., Гослитиздат, 1960.

Чехов и Короленко — «А. П. Чехов и В. Г. Короленко. Переписка». М., 1923.

Чехов, Лит. архив — «А. П. Чехов. Сборник документов и материалов (Литературный архив, т. 1)». М., Гослитиздат, 1947.

41 ПЕРЕПИСКА А. П. ЧЕХОВА

43 А. П. ЧЕХОВ И АЛ. П. ЧЕХОВ

Александр Павлович Чехов (1855 – 1913) — старший брат Антона Чехова. До двадцатилетнего возраста учился в таганрогской гимназии, затем в Московском университете; окончил естественное отделение физико-математического факультета в 1882 году. Уже на первом курсе печатался в московских и петербургских юмористических журналах под псевдонимами Агафопод Единицын, Алоэ, Гусев, Пан Халявский, позднее — Седов и Седой. Стремясь упрочить свое положение, в 1882 году начал было служить в таганрогской таможне, затем был переведен в Петербург (1885 г.) и, наконец, в Новороссийск, где в 1886 году навсегда расстался с чиновничьей службой, став профессиональным газетчиком и беллетристом. Служил в газете А. С. Суворина «Новое время», редактировал журналы «Слепец», «Пожарный», «Вестник российского общества покровительства животным» и др. «… Я в Питере устроился у краюхи», — писал он А. П. Чехову 26 октября 1887 года (Письма Ал. Чехова, с. 186). Обеспечивать большую семью с годами становилось все труднее; в начале 1900-х годов Ал. П. Чехов публиковал в «Ведомостях С.-Петербургского градоначальства и столичной полиции» исторические романы с продолжением.

Ал. П. Чехов издал несколько сборников своих рассказов, брошюры «Исторический очерк пожарного дела в России» (СПб., 1892), «Химический словарь фотографа» (СПб., 1892), «Призрение душевнобольных в С.-Петербурге. Алкоголизм и возможная с ним борьба» (СПб., 1897).

В его литературном наследии непреходящую ценность сохраняют воспоминания о брате, публиковавшиеся в 1907 – 1912 годах, и особенно письма к нему — этот достоверный, а в ряде случаев единственный, незаменимый источник сведений о творческой биографии А. П. Чехова, особенно в самый ранний ее период.

Судьба сложилась так, что Александр Павлович стал ближайшим доверенным лицом Чехова в отношениях с книгоиздательством А. С. Суворина и редакцией «Нового времени»; при его 44 деятельном и совершенно бескорыстном участии были выпущены в свет все основные издания рассказов и повестей Чехова, начиная со сборника «В сумерках», о котором он писал 29/30 марта 1887 года: «Книжица твоя печатается. Всю работу по ней возложили на меня… Надеюсь, что при моем гениальном вмешательстве у тебя в венке славы прибавятся лишние лепестки» (Письма Ал. Чехова, с. 158). Огромную работу провел он при подготовке собрания сочинений Чехова в книгоиздательстве А. Ф. Маркса, собирая затерянные на страницах старых журналов рассказы и юморески, подписанные десятками различных псевдонимов.

Антон и Александр жили в разных городах, бывали друг у друга не часто, но переписывались постоянно; известно 381 письмо к Антону Павловичу (319 опубликованы в кн.: Письма Ал. Чехова) и 196 — к Ал. П. Чехову.

Чехов причислял письма старшего брата к «первостатейным» произведениям и высоко ценил его литературный вкус. Уже выпустив две книги, собираясь ставить пьесу «Иванов», Чехов заметил в письме к Александру Павловичу: «Жаль, что я не могу почитать тебе своей пьесы. Ты человек легкомысленный и мало видевший, но гораздо свежее и тоньше ухом, чем все мои московские хвалители и хулители. Твое отсутствие — для меня потеря немалая» (10 или 12 октября 1887 г.).

В личных отношениях Александра и Антона Чеховых никогда не было ничего мелочного, не было и равнодушной терпимости или панибратства. Старший брат рано освоился с обычаями и привычками окололитературной богемы, с беспечальным и небрезгливым житьем-бытьем, с постоянной тягой к алкоголю, со всем, что всю жизнь глубоко претило Антону Павловичу. Его письма о детях, об отношении к женщине, о трудолюбии, опрятности, душевной уравновешенности и терпимости до сих пор сохраняют глубокий воспитательный смысл, обращенный далеко за рамки личной переписки, понятный и нужный всем. О собственных неурядицах и невзгодах Антон Чехов писал очень редко; на одно из таких писем старший брат отвечал: «Я назвал бы себя подлейшим из пессимистов, если бы согласился с твоей фразой: “Молодость пропала”»; «Не так ты создан, чтобы тебя нужно было утешать…» (5 – 6 сентября 1887 г.).

Большое место в переписке Антона и Александра Чеховых занимают суждения о литературе и литературном труде. Многие высказывания в письмах Чехова звучали как афоризмы и стали впоследствии крылатыми словами: «литература — это труд»; «сюжет должен быть нов, а фабула может отсутствовать»; «краткость — сестра таланта»… До сих пор изучаются и комментируются мысли Чехова о субъективном и объективном творчестве, об устаревших, уходящих в прошлое литературных темах, образах, 45 формах, о стиле и поэтике описаний, о значении подробностей я деталей и многом, и многом другом.

Постоянно вращаясь в литературно-критических кругах Петербурга, Ал. П. Чехов часто с юмором сообщал Чехову последние редакционные, литературные и общественные новости. Писал и серьезно. Так, в феврале и марте 1899 года извещал брата о студенческих волнениях в Петербурге и о позиции Суворина, с которым. Чехов к тому времени уже совсем разошелся. Сообщал Антону Павловичу и отзывы о его творчестве, давал яркие зарисовки литературного быта 80 – 90-х годов, несколько шаржированные, но живые портреты Д. В. Григоровича, Н. С. Лескова, Н. А. Лейкина, А. С. Суворина, И. Ф. Горбунова и всей петербургской литературной среды, в которой был принят как «брат того, знаменитого». Эти слова в письмах Александра встречаются часто, но писались они без всякой досады, скорее с гордостью, с сознанием: причастности к великой судьбе. Своеобразным печальным пророчеством стали строки, написанные в тоне шутки, почти сто лет тому назад: «… будет еще хуже: я превращусь в брата покойного великого писателя… Нет, уж лучше живи и здравствуй… Дела не поправишь, ибо ты бессмертен» (Письма Ал. Чехова, с. 146).

Письма Ал. П. Чехова к брату вышли в 1939 году отдельной книгой.

АЛ. П. ЧЕХОВ — ЧЕХОВУ
23 ноября 1877 г. Москва
1

Москва. 23 ноября 1877 г.

Отъче Антоние!

Сегодня я получил твою цыдулу2 и, придя из университета, сейчас же начал писать тебе сию грамоту. Когда я пошлю ее — неизвестно, ибо марки нет. Сегодня же я должен послать велеречивое словоизвержение дядюшке Митрофану, ибо он именинник есть. Безденежье у меня теперь образцовое. Хотел было послать Митрофану Георгиевичу телеграмму, но рубля не оказалось. Все у нас благополучно. Маменька плачет не так часто. Росписание — со стены исчезло3. Я по-прежнему живу отдельно от родных, но у них бываю довольно часто. Мишке в гимназии не везет, так что, я думаю, его после экзаменов попросят удалиться, ибо по латыни у него до сих пор отметка не заходит выше тройки, а двоек, а наипаче — колов — обилие. Николай мечтает о золотой 46 медали и звании свободного художника и поэтому «начал» несколько картин. Я не совеем здоров, должно быть от недостаточного питания. Если пришлешь табаку, то это будет весьма кстати. У маменьки живет Наутилус4 и с утра до ночи ссорится с ней, причем никто друг другу не уступает.

Живется, впрочем, слава богу — ничего. Ивана я не видел уже давно. Он, как видно, избегает меня с тех пор, как одел мой черный костюм и ушел в нем. У Чоховых все тот же нравственный догмат: «пить — умирать, и не пить — умирать, так лучше пить». Не знаю, писали ли тебе, что в Москве была Катя с Петром Васильевичем5. О господи! Таких глупейших ослов, как эта благодатная пара, я никогда не встречал. О них даже нельзя сказать, что они «с ума сошли». Право, будет вернее сказать «сошли с лестницы, с крыши, с подмосток», ибо у них и ума никогда не бывало. Николай скоро будет дебютировать на сцене секретаревского театра6 (где ты еще не был), надеюсь, что он будет иметь успех. Анекдоты твои пойдут. Сегодня я отправлю в «Будильник» по почте две твоих остроты: «Какой пол преимущественно красится» и «Бог дал» (детей)7. Остальные слабы. Присылай поболее коротеньких и острых. Длинные бесцветны. Пожалуйста, не пиши мне более на такой мерзейшей бумаге. Трудно читать. Новостей у нас нет никаких. Тете Федосье Яковлевне передай поклон. Селиванову также. Сообщи мне адрес Федосьи Яковлевны Долженковой и ее единоутробного чада. Что касается до лекций химии, то они тебе ни к чему не послужат по причине своей обширности и общности. Объяснения химических реакций в гальваническом элементе ты там не найдешь. Если же тебе нужно, то я сам изложу и пришлю тебе, только напиши обстоятельно, что именно тебе нужно. Я готов к твоим услугам. Впрочем, судя по тому, что я понял из твоего письма, я могу предложить тебе то, что ты найдешь приложенным к этому письму. Если я; этим угодил тебе, то я очень рад. Если же не угодил, то напиши, и я «рад стараться». Моя богопротивная жена! не дает мне покою и говорит, что прилагаемый при сем листок никуда не годится. Но ты этому не верь, ибо бабы врут, а моя дражайшая половина в особенности. Наградил меня бог женушкой. A ppropós. Гаврилову понадобилось несколько пудов рогов и копыт для пуговиц. Аще хочешь заработать малую толику, то сходи на бойни и узнай. Я не шучу и посоветую тебе помнить пословицу: 47 <…> железо, пока горячо. Засим, как говорит один знакомый мне доктор (любимец моей женушки), имею честь кланяться.

Votre devouée11*

АЧехов 1-й.

 

P. S. Да не подумаешь ты, что моя женушка есть миф. Она в самом деле существует и кланяется тебе.

 

 

1 Письма Ал. Чехова, с. 47 – 48.

2 Письмо неизвестно.

3 В предыдущем письме (1 октября 1877 г.) Ал. П. Чехов рассказывал, что отец вывесил в спальной тщательно разлинованное и каллиграфически написанное «Росписание делов и домашних обязанностей для выполнения по хозяйству семейства Павла Чехова живущего в Москве», где определялось, «кому когда вставать, ложиться, обедать, ходить в церковь и какими делами заниматься в свободное время».

4 Хелиус, товарищ Н. П. Чехова по Училищу живописи, ваяния и зодчества, жил в семье Чеховых как пансионер, пользуясь за небольшую плату уходом и столом.

5 Двоюродная сестра Чеховых Екатерина Михайловна с мужем, П. В. Петровым.

6 Частный театр богача-любителя П. Ф. Секретарева.

7 «Остроты» Чехова неизвестны.

АЛ. П. ЧЕХОВ — ЧЕХОВУ
14 октября 1878 г. Москва
8

Отче Антоние!

Я читал два твои последние письма к родным9, где ты и обо мне упоминаешь. Спасибо за память. Если захочешь мне писать, что очень желательно, то адресуй: Драчевка, д. бывш. Поливанова, кв. № 12. Сию квартиру занимает наша семья, с которой я теперь живу вместе. Каково твои дела? Мои идут понемногу. Да помогут тебе боги счастливо окончить курс. Бог даст, студенствовать вместе будем.

В последнем письме ты обещаешь прислать табаку. Хорошее дело сделаешь. Я хотел бы обеспокоить тебя 48 просьбой: я хотел бы выписывать через твое посредство табак. У нас в Москве за тот табак, который в Таганроге стоит 1 рубль, надо заплатить по меньшей мере 2 р., а по моим средствам мне приходится курить всякую дрянь. Нельзя ли будет устроить это дело без особенных хлопот? Через неделю я выслал бы тебе деньги — но найдешь ли ты для себя удобным шляться для получения и отправления на почту? Мне хотелось бы ради удобства и выгоды выписать не менее 5 фунтов, но на сие денег не хватит, поэтому придется ограничиться только двумя. Это будет стоить: табак — 2 р., пересылка 31 к. и посылка тебе денег — 17 к., итого почти 2 1/2 р. На поверку выходит, что за 1 р. 25 к. можно курить превосходнейший табак. Если бы ты взял на себя труд исполнить без особенного ущерба мою просьбу, то я был бы очень обязан.

Ты напоминаешь о «Безотцовщине»10. Я умышленно молчал. Я знаю по себе, как дорого автору его детище, а потому… В «Безотцовщине» две сцены обработаны гениально, если хочешь, но в целом она непростительная, хотя и невинная ложь. Невинная потому, что истекает из незамутненной глубины внутреннего миросозерцания. Что твоя драма ложь — ты это сам чувствовал, хотя и слабо и безотчетно, а между прочим ты на нее затратил столько сил, энергии, любви и муки, что другой больше не напишешь. Обработка и драматический талант достойны (у тебя собственно) более крупной деятельности и более широких рамок. Если ты захочешь, я когда-нибудь напишу тебе о твоей драме посерьезнее и подельнее, а теперь только попрошу у тебя извинения за резкость всего только что сказанного. Я знаю, что это тебе неприятно — но делать нечего — ты спросил, а я ответил, а написать что-либо другое я не смог бы, потому что не смог бы обманывать тебя, если дело идет о лучших порывах твоей души. «Нашла коса на камень»11 написана превосходным языком и очень характерным для каждого там выведенного лица, но сюжет у тебя очень мелок. Это последнее писание твое я, выдавая для удобства за свое, читал товарищам, людям со вкусом, и между прочим С. Соловьеву, автору «Жених из ножевой линии»12. Во всех случаях ответ был таков: «Слог прекрасен, уменье существует, но наблюдательности мало и житейского опыта нет. Со временем, qui sait?12*, сможет 49 выйти дельный писатель». Я от себя прибавлю: познакомься поближе с литературой, иззубри Лермонтова и немецких писателей, Гете, Гейне и Рюкерта, насколько они доступны в переводах, и тогда твори. Впрочем, этот совет не особенно весок, я рекомендую тебе только свою школу, в которой я учился и учусь. А из меня в отношении творчества ничего дельного не вышло, потому что время вспышек прошло, а за серьезный труд творчества приняться боязно — зело не сведущ sum13*. Памятны мне всегда в этих случаях желания творчества слова Мефистофеля:

Он (человек) на кузнечика похож,
Который, прыгая, летает
И песню старую в траве все распевает;
Да пусть бы уж в траве — а то он сует нос
Во все: и в лужу и в навоз.
Всегда в волненьи, вечно тужит
И в пищу взял себе какой-то идеал;
Все вдаль влекут его желанья;
Но в нем ни капли нет сознанья,
Что он безумствует………
… И все, что близко и далеко —
Не может утолить души его глубокой13.

Однако я заболтался и как-то невольно, начавши за здравье, свел на упокой. Запятые, пожалуйста, сам рас ставишь, если захочешь, и на слог не обидишься. Кстати, чтобы предохранить зубы на будущее время от боли купи в аптеке Radix Tormentillae на пятак, спирту на гривенник, настой одно в другом и каждодневно полощи зубы. 10 капель на рюмку воды. У меня уже около года, благодаря ежедневной чистке и этому полосканью, нет болей. Адью. Пиши.

Твой Александр Чехов.

 

Тетушка Федосья Яковлевна, напуганная пожарами и боясь сгореть, чтобы быть всегда готовой, ложась спать, облачается in omnia sua14* и даже в калошах. Смех, да и только! Это факт. Напиши ей об этом. Это он делала под секретом и думала, что никто не замечает.

14 окт. 1878.

 

 

8 Письма Ал. Чехова, с. 50 – 51.

9 Письма неизвестны.

10 Первоначальный вариант пьесы, которую затем Чехов переделывал 50 в Москве и мечтал поставить в Малом театре (см. вступит. статью, с. 7 – 8).

11 Утраченная пьеса Чехова.

12 Комедия «Жених из ножевой линии» принадлежит А. Красовскому, умершему в 1853 г.

13 Цитата из «Фауста» (1808) Гете («Пролог на небе»).

ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
Март, не ранее 6, 1881 г. Москва
14

Александр!

Я, Антон Чехов, пишу это письмо, находясь в трезвом виде, обладая полным сознанием и хладнокровием. Прибегаю к институтской замашке, ввиду высказанного тобою желания с тобой более не беседовать. Если я не позволяю матери, сестре и женщине сказать мне лишнее слово, то пьяному извозчику не позволю оное и подавно. Будь ты хоть 100 000 раз любимый человек, я, по принципу и почему только хочешь, не вынесу от тебя оскорблений. Ежели, паче чаяния, пожелается тебе употребить свою уловку, т. е. свалить всю вину на «невменяемость», то знай, что я отлично знаю, что «быть пьяным» не значит иметь право <…> другому на голову. Слово «брат», которым ты так пугал меня при выходе моем из места сражения, я готов выбросить из своего лексикона во всякую пору, не потому что я не имею сердца, а потому что на этом свете на все нужно быть готовым. Не боюсь ничего, и родным братьям то же самое советую. Пишу это все, по всей вероятности, для того, чтобы гарантировать и обезопасить себя будущего от весьма многого и, может быть, даже от пощечины, которую ты в состоянии дать кому бы то ни было и где бы то ни было в силу своего прелестнейшего «но» (до которого нет никому дела, скажу в скобках). Сегодняшний скандал впервые указал мне, что твоя автором «Сомнамбулы»15 воспетая деликатность ничего не имеет против упомянутой пощечины и что ты скрытнейший человек, т. е. себе на уме, а потому…

Покорнейший слуга А. Чехов.

 

 

14 ПССП, т. XIII, с. 33 – 34; Акад., т. 1, № 23.

15 Рассказ Ал. П. Чехова «Сомнамбула» печатался в журнале «Будильник» с 7 февраля по 6 марта 1881 г.

51 ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
25 декабря 1882 г. и 1 или 2 января 1883 г. Москва
16

2.25.12.

Уловляющий контрабандистов-человеков-вселенную, таможенный брат мой17, краснейший из людей, Александр Павлыч!

Целый месяц собираюсь написать тебе и наконец собрался, В то время, когда косые, ма, два ма18, отец (он же и юрист. Ибо кто, кроме юриста, может от закусок требовать юридического?) сидят и едят с горчицей ветчину, я пишу тебе и намерен написать тебе, если считать на строки, на 25 р. серебром. Постараюсь, как бы меня ни дергало после этого усердия.

1) Погода прелестная. Солнце. — 18. Нет выше наслаждения, как прокатить на извозчике. На улицах суета, которую ты начинаешь уже забывать, что слишком естественно. Извозчики толкаются с конкой, конки с извозчиками. На тротуарах ходить нельзя, ибо давка всесторонняя. Вчера и позавчера я с Николкой изъездил всю Москву, и везде такая же суета. А в Таганроге? Воображаю вашу тоску и понимаю вас. Сегодня визиты. У нас масса людей ежедневно, а сегодня и подавно. Я никуда: врачи настоящие и будущие имеют право не делать визитов.

2) Новый редактор «Европейской библиотеки» Путята сказал, что все тобою присылаемое и присланное будет напечатано. Ты просил денег вперед: не дадут, ибо жилы. Заработанные деньги трудно выцарапать, а… Между прочим (это только мое замечание), перевод не везде хорош19. Он годится, но от тебя я мог бы потребовать большего: или не переводи дряни, или же переводи и в то же время шлифуй. Даже сокращать и удлинять можно. Авторы не будут в обиде, а ты приобретешь реноме хорошего переводчика. Переводи мелочи. Мелочи можно переделывать на русскую жизнь, что отнимет у тебя столько же времени, сколько и перевод, а денег больше получишь. Переделку (короткую) Пастухов напечатает с удовольствием.

3) По одному из последних указов, лица, находящиеся на государственной службе, не имеют права сотрудничать.

4) Гаврилка Сокольников изобрел электрический двигатель. Изобретение сурьезное и принадлежащее 52 только ему одному. Он, шельма, отлично знает электричество, а в наш век всякий, знающий оное, изобретает. Поле широчайшее.

5) Николка никогда никому не пишет. Это — особенность его косого организма. Он не отвечает даже на нужные письма и недавно утерял тысячный заказ только потому, что ему некогда было написать Лентовскому.

6) «Зритель» выходит. Денег много. Будешь получать… Пиши 100 – 120 – 150 строк. Цена 8 коп. со строки. В «Будильник» не советую писать. Там новая администрация (Курения и жиды), отвратительней прежней. Если хочешь писать в «Мирской толк», то пиши на мое имя. Это важно. Вообще помни, что присланные на мое имя имеют более шансов напечататься, чем присланное прямо в редакцию. Кумовство важный двигатель, а я кум.

7) Через неделю. Новый год встречали у Пушкарева. Сидели там Гаврилку во фраке и Наденьку в перчатках.

8) Денег — ни-ни… Мать клянет нас за безденежье… И т. д.

Не могу писать! Лень и некогда.

А. Чехов.

 

 

16 «Солнце России», 1912, № 119 (20), с. 2 (частично); ПССП, т. XIII, с. 39 – 40; Акад., т. 1, № 29.

17 С осени 1882 по март 1884 г. Ал. П. Чехов служил в таганрогской таможне.

18 Н. П. Чехов, М. П. Чехова, Е. Я. Чехова.

19 Ал. П. Чехов перевел с французского роман «Незнакомка» Эдмонда Тексье и Камилла де Сена.

ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
20-е числа февраля 1883 г. Москва
20

Доброкачественный брат мой,

Александр Павлович!

Первым делом поздравляю тебя и твою половину с благополучным разрешением и прибылью, а г. Таганрог со свеженькой гражданкой. Да живет (… крестись!) новорожденная многие годы, преизбыточествуя (крестись!) красотою физическою и нравственною, златом, гласом, толкастикой, и да цапнет себе со временем мужа доблестна (крестись, дурак!), прельстив предварительно и повергнув в уныние всех таганрогских гимназистов!!!

53 Принеся таковое поздравление, приступаю прямо к делу. Сейчас Николка сунул мне на прочтение твое письмо21. Вопрос о праве «читать или не читать», за неимением времени, оставим в стороне. Относись письмо к одной только Николкиной персоне, я ограничился бы поздравлением, но письмо твое затрагивает сразу несколько вопросов, весьма интересных, О сих вопросах я и хочу потолковать. Мимоходом дам ответ и на все твои предшествовавшие скрижали. К сожалению, у меня нет времени написать много, как бы следовало. Благовидности и обстоятельности ради прибегну к рамкам, к системе: стану по ниточкам разбирать твое письмо, от «а» до ижицы включительно. Я критик, оно — произведение, Имеющее беллетристический интерес. Право я имею, как прочитавший. Ты взглянешь на дело как автор — и все обойдется благополучно. Кстати же, нам, пишущим, не мешает попробовать свои силишки на критиканстве. Предупреждение необходимо: суть в вышеписанных вопросах, только; буду стараться, чтобы мое толкование было по возможности лишено личного характера.

1) Что Николка неправ — об этом и толковать не стоит. Он не отвечает не только на твои письма, но даже и на деловые письма; невежливее его в этом отношении я не знаю никого другого. Год собирается он написать Лентовскому, который ищет его; полгода на этажерке валяется письмо одного порядочного человека, валяется без ответа, а ради ответа только и было писано. Балалаечней нашего братца трудно найти кого другого. И что ужаснее всего — он неисправим… Ты разжалобил его своим письмом, но не думаю, чтобы он нашел время ответить тебе. Но дело не в этом. Начну с формы письма. Я помню, как ты смеялся над дядиными манифестами… Ты над собой смеялся. Твои манифесты соперничают по сладости с дядиными. Все есть в них: «обнимите»… «язвы души»… Недостает только, чтобы ты прослезился… Если верить дядькиным письмам, то он, дядя, давно уже должен истечь слезой. (Провинция!..) Ты слезоточишь от начала письма до конца… Во всех письмах, впрочем, и во всех своих произведениях… Можно подумать, что Ты и дядя состоите из одних только слезных желез. Я не смеюсь, не упражняю своего остроумия… Я не тронул бы этой слезоточивости, этой одышки от радости и горя, душевных язв и проч., если бы они не были так несвоевременны и… пагубны. Николка (ты это отлично знаешь) шалаберничает; гибнет хороший, сильный, 54 русский талант, гибнет ни за грош… Еще год-два, и песня нашего художника спета. Он сотрется в толпе портерных людей, подлых Яронов и другой гадости… Ты видишь его теперешние работы… Что он делает? Делает все то, что пошло, копеечно… а между тем в зале стоит начатой замечательная картина. Ему предложил «Русский театр» иллюстрировать Достоевского…22 Он дал слово и не сдержит своего слова, а эти иллюстрации дали бы ему имя, хлеб… Да что говорить? Полгода тому назад ты видел его и, надеюсь, не забыл… И вот, вместо того чтобы поддержать, подбодрить талантливого добряка хорошим, сильным словом, принести ему неоцененную пользу, ты пишешь жалкие, тоскливые слова… Ты нагнал на него тоску на полчаса, расквасил его, раскислил, и больше ничего… Завтра же он забудет твое письмо. Ты прекрасный стилист, много читал, много писал, понимаешь вещи так же хорошо, как и другие их понимают, — и тебе ничего не стоит написать брату хорошее слово… Не нотацию, нет! Если бы вместо того, чтобы слезоточить, ты потолковал с ним о его живописи, то он, это верно, сейчас уселся бы за живопись и наверное ответил бы тебе. Ты знаешь, как можно влиять на него… «Забыл… пишу последнее письмо» — все это пустяки, суть не в этом… Не это нужно подчеркивать… Подчеркни ты, сильный, образованный, развитой, то, что жизненно, что вечно, что действует не на мелкое чувство, а на истинно человеческое чувство… Ты на это способен… Ведь ты остроумен, ты реален, ты художник. За твое письмо, в котором ты описываешь молебен на палях (с гаттерасовскими льдами)23, будь я богом, простил бы я тебе все твои согрешения вольные и невольные, яже делом, словом… (Кстати: Николке, прочитавшему это твое письмо, ужасно захотелось написать пали.) Ты и в произведениях подчеркиваешь мелюзгу… А между тем ты не рожден субъективным писакой… Это не врожденное, а благоприобретенное… Отречься от благоприобретенной субъективности легко, как пить дать… Стоит быть только почестней: выбрасывать себя за борт всюду, не совать себя в герои своего романа, отречься от себя хоть на 1/2 часа. Есть у тебя рассказ, где молодые супруги весь обед целуются, ноют, толкут воду… Ни одного дельного слова, а одно только благодушие! А писал ты не для читателя… Писал, потому что тебе приятна эта болтовня24. А опиши ты обед, как ели, что ели, какая кухарка, как пошл твой герой, довольный своим ленивым счастьем, как пошла 55 твоя героиня, как она смешна в своей любви к этому подвязанному салфеткой, сытому, объевшемуся гусю… Всякому приятно видеть сытых, довольных людей — это верно, но чтобы описывать их, мало того, что они говорили и сколько раз поцеловались… Нужно кое-что и другое: отречься от того личного впечатления, которое производит на всякого неозлобленного медовое счастье… Субъективность ужасная ведь. Она нехороша уже и тем, что выдает бедного автора с руками и ногами. Бьюсь об заклад, что в тебя влюблены все поповны и писарши, читавшие твои произведения, а будь ты немцем, ты пил бы даром пиво во всех биргалках, где торгуют немки. Не будь этой субъективности, этой чмыревщины25, из тебя вышел бы художник полезнейший. Умеешь так хорошо смеяться, язвить, надсмехаться, имеешь такой кругленький слог, перенес много, видел чересчур много… Эх! Пропадает даром материал. Хоть бы в письма его совал, подкураживал Николкину фантазию… Из твоего материала можно ковать железные вещи, а не манифесты. Каким нужным человеком можешь ты стать! Попробуй, напиши ты Николке раз, другой раз, деловое слово, честное, хорошее — ведь ты в 100 раз умней его, — напиши ему, и увидишь, что выйдет… Он ответит тебе, как бы ни был ленив… А жалких, раскисляющих слов не пиши: он и так раскис…

«Не много надо чутья, — пишешь ты далее, — чтобы донять, что, уезжая, я отрезывал себя от семьи и обрекал себя забвению…» Выходит, что тебя забыли. Что ты и сам не веришь в то, что пишешь, и толковать не стоит. Лгать незачем, друг. Зная характер поющей матери и Николая, который в пьяном виде вспоминает и лобызает весь свет, ты не мог этого написать; если бы не слезные железы, ты не написал бы этого. — «Я ожидал и, конечно, дождался…» Пронять хочешь… Нужно пронять, очень нужно, но проймешь не такими словами. Это цитаты из «Сестренки», а у тебя есть и подельней вещи, которые ты с успехом мог бы цитировать.

2) «Отец написал мне, что я не оправдал себя» и т. д. Пишешь ты это в 100-й раз. Не знаю, чего ты хочешь от отца? Враг он курения табаку и незаконного сожительства — ты хочешь сделать его другом? С матерью и теткой можно проделать эту штуку, а с отцом нет. Он такой же кремень, как раскольники, ничем не хуже, и не сдвинешь ты его с места. Это его, пожалуй, сила. Он, как бы сладко ты ни писал, вечно будет 56 вздыхать, писать тебе одно и то же и, что хуже всего, страдать… И как будто бы ты этого не знаешь? Странно… Извини, братец, но мне кажется, что тут немаловажную роль играет другая струнка, и довольно-таки скверненькая. Ты не идешь против рожна, а как будто бы заискиваешь у этого рожна… Какое дело тебе до того, как глядит на твое сожительство тот или другой раскольник? Чего ты лезешь к нему, чего ищешь? Пусть себе смотрит, как хочет… Это его, раскольницкое дело… Ты знаешь, что ты прав, ну и стой на своем, как бы ни писали, как бы ни страдали… В (незаискивающем) протесте-то и вся соль жизни, друг.

Всякий имеет право жить с кем угодно и как угодно — это право развитого человека, а ты, стало быть, не веришь в это право, коли находишь нужным подсылать адвокатов к Пименовнам и Стаматичам26. Что такое твое сожительство с твоей точки зрения? Это твое гнездо, твоя теплынь, твое горе и радость, твоя поэзия, а ты носишься с этой поэзией, как с украденным арбузом, глядишь на всякого подозрительно (как, мол, он об этом думает?), суешь ее всякому, ноешь, стонешь… Будь я твоей семьей, я бы по меньшей мере обиделся. Тебе интересно, как я думаю, как Николай, как отец?! Да какое тебе дело? Тебя не поймут, как ты не понимаешь «отца шестерых детей», как раньше не понимал отцовского чувства… Не поймут, как бы близко к тебе ни стояли, да и понимать незачем. Живи, да и шабаш. Сразу за всех чувствовать нельзя, а ты хочешь, чтобы мы и за тебя чувствовали. Как увидишь, что наши рожи равнодушны, то и ноешь. Чудны дела твои, господи! А я бы на твоем месте, будь я семейный, никому бы не позволил не только свое мнение, но даже и желание понять. Это мое «я», мой департамент, и никакие сестрицы не имеют права (прямо-таки в силу естественного порядка) совать свой, желающий понять и умилиться, нос! Я бы и писем о своей отцовской радости не писал… Не поймут, а над манифестом посмеются — и будут правы. Ты и Анну Ивановну настроил на свой лад. Еще в Москве она при встрече с нами заливалась горючими слезами и спрашивала: «Неужели в 30 лет… поздно?» Как будто бы мы ее спрашивали… Наше дело, что мы думали, и не ваше дело объяснять нам. Треснуть бы я себя скорей позволил, чем позволил бы своей жене кланяться братцам, как бы высоки эти братцы ни были! Так-то… Это хорошая тема для повести. Повесть писать некогда.

57 3) «От сестры я не имею права требовать… она не успела еще составить обо мне… непаскудного понятия. А заглядывать в душу она еще не умеет…» (Заглядывать в душу… Не напоминает ли это тебе урядницкое читанье в сердцах?) Ты прав… Сестра любит тебя, но понятий никаких о тебе не имеет… Декорации, о которых ты пишешь, сделали только то, что она боится о тебе думать. Очень естественно! Вспомни, поговорил ли ты с ною хоть раз по-человечески? Она уже большая девка, на курсах27, засела за серьезную науку, стала серьезной, а сказал, написал ли ты ей хоть одно серьезное слово? Та же история, что и с Николаем. Ты молчишь, и не мудрено, что она с тобой незнакома. Для нес чужие больше сделали, чем ты, свой… Она многое могла бы почерпнуть от тебя, но ты скуп. (Любовью ее не удивишь, ибо любовь без добрых дел мертва есть.) Она переживает теперь борьбу, и какую отчаянную! Диву даешься! Все рухнуло, что грозило стать жизненной задачей… Она ничем не хуже теперь любой тургеневской героини… Я говорю без преувеличиваний. Почва самая благотворная, знай только сей! А ты лирику ей строчишь и сердишься, что она тебе не пишет! Да о чем она тебе писать будет? Раз села писать, думала, думала и написала о Федотихе…28 Хотела бы еще кое-что написать, да не нашлось человека, который поручился бы ей, что на ее слово не взглянут оком Третьякова и Ко29. Я, каюсь, слишком нервен с семьей. Я вообще нервен. Груб часто, несправедлив, но отчего сестра говорит мне о том, о чем не скажет ни одному из вас? А, вероятно, потому, что я в ней не видел только «горячо любимую сестру», как в Мишке не отрицал человека, с которым следует обязательно говорить… А ведь она человек, и даже ей-богу человек. Ты шутишь с ней: дал ей вексель, купил в долг стол, в долг часы… Хороша педагогия! За нее на том свете не родители отвечать будут. Не их это дело…

«Об Антоне я умолчу. Оставался ты один…»

Коли взглянуть на дело с джентльменской точки зрения, то и мне бы следовало умолчать и пройти мимо. Но в начале письма я сказал, что обойду личное… Обойду и здесь оное, а зацеплю только «вопрос…». (Ужас сколько вопросов!) Есть на белом свете одна скверная болезнь, незнанием которой не может похвастаться пишущий человек, ни один!.. [Их много, а нас мало. Наш лагерь слишком немногочисленен. Болен лагерь этот. Люди одного лагеря не хотят понять друг друга.] Записался! 58 Зачеркивать приходится… И ты знаком с ней… Это кичеевщина30 — нежелание людей одного и того же лагеря понять друг друга. Подлая болезнь! Мы люди свои, дышим одним и тем же, думаем одинаково, родня по духу, а между тем… у нас хватает мелочности писать: «умолчу!» Широковещательно! Нас так мало, что мы должны держаться друг друга… ну, да vous comprenez15*! Как бы мы ни были грешны по отношению друг к другу (а мы едва ли много грешны!), а мы не можем не уважать даже малейшее «похоже на соль мира». Мы, я, ты, Третьяковы, Мишка наш — выше тысячей, не ниже сотней… У нас задача общая и понятная: думать, иметь голову на плечах… Что не мы, то против нас. А мы отрицаемся друг от друга! Дуемся, поем, куксим, сплетничаем, плюем в морду! Скольких оплевали Третьяков и Ко! Пили с «Васей»31 брудершафт, а остальное человечество записали в разряд ограниченных! Глуп я, сморкаться не умею, много не читал, но я молюсь вашему богу — этого достаточно, чтобы вы ценили меня на вес золота! Степанов дурак, но он университетский, в 1000 раз выше Семена Гавриловича и Васи, а его заставляли стукаться виском о край рояля после канкана! Безобразие! Хорошее понимание людей и хорошее пользование ими! Хорош бы я был, если бы надел на Зембулатова дурацкий колпак за то, что он незнаком с Дарвином! Он, воспитанный на крепостном праве, враг крепостничества — за одно это я люблю его! А если бы я стал отрекаться от А, Б, В… Ж, от одного, другого, третьего, пришлось бы покончить одиночеством!

У нас, у газетчиков, есть болезнь — зависть. Вместо того чтоб радоваться твоему успеху, тебе завидуют и… перчику! перчику! А между тем одному богу молятся, все до единого одно дело делают. Мелочность! Невоспитанность какая-то… А как все это отравляет жизнь!

Дело нужно делать, а потому и останавливаюсь. После когда-нибудь допишу. Написал тебе по-дружески, честное слово; тебя никто не забывал, никто против тебя ничего особенного не имеет и… нет основания не писать тебе по-дружески.

Кланяюсь Анне Ивановне и одной Ма32.

Получаешь ли «Осколки»? Уведомь. Послал тебе подтверждение самого Лейкина.

А за сим мое почитание.

А. Чехов.

 

59 Не хочешь ли темки?

Накатал я, однако! Рублей на 20! Более, впрочем…

 

 

20 Письма, изд. 2-е, т. 1, с. 36 – 43 (частично); ПССП, т. XIII, 6. 46 – 52; Акад., т. 1, № 36.

21 Письмо неизвестно.

22 Иллюстрации Н. П. Чехова к Достоевскому неизвестны.

23 Молебен на палях (сваях у морской пристани) — по случаю окончания навигации — Ал. П. Чехов описывал 23 ноября 1882 г.: «Вообрази такую картину: безбрежное море, льды без конца, яркое солнце, небольшой мороз, палуба парохода, погасившего свои пары, мундирные, зябнущие лица, матросы, лысый еле козлогласующий поп, дым кадила, струею поднимающийся в морозном воздухе над ледяным полем моря… Вообрази это, и ты получишь нечто вроде того, что смахивает на заутреню на корабле капитана Гатраса» (Письма Ал. Чехова, с. 80). «Путешествия и приключения капитана Гаттераса» (1866) — роман Ж. Верна.

24 Рассказ в печати не обнаружен.

25 Н. А. Чмырев сотрудничал в «Московском листке», низкопробном издании «малой прессы».

26 Таганрогская повариха и грек-маклер, завсегдатай лавка П. Е. Чехова.

27 М. П. Чехова училась на историческом отделении историко-филологического факультета Московских высших женских курсов проф. В. И. Герье. До того хотела поступить в Училище живописи, ваяния и зодчества, но не была принята (не оказалось вакансии).

28 Письмо М. П. Чеховой об артистке Малого театра Г. Н. Федотовой неизвестно.

29 Университетские товарищи Ал. П. Чехова, братья Иван и Леонид Третьяковы. Получив в наследство от рано умерших родителей большое состояние, вели беспорядочный образ жизни.

30 П. И. Кичеев — сотрудник «малой прессы».

31 В. И. Малышев, дядя и опекун братьев Третьяковых.

32 Новорожденная дочь Ал. П. Чехова Мария.

ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
4 января 1886 г. Москва
33

86.I.4.

Карантинно-таможенный Саша!34

Поздравляю тебя и всю твою юдоль16* с Новым годом, с новым счастьем, с новыми младенцами…35 Дай бог тебе 60 всего самого лучшего. Ты, вероятно, сердишься, что я тебе не пишу… Я тоже сержусь и по тем же причинам… Скотина! Штаны! Детородный чиновник! Отчего не пишешь? Разве твои письма утеряли свою прежнюю прелесть и силу? Разве ты перестал считать меня своим братом? Разве ты после этого не свинья? Пиши, 1000 раз пиши! Хоть пищи, а пиши… У нас все обстоит благополучно, кроме разве того, что отец еще накупил ламп. У него мания на лампы. Кстати, если найду в столе, то приложу здесь одну редкость, которую прошу по прочтении возвратить.

Был я в Питере и, живя у Лейкина, пережил все те муки, про которые в писании сказано: «до конца претерпех»… Кормил он меня великолепно, но, скотина, чуть не задавил меня своею ложью… Познакомился с редакцией «Петербургской газеты», где был принят, как шах персидский. Вероятно, ты будешь работать в этой газетине, но не раньше лета. На Лейкина не надейся. Он всячески подставляет мне ножку в «Петербургской газете». Подставит и тебе. В январе у меня будет Худеков, редактор «Петербургской газеты». Я с ним потолкую.

Но ради аллаха! Брось ты, сделай милость, своих угнетенных коллежских регистраторов! Неужели ты нюхом не чуешь, что эта тема уже отжила и нагоняет зевоту? И где ты там у себя в Азии находишь те муки, которые переживают в твоих рассказах чиноши? Истинно тебе говорю: даже читать жутко! Рассказ «С иголочки»36 задуман великолепно, но… чиновники! Вставь ты вместо чиновника благодушного обывателя, не напирая на его начальство и чиновничество, твое «С иголочки» было бы теми вкусными раками, которые стрескал Еракита37. Не позволяй также сокращать и переделывать своих рассказов… Ведь гнусно, если в каждой строке видна лейкинская длань… Не позволить трудно; легче употребить средство, имеющееся под рукой: самому сокращать до nec plus ultra17* и самому переделывать. Чем больше сокращаешь, тем чаще тебя печатают… Но самое главное: по возможности бди, блюди и пыхти, по пяти раз переписывая, сокращая и проч., памятуя, что весь Питер следит за работой братьев Чеховых. Я был поражен приемом, который оказали мне питерцы. Суворин, Григорович, Буренин… все это приглашало, воспевало… и мне жутко стало, что я писал небрежно, спустя рукава. Знай, мол, я, что меня так читают, я писал бы 61 не так на заказ… Помни же: тебя читают. Далее: не употребляй в рассказах фамилий и имен своих знакомых38. Это некрасиво: фамильярно, да и того… знакомые теряют уважение к печатному слову… Познакомился я с Билибиным. Это очень порядочный малый, которому, в случае надобности, можно довериться вполне. Года через 2 – 3 он в питерской газетной сфере будет играть видную роль. Кончит редакторством каких-нибудь «Новостей» или «Нового времени». Стало быть, нужный человек…

Еще раз ради аллаха! Когда это ты успел напустить себе в ж<…> столько холоду? И кого ты хочешь удивить своим малодушием? Что для других опасно, то для университетского человека может быть только предметом смеха, снисходительного смеха, а ты сам всей дутой лезешь в трусы! К чему этот страх перед конвертами с редакционными клеймами? И что могут сделать тебе, если узнают, что ты пишущий? Плевать ты на всех хотел, пусть узнают! Ведь не побьют, не повесят, не прогонят… Кстати: Лейкин, встретясь с директором вашего департамента в кредитном обществе, стал осыпать его упреками за гонения, которые ты терпишь за свое писательство… Тот сконфузился и стал божиться… Билибин пишет, а между тем преисправно служит в Департаменте почт и телеграфа. Левинский издает юмористический журнал и занимает 16 должностей. На что строго у офицерства, но и там не стесняются писать явно. Прятать нужно, но прятаться — ни-ни! Нет, Саша, с угнетенными чиношами пора сдать в архив и гонимых корреспондентов… Реальнее теперь изображать коллежских регистраторов, не дающих жить их превосходительствам, и корреспондентов, отравляющих чужие существования… И так далее. Не сердись за мораль. Пишу тебе, ибо мне жалко, досадно… Писака ты хороший, — можешь заработать вдвое, а ешь дикий мед и акриды… в силу каких-то недоразумений, сидящих у тебя в черепе…

Я еще не женился и детей не имею. Живется нелегко. Летом, вероятно, будут деньги. О, если бы!

Пиши, пиши! Я часто думаю о тебе и радуюсь, когда сознаю, что ты существуешь… Не будь же штанами и не забывай

твоего А. Чехова.

 

Николай канителит. Иван по-прежнему настоящий Иван. Сестра в угаре: поклонники, симфонические собрания, большая квартира…

 

 

33 62 Письма, изд. 2-е, т. 1, с. 167 – 170; Акад., т. 1, № 128.

34 С осени 1885 до июня 1886 г. Ал. П. Чехов служил секретарем в новороссийской таможне.

35 Дочь Ал. П. Чехова, Мария, родившаяся в 1883 г., умерла в годовалом возрасте. Сын Николай родился в 1884 г., 7 января 1886 г. — Антон.

36 Напечатан в «Осколках», 1885, № 51.

37 Как вспоминала М. П. Чехова, таганрогский маклер Еракита съел целое блюдо раков в лавке Павла Егоровича.

38 В рассказе «Визиты» Ал. П. Чехов упоминал всех членов своей семьи и близкого знакомого Чеховых, М. М. Дюковского; в более раннем рассказе «Завтра — экзамен» главное действующее лицо — студент-медик 5-го курса Антон Павлович.

АЛ. П. ЧЕХОВ — ЧЕХОВУ
17 января 1886 г. Новороссийск
39

Новороссийск. 17 янв. 86 г.

Дорогой Антоша!

Поздравляю тебя с днем ангела. Да ниспошлют тебе боги стихийные, органические и неорганические (по химии) всякого блага. Да преуспеваешь ты в служениях музе, медицине, дяденькам Митрофашенькам, тетенькам, тятеньке, маменьке и т. д. и да минует тебя чаша сознания сего преуспевания. Прими от меня поздравление и веруй, что, случись я в этот день в Москве, я, подвыпив, нашел бы в себе достаточно материала, чтобы заставить тебя и твоих гостей посмеяться. Теперь же, когда я далеко от тебя, я отдался под крик Николки и писк твоего будущего крестника Антошки воспоминаниям. Они касаются твоего и моего детства. Поэтому тебе не безынтересно будет прочесть их.

Злобствуй! Я заслужил этого. Я помню момент, когда ты сидел на горшке и не мог исполнить того, что надлежало. Я был приставлен к тебе в качестве провожатого. Ты ревел и просил моей помощи, уповая на механическую. Сквозь рев ты повторял: «Палкой его!» Я же, чувствуя свое бессилие помочь тебе, озлоблялся все более и более и в конце концов пребольно и презло ущипнул тебя. Ты «закатился», а я, как ни в чем не бывало, отрапортовал явившейся на твой крик маменьке, что во всем виноват ты, а не я. Это было в доме Говорова в 63 Таганроге. Потом ты на много лет стушевываешься из моей памяти. Я даже не помню, как ты провожал меня в университет — этот важный для меня шаг. Я помню далее, что в моисеевском доме я «дружил» с тобою. У нас был опешенный всадник «Василий» и целая масса коробочек, похищенных из лавки. Из коробок мы устраивали целые квартиры для Васьки, возжигали светильники и по вечерам по целым часам сидели, созерцая эти воображаемые анфилады покоев, в которых деревянному наезднику Ваське с растопыренными дугою ногами отводилось первое место. Ты был мыслителем в это время и, вероятно, рассуждал на тему: «у кашалота голова большая?» Я был в это время во втором классе гимназии. Помню это потому, что однажды, «дружа» с тобою, я долго и тоскливо, глядя на твои игрушки, обдумывал вопрос о том, как бы мне избежать порки за полученную единицу от Крамсакова.

Затем я раздружил с тобою. Ты долго и много, сидя на сундуке, ревел, прося: «дружи со мною!», но я остался непреклонен и счел дружбу с тобою делом низким. Я уже был влюблен в это время в мою первую любовь — Соню Никитенко… Мне было не до тебя.

Далее протекли года. Я вспоминаю тебя в бурке, сшитой отцом Антонием, припоминаю тебя в приготовительном классе, помню, как мы с тобою оставались хозяевами отцовской лавки, когда он уезжал с матерью в Москву, и в конце концов останавливаюсь на тарсаковской лавке, где ты пел: «Таза, таза, здохни!» Тут впервые проявился твой самостоятельный характер, мое влияние, как старшего по принципу, начало исчезать. Как ни был я глуп тогда, но я начинал это чувствовать. По логике тогдашнего возраста я, для того, чтобы снова покорить тебя себе, огрел тебя жестянкою по голове. Ты, вероятно, помнишь это. Ты ушел из лавки и отправился к отцу. Я ждал сильной порки, но через несколько часов ты величественно в сопровождении Гаврюшки40 прошел мимо дверей моей лавки с каким-то поручением фатера и умышленно не взглянул на меня. Я долго смотрел тебе вслед, когда ты удалялся и, сам не знаю почему, заплакал…

Потом я помню твой первый приезд в Москву41, когда «она царствовала и царствует на этом столе». Помню, как мы вместе шли, кажется по Знаменке (не знаю наверное). Я был в цилиндре и старался как можно более, будучи студентом, выиграть в твоих 64 глазах. Для меня было по тогдашнему возрасту важно ознаменовать себя чем-нибудь перед тобою. Я рыгнул какой-то старухе прямо в лицо. Но это не произвело на тебя того впечатления, какого я ждал. Этот поступок покоробил тебя. Ты с сдержанным упреком сказал мне: «Ты все еще такой же ашара42, как и был». Я не понял тогда и принял это за похвалу.

Потом… потом мои воспоминания начинают принимать уже характер нашего общего совместного жития, обмена мыслей и чувств. Ты перестаешь быть для меня единицей, ты делаешься членом общества. Вспоминая о тебе, я должен поневоле вспомнить и окружающих тебя. Но этого мне не хотелось бы. Я просто хотел тебе послать эскиз того, о чем я думал в вечер твоих именин о тебе. Наша студенческая жизнь так недавня, что еще не успела сложиться в «воспоминания». Об ней мы, вероятно, будем говорить не раньше старости. Но и теперь есть кое-что для памяти; сойдемся, свидимся, припомним.

Прими еще раз мое поздравление и будь здоров.

Твой А. Чехов.

 

P. S. 12-го янв. я послал телеграмму в университет. Если Катков не изменил правилу печатать татьянинские телеграммы, то последи и кстати в буде станешь писать мне, черкни свой адрес. Я писал сестре, тебе и снова пишу — наугад.

Прилагаемое потрудись при случае передать в «Будильник». Журнала не получаю.

 

 

39 Письма Ал. Чехова, с. 131 – 133.

40 Г. Харченко, мальчик в лавке П. Е. Чехова.

41 Чехов приезжал впервые в Москву в марте 1877 г. на пасхальные каникулы.

42 Пьянчуга.

ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
3 февраля 1886 г. Москва
43

86.II.3.

Филинюга44, маленькая польза45, взяточник, шантажист и все, что только пакостного может придумать ум мой!

Нюхаю табаку, дабы чихнуть тебе на голову 3 раза, 65 и отвечаю на все твои письма, которые я «читал и упрекал в нерадении».

1) Хромому черту не верь. Если бес именуется в вв. писании отцом лжи, то нашего редахтура можно наименовать по крайней мере дядей ее. Дело в том, что в присланном тобою лейкинском письме нет ни слова правды. Не он потащил меня в Питер; ездил я по доброй воле, вопреки желанию Лейкина, для которого присутствие мое в Питере во многих отношениях невыгодно. Далее, прибавку обещал он тебе с 1-го января (а не с 1-го марта) при свидетелях. Обещал мне, и я на днях напомнил ему об этом обещании. Далее, псевдонимами он дорожит, хотя, где дело касается прибавок, и делает вид, что ему плевать на них. Вообще лгун, лгун и лгун. Наплюй на него и продолжай писать, памятуя, что пишешь не для хромых, а для прямых.

2) Не понимаю, почему ты советуешь беречься Билибина? Это душа человек, и я удивляюсь, как это он, при всей своей меланхолии и наклонности к воплям души, не сошелся с тобой в Питере. Мое знакомство с ним и письма, которые я от него теперь получаю, едва ли обманывают меня… Не обманулся ли ты? Рассказ твой «С иголочки» переделывал при мне Лейкин, а не Билибин, который отродясь не касался твоих рассказов и всегда возмущался, когда видел их опачканными прикосновением болвана. Голике тоже великолепнейший парень… Если ты был знаком с ним, то неужели же ни разу не пьянствовал с ним? Это удивительно… Кстати, делаю выписку из письма Билибина: «Просил у Лейкина прибавку в 10 рублей в месяц, но получил отказ. Стоило срамиться!» Значит, не ты один бранишься… Счастье этому Лейкину! По счастливой игре случая все его сотрудники в силу своей воспитанности — тряпки, кислятины, говорящие о гонораре как о чем-то щекотливом, в то время как сам Лейкин хватает зубами за икры!

3) Худекова еще не видел, но увижу и поговорю о твоем сотрудничестве в «Петербургской газете».

4) В «Будильник» сдано46. О высылке журнала говорил.

5) За наречение сына твоего Антонием посылаю тебе презрительную улыбку. Какая смелость! Ты бы еще назвал его Шекспиром! Ведь на этом свете есть только два Антона: я и Рубинштейн. Других я не признаю… Кстати: что, если со временем твой Антон Чехов, учинив 66 буйство в трактире, будет пропечатан в газетах? Но пострадает ли от этого мое реноме?.. Впрочем, умиляюсь, архиерейски благословляю моего крестника и дарю ему серебряный рубль, который даю спрятать Маше впредь до его совершеннолетия. Обещаю ему также протекцию (в потолке и в высшем круге), книгу моих сочинений и бесплатное лечение. В случае богатства может рассчитывать и на плату за учение в учебном наведении… Объясни ему, какого я звания…

6) Твое поздравительное письмо чертовски, анафемски, идольски художественно. Пойми, что если бы ты писал так рассказы, как пишешь письма, то ты давно бы уже был великим, большущим человеком.

Мой адрес: Якиманка, д. Клименкова. Я еще не женился. У меня теперь отдельный кабинет, а в кабинете камин, около которого часто сидят Маша и ее Эфрос — Ревехаве, Нелли и баронесса47, девицы Яновы и проч.

У нас полон дом консерваторов — музицирующих, козлогласующих и ухаживающих за Марьей. Прилагаю при сем письмо поэта48, одного из симпатичнейших людей… Он тебя любит до безобразия и готов за тебя глаза выцарапать. Николай по-прежнему брендит, фунит и за неимением другой работы оттаптывает штаны…

Не будь штанами! Пиши и верь моей преданности. Привет дому и чадам твоим. Спроси: отчего я до сих пор не банкрот? Завтра несу в лавочку 105 р. — это в один месяц набрали. Прощай… Уверяю тебя, что мы увидимся раньше, чем ты ожидаешь. Я, яко тать в нощи… Нашивай лубок!49

Твой А. Чехов.

 

 

43 Письма, изд. 2-е, т. 1, с. 182 – 184; Акад., т. 1, № 140.

44 Долговязый.

45 Прозвище таганрогского мальчика, который копил мелкие деньги, приговаривая: «Все-таки маленькая польза», вошло в разговорный обиход семьи Чеховых. Использовано в повести «Моя жизнь».

46 В № 7 журнала «Будильник» за 1886 г. была помещена сценка Ал. П. Чехова «За обедом (Монолог папаши)».

47 М. К. Маркова, по мужу Спенглер.

48 Письмо Л. И. Пальмина неизвестно.

49 Выражение времен детства Чехова: «Нашивай лубок на зад» — чтобы не было больно во время порки.

67 ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
10 мая 1886 г. Москва
50

Маия 10-го 1886 г.

Милейший Александр Павлович г. Чехов!

Если ты еще не раздумал написать мне, то пиши теперь по адресу: «г. Воскресенск (Моск. губ.) г. доктору Ант. П.».

Я только что вернулся из Питера, где прожил 2 недели. Время провел я там великолепно. Как нельзя ближе сошелся с Сувориным и Григоровичем. Подробностей так много, что в письме их не передашь, а потому сообщу их при свидании. Читаешь ли «Новое время?»

«Город будущего» — тема великолепная, как по своей новизне, так и по интересности. Думаю, что если не поленишься, напишешь недурно, но ведь ты, черт тебя знает, какой лентяй!51 «Город будущего» выйдет художественным произведением только при следующих условиях: 1) отсутствие продлинновенных словоизвержений политико-социально-экономического свойства; 2) объективность сплошная; 3) правдивость в описании действующих лиц и предметов; 4) сугубая краткость; 5) смелость и оригинальность; беги от шаблона; 6) сердечность.

По моему мнению, описания природы должны быть весьма кратки и иметь характер à propos. Общие места вроде «Заходящее солнце, купаясь в волнах темневшего моря, заливало багровым золотом» и проч., «Ласточки, петая над поверхностью воды, весело чирикали» — такие общие места надо бросить. В описаниях природы надо хвататься за мелкие частности, группируя их таким образом, чтобы по прочтении, когда закроешь глаза, давалась картина. Например, у тебя получится лунная ночь, если ты напишешь, что на мельничной плотине яркой звездочкой мелькало стеклышко от разбитой бутылки и покатилась шаром черная тень собаки или волка и т. д.52 Природа является одушевленной, если ты не брезгуешь употреблять сравнения явлений ее с человеческими действиями и т. д.

В сфере психики тоже частности. Храни бог от общих мест. Лучше всего избегать описывать душевное состояние героев; нужно стараться, чтобы оно было понятно из действий героев… Не нужно гоняться за изобилием действующих яиц. Центром тяжести должны быть двое: он и она…

68 Пишу это тебе как читатель, имеющий определенный вкус. Пишу потому также, чтобы ты, пиша, не чувствовал себя одиноким. Одиночество в творчестве тяжелая штука. Лучше плохая критика, чем ничего… Не так ли?

Пришли мне начало своей повести… Я прочту в день получения и возвращу тебе со своим мнением на другой же день. Оканчивать не спеши, ибо раньше середины сентября ни один питерский человек не станет читать твоей рукописи, — овые за границей, овые на даче…

Я рад, что ты взялся за серьезную работу. Человеку в 30 лет нужно быть положительным и с характером53. Я еще пижон, и мне простительно возиться в дребедени. Впрочем, пятью рассказами, помещенными в «Новом времени»54, я поднял в Питере переполох, от которого я угорел, как от чада.

Гонорар из «Сверчка» и «Будильника» тебе послан Мишкой в 2 приема.

За сим будь здоров и не забывай твоего

А. Чехова.

 

Погода плохая: ветер.

 

 

50 Письма, изд. 2-е, т. 1, с. 229 – 231; Акад., т. 1, № 176.

51 25 апреля 1886 г. Ал. П. Чехов писал брату: «Со мною попритчилось: масса написана для “Осколков”, и “Сверчка”, и “Будильника” и по решаюсь послать: совестно за свои произведения. Так и валяются… Не знаю, что за прозрение духовное на меня напало. Пишу теперь ревностно и сознательно большую вещь, обдумываю каждую строку, и дело подвигается поэтому медленно. Пишу я “Город будущего” и копирую Новороссийск, излагая свои наблюдения и впечатления, почерпнутые на Кавказе. Многое мне самому кажется дико и неправдоподобно, но оно схвачено с натуры. Окончу — пришлю тебе на прочтение…» (Письма Ал. Чехова, с. 136). Вероятно, вещь не была окончена (в печати не появилась).

52 Такое описание лунной ночи использовано Чеховым в рассказе «Волк», а позднее — в «Чайке» (4 д.).

53 «Я человек с характером, положительный», — писал П. Е. Чехов сыновьям Антону и Николаю еще в 1883 г. В семье Чеховых выражение стало часто употребляться — в ироническом смысле. Использовало Чеховым в рассказе «Хороший конец» и в водевиле «Свадьба».

54 «Панихида», «Ведьма» «Агафья», «Кошмар», «Святою ночью».

69 АЛ. П. ЧЕХОВ — ЧЕХОВУ
1 января 1887 г. Петербург
55

Питер, 1 января 1887 г.,
первый час сего года.

Фурор производящий брат мой Антон!

С новым годом, приближающим живот наш ко аду!!

Le ton fait la musique18*, поэтому я начинаю прямо с заявления, что у меня в брюхе целый оркестр от пургативных свойств невской воды и вдохновение свое я почерпаю в ватерклозете, служащим моим постоянным местопребыванием. Сообщаю тебе для того, чтобы ты мог судить о тоне дальнейшего изложения.

Ты обтекаешься на меня на то, что я в письмо к тебе говорил о гусе, Тане и пустяках, но не сказал ни слова о деле. Проистекло это оттого, что в момент, когда я тебе писал, для меня гусь, Танька и ожидание семьи были важнее «дела», да и состояние духа было далеко не располагающим к беседе. Пойми это и впредь будь осторожнее и не суди поспешно.

Теперь — другое дело. Когда я прошел Сциллу и Харибду исканий места, прошел Геркулесовы столпы волнений и перешагнул через Рубикон всяких напастей — я могу милостиво побеседовать с тобою, как равный с равным, ибо по милости Лейкина тоже подписываюсь, как и ты, полной фамилией… под темой для рисунка56. Случилось это сюрпризом. Хромой диавол начертал мою фамилию на рукописи для того, чтобы «муж ученой жены»57, записывая и разнося гонорар по книгам, не ошибся, и в результате я получил всемирную славу.

Теперь — подробности моей «Одиссеи».

По приезде я первым делом по твоему совету толкнулся к Билибину. Он навел справки, и оказалось, что на имеющуюся вакансию непременно требуются юристы. Пошел в таможенный департамент: вакансии есть, но плохонькие, дешевенькие и очень далеко. Я предпочел взять отставку, каковую мне и выдали без задержки. Двинулся затем к Голике. Об этом немце не грешно сказать доброе словцо, а потому я и откладываю на завтра: болит спина, свирепствует геморрой и уже 2 1/2 часа ночи. Схожу в клозет (уже третий раз в нынешнем году) и — спать.

Утро, после завтрака. Невский и весь Петербург 70 покрыт флагами. Всюду оживление и визитеры в варениках и с ордёнами. Дворники приходили с поздравлением — целых 8 душ — и положительно перепугали своей массой…

Как только я передал Голике в типографию твое письмо, он, не читая, заявил, что ему теперь некогда, и только на другой день, извиняясь, пригласил меня, к завтраку. Познакомил меня с своей Гульдой Мартыновной, артистически режущей колбасу для фриштика тончайшими кусочками, и объявил мне, что он ничего не обещает, но похлопочет, — и с этого момента он начал ездить и сновать повсюду. Я у него завтракал ежедневно, и тут он мне сообщал результаты своих неудачных поисков и рекомендовал мне не терять надежды. Гульда всякий раз чуть не плакала и старалась утешить меня сентенциями, вроде: Was soli man demi maehen? Als Roman Romanitch in London war…19* и т. д., причем Роман Романитш подхватывал и рассказывал целую эпопею из своей жизни, потом спохватывался, что ему нужно охать: «Теперь, знаете, такие дни — голова идет кругом» — и уезжал. На четвертый день моего приезда вести были те же, и я повесил нос. В Москве меня ожидало нищенство, а тут еще моя половина досаждала письмами, которые лишали меня сна. Волновался я здорово и переживал препаскудные дни… не стану говорить тебе о них, чтоб снова не переживать в воспоминаниях. Поверь на слово.

Наконец, скрепя сердце, я отправился к Суворину, куда уже ранее меня «через одного человечка» забежал Голике. По счастью, этот человечек не спешил, и я попал к Суворину без предупреждений. По моей карточке я был принят сейчас же и кабинет с знаменитой кушеткой и перекрещенными подушками. Суворин принял меня очень ласково, выслушал мою просьбу — дать мне дело и горько заявил: «Эка, сколько развелось теперь вашего брата интеллигенции алчущей и жаждущей! Очень мне хотелось бы сделать вам что-нибудь для Антона Павловича, но, право, не придумаю: у меня везде полно… К слову сказать: зачем Антон Павлович так много пишет? Это очень и очень вредно… Приходите ко мне завтра в это время: я поговорю с своими, авось что-нибудь придумаем; хотя верьте скорее в неуспех, чем в успех…» 71 Толковали мы с ним около четверти часа на разные темы и в особенности о твоем будущем переселении в Питер, которое он довольно уверенно предрекает, исходя из того, что тебе, как человеку мыслящему, в Москве не место. Раскланявшись, я пошел веселыми ногами к дамам в «Осколках». Там обе Соловьихи встретили меня с яркими, сияющими лицами. — Видели Романа Романовича? — Нет, а что? — Идите к нему, он вам место нашел…

Голике, суетясь, прыгая, дергая меня за пуговицу и деловито захлебываясь, объявил мне, что нашел для меня место секретаря к редакции «Русского судоходства», куда я пошел. Там поладили скоро на 60 р. в месяц. Голике ликовал и все просил меня написать тебе об этом. Понял я эту просьбу как намек на то, что нас по нашим родителям почитают. Не будь тебя, Голике не дал бы себе труда хлопотать обо мне как о сотруднике его журнала. Тем не менее я в высшей степени ему благодарен и жду только случая чем-нибудь отблагодарить его.

Лейкин показался мне очень антипатичным и мелочным. Надулся за то, что я по приезде сделал первый визит не ему, а Билибину, недоволен, что я сошелся с Голике, смотрит злобно на то, что я пристроился к Суворину, и вообще сердит, что я не обратился к нему. А к нему обращаться было бы и нелепо и бесплодно. Видя меня, говорящим с Голике, он настораживается, переминается и вполне убежден, что Голике сплетничает на него. Обменные газеты и журналы он адресован не на имя редакции, а на свое, чтобы ими не пользовался Билибин для своих посторонних работ. Об этом он мне говорил сам. Нужно было видеть его торжество и христославленье, когда он получил от тебя запрос, почему я не пишу тебе. Об этом факте знали все, кому только не лень, начиная Анной Ивановной и кончая швейцаром. Ты дал ему пищу для языка.

На другой день я пошел к Суворину, но он был болен, не принял меня, а выслал сказать, что я зачислен к нему на службу и с этого момента получаю 60 руб. Работа же найдется, просят прийти вечером. Вечером Суворин предложил мне авансом 100 р. и оросил не торопить его приисканием работы, а если мне угодно быть полезным, то чтобы я приходил ежедневно от 10 часов вечера.

Так я поступаю и до днесь. Утром бегу в редакцию «Судоходства», бегаю в типографию Голике и проч., 72 после обода сплю и ночью сижу в редакции «Нового времени». Пока приходилось сидеть на корректуре и переделывать политературнее шероховатости корреспонденции. Настоящего же определенного лично мне занятия еще нет. Суворин встречает меня словами: «А, здравствуйте, голубчик!» — и более не говорит ни слова за весь вечер и к себе в кабинет не приглашает. Познакомился я с Бурениным, Федоровым и Гейманом, но кроме (Лычных приветствий с ними никакими разговорами не пробавляюсь. Есть ли у меня дело или нет — Суворин не обращает внимания. Сынок его Алексей Алексеевич ласков, но корчит из себя делового человека и тоже в беседы не вступает. Вообще же если в редакции и идут какие-либо разговоры, то они за пределы содержимого газеты не выходят.

Вот тебе и все «о людях».

Теперь перехожу к «гусям». На Билибина жалко смотреть, особенно во время обеда. Сидит, молчит и ест — точно извиняется. За него говорят неумолкаемо «умная» супруга, теща-салопница, какой-то ее прихлебатель-старичок в штанах бахромою и девчонка-свояченица. Лопают с претензией на церемонию и порядочность. Нет сомнения, что Виктор Викторович, будь на то его воля, зацепил их всех за хвост и спустил бы с восторгом с 3-го этажа в преисподняя земли. Мне кажется даже, что он был бы рад, если бы даже его супруга немного посбавила своего «ума и учености» и с высот Парнаса спустилась немножко пониже. На меня собственно она не произвела никакого впечатления и едва ли заслуживает того отрицательного внимания, каким дарят ее Лейкины, Голике и Ко. Баба, — как и всякая недалекая баба, — старается вести себя эксцентрично, но не умеет, а поэтому выходит марионеткой, за которую дергают ниточками «высшие курсы». После обеда она не стесняется при госте, сев на стуло, поднять ноги на диван. Но за это, по моему мнению, секут и в угол ставят, но остракизму не подвергают. Для Лейкина она — сущий клад: материал для удовлетворения чесотки языка, но его, по счастию, редко кто слушает.

Не знаю, писал ли он тебе, что его (т. е. Лейкина) недавно хватил кондрашка и теперь он лечится массажем. Кондрашка этот был настолько счастлив, что Николай Александрович жив, здоров и невредим и занимается массажем для… собственного удовольствия. Делаю это предположение ввиду его явно цветущего здоровья.

73 23 декабря я в качестве секретаря «Судоходства» ломал из себя дурака в Ивановом сюртуке на юбилее Посьета в его апартаментах58. Редакция преподносила адрес. Сподобился видеть государя, который всемилостивейше прошел мимо меня, не обратив на меня внимания и не спросив даже, чей на мне сюртук, иначе быть бы Ивану с орденом.

Вообще я жив и здоров и — главное — занят, а потому и не пью. Позволю себе иногда за завтраком или обедом 1/2 бутылки пива, а водку оставил совсем: нет надобности быть пьяным, чтобы забыться.

Кланяйся родителям, братьям, сестрам, тетке Федосье Яковлевне со чадом и всем южикам до третьего колена. Я вообще в достаточной мере доволен и чувствую под собою почву гораздо ощутительнее, чем на коронной службе. Для занятий литературою времени достаточно. Может быть, удастся со временем начертать что-нибудь. Ввиду обилия воды в водопроводе купаю детей в ванне ежедневно, но Анна находит, что ежедневные купанья на ночь вредны (по твоим будто бы словам). Поэтому, когда будешь писать мне, черкни, можно ли купать ежедневно?

Посоветуй Николаю добыть паспорт и ехать в Питер. Работы много, и спрос на художников большой. Мог бы здорово заработать. Поклон Левиташе. Если приедет в Питер, пусть меня не забудет посетить. Жму руку.

Твой А. Чехов.

 

 

55 Письма Ал. Чехова, с. 141 – 144.

56 В предновогоднем номере «Осколков» на первой странице помещен рисунок М. М. Далькевича на тему Ал. Чехова «Пальцем в небо»: «Муж. Куда ты собралась? Жена. В заседание физико-химического общества. Будут читать реферат “Об изменении материи”. Может быть, узнаю, какая материя теперь в моде…»

57 В. В. Билибин.

58 Отмечалось пятидесятилетие офицерской службы адмирала К. Н. Посьета, тогдашнего министра путей сообщения.

ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
19 или 20 февраля 1887 г. Москва
59

Голова садовая!

«Будильник» отвечал тебе в почтовом ящике, а мне сказал, что петербургский фельетон желателен, но в более бойкой и живой форме. Так как у тебя таланта 74 нет, то едва ли ты удовлетворишь вкусам такого литературного человека, как Левинский60.

Насчет Пушкина я написал самому Суворину. Я, Саша, генералов не боюсь. Для тебя Суворин — Иван Егорч61, а для меня, для знаменитого писателя и сотрудника, он — эксплуататор, или, выражаясь языком гавриловского Александра Николаича62, плантатор! Едва ли Суворин найдет удобным отказать мне хотя бы даже из принципа, что протекция — зло. Я послал ему подписной лист из клиник, от ординаторов, которым решительно некогда ждать и толкаться в магазине.

À propos: студенчество и публика страшно возмущены и негодуют. Общественное мнение оскорблено и убийством Надсона63, и кражей из издания Литературного фонда64 и другими злодеяниями Суворина. Галдят всюду и возводят на Суворина небылицы. Говорят, например, что он сделал донос на одного издателя, который якобы выпустил Пушкина за 2 дня до срока65. Меня чуть ли не обливают презрением за сотрудничество в «Новом времени». Но никто так не шипит, как фармачевты, цестные еврейчики и прочая шволочь.

С другой же стороны, я слышал, что многие из интеллигентов собираются послать Суворину благодарственный адрес за его издательскую деятельность…

Отчего ты не опишешь своей работы? Чем ты занимаешься вечерами в редакции?

Билибин начинает исписываться. Его скучно читать, особливо в «Петербургской газете». Не хочет понять человек, что игриво и легко можно писать не только о барышнях, блинах и фортепьянах, но даже о слезах и нуждах… Не понимает, что оригинальность автора сидит не только в стиле, но и в способе мышления, в убеждениях и проч., во всем том именно, в чем он шаблонен, как баба.

Не будь штанами и кланяйся всем своим.

Мною послан рассказ в «Новое время»66.

Прощай. Сегодня я болен.

Твой А. Чехов.

 

 

59 Письма, изд. 2-е, т. 1, с. 321 – 322; Акад., т. 2, № 232.

60 Ал. П. Чехов отправил в «Будильник» фельетон «Вести из Питера». 8 февраля в «Почтовом ящике» № 6 журнала напечатан ответ: «Аг<афоподу> Е<диницыну>. На всякий случай отвечаем: характер изложения не тот, какой требуется. Привет».

61 75 И. Е. Гаврилов, московский купец, у которого служил П. Е. Чехов.

62 Приказчик в амбаре Гаврилова.

63 См. переписку с Лейкиным, с. 153 – 154. Надсон умер в Ялте от туберкулеза 19 января 1887 г.

64 В типографии Суворина печатались два издания Пушкина: Литературного фонда и суворинское. Стихотворения Пушкина и прозаические отрывки, подготовленные для издания Литературного фонда П. О. Морозовым, были заимствованы Сувориным и для своего издания. Состоялся третейский суд, обязавший Суворина уплатить крупную сумму Литературному фонду.

65 Издатель журнала «Луч» С. С. Окрейц выпустил шеститомное собрание сочинений Пушкина за несколько дней до 29 января 1887 г., когда истекал срок наследования.

66 «Верочка».

АЛ. П. ЧЕХОВ — ЧЕХОВУ
14 июня 1887 г. Петербург
67

СПб. 14 июня 87.

Ну, друже, наделал ты шуму своим последним «степным» субботником68. Вещица — прелесть. О ней только и говорят. Похвалы — самые ожесточенные. Доктора возят больным истрепанный № как успокаивающее средство. Буренин вторую неделю сочиняет тебе панегирик и никак не может закончить. Находит все, что высказался недостаточно ясно. В ресторанах на Невском у Дононов и Дюссо, где газеты сменяются ежедневно, старый № с твоим рассказом треплется еще и до сих пор. Я его видел сегодня утром. Хвалят тебя за то, что в рассказе нет темы, а тем не менее он производит сильное впечатление. Солнечные лучи, которые у тебя скользят при восходе солнца по земле и по листьям травы, вызывают потоки восторгов, а спящие овцы нанесены на бумагу так чудодейственно-картинно и живо, что я уверен, что ты сам был бараном, когда испытывал и описывал все эти овечьи чувства. Поздравляю тебя с успехом. Еще одна такая вещица и «умри, Денис, лучше не напишешь»…69

Твой А. Чехов.

 

P. S. К счастию, письмо еще не посылаю. Сейчас из редакции. Федоров отсидел свой срок заточения и вернулся70. Ездил благодарить Грессера за льготы по заточению 76 и громогласно повествует, что, но словам Грессера, твои произведения читаются его величеством и в некоторых местах подчеркиваются карандашиком как особенно хорошие и производящие впечатление.

Ввиду таких обстоятельств я позволяю себе почтительнейше просить тебя выключить меня из списка твоих родственников.

Бедняге Гиляю не везет. Второй рассказ возвращают.

А. Чехов.

 

Не задержи корректуру71 и высылай поскорее.

 

 

67 Письма Ал. Чехова, с. 165 – 166.

68 Рассказ «Счастье».

69 Фраза приписывается Г. А. Потемкину, который якобы сказал это Д. И. Фонвизину после премьеры комедия «Недоросль»; использована Чеховым в рассказе «Ионыч».

70 Редактор (номинальный) «Нового времени» М. П. Федоров был подвергнут аресту за нарушение газетой правил о печати.

71 Сборника «В сумерках».

ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
21 июня 1887 г. Бабкино
72

21.

Ты просишь, чтобы я исключил бы тебя из числа родственников; охотно исполняю твою просьбу, тем более что твое родство всегда компрометировало меня в глазах общества. Отныне ты будешь называться не Чехов, а Иван Михайлович Шевырев.

Сейчас я узнал, что тебя читают шах персидский и хедив египетский, отмечая карандашом все, что им нравится.

Ну-с, температурная кривая прямой Анны Ивановны дает мне право заключить, что твоя половина все еще тянет на мотив брюшного тифа. Такова t° y туберкулезных и брюшных тификов; у последних она бывает в период заживления кишечных язв… Cave20*, как пороха, твердой пищи! Пусть Анна Ивановна ест жижицу, пока t° не станет нормальной. Ты глуп и, конечно, не преминешь случая усомниться в моем медицинском гении. Ты спросишь: почему же тиф так долго тянется? Осел ты 77 этакий, да ведь брюшной тиф редко обходится без рецидивов! Болван!

Я глохну, вероятно вследствие катара евстахиевых труб; лень съездить в больницу продуть…

Ем, сплю и купаюсь; немцы подлецы73.

К тебе поехал положительный человек74.

Степной субботник75 мне самому симпатичен именно своего темою, которой вы, болваны, не находите. Продукт вдохновения. Quasi симфония.

В сущности белиберда. Нравится читателю в силу оптического обмана. Весь фокус в вставочных орнаментах вроде овец и в отделке отдельных строк. Можно писать о кофейной гуще и удивить читателя путем фокусов. Так-то, Саша. Скажи Буренину, что Москва деньги любить. Так нельзя. Надо понимать.

Твоих воробьев приветствую.

От соединения Осла и Ани
Произошли Николай и Антон Галани.

Будьте здоровы и приблизительны.

Ваш А. Чехов.

 

Это письмо можешь через 50 лет напечатать в «Русской старине».

 

 

72 Письма, изд. 2-е, т. 1, с. 381 – 382 (частично); ПССП, т. XIII, с. 343 – 344; Акад., т. 2, № 283.

73 Анекдот использован Чеховым в гл. IV повести «Скучная история»: «Это похоже на то, как покойный Никита Крылов, купаясь однажды с Пироговым в Ревеле и рассердившись на воду, которая была очень холодна, выбранился: “Подлецы немцы!”».

74 И. П. Чехов.

75 «Счастье».

ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
Начало августа 1887 г. Бабкино
76

Кто б мог предположить, что из нужника выйдет такой гений?77 Твой последний рассказ «На маяке» прекрасен и чуден78. Вероятно, ты украл его у какого-нибудь великого писателя. Я сам прочел, потом велел Мишке читать его вслух, потом дал читать Марье и во все разы убедился, что этим маяком ты превозошел самого себя. 78 Ослепительная искра во мраке невежества! Умное слово за 30 глупых лет! Я в восторге, а посему и пишу тебе, иначе бы ты не скоро дождался моего письма… (лень!). Татарин великолепен, папенька хорош, почтмейстер виден из 3-х строк, тема слишком симпатична, форма не твоя, а чья-то новая и хорошая. Начало не было бы шаблонно, если бы было вставлено куда-нибудь в середину рассказа и раздроблено; Оля также никуда не годится, как и все твои женщины. Ты положительно не знаешь женщин! Нельзя же, душа моя, вечно вертеться около одного женского лица! Где ты я когда (я не говорю про твое гимназичество) видел таких Оль? И не умнее ли, не талантливее поставить рядом с такими чудными рожами, как татарин и папенька, женщину симпатичную, живую (а не куклу), существующую? Твоя Оля — это оскорбление для такой гранд-картины, как маяк. Не говоря уж о том, что она кукла, она неясна, мутна и среди остальных персонажей производит такое же впечатление, как мокрые, мутные сапоги среди ярко вычищенных сапог. Побойся бога, ни в одном из твоих рассказов нет женщины-человека, а все какие-то прыгающие бланманже, говорящие языком избалованных водевильных инженю.

Я думаю, что маяк поднял тебя в глазах нововременцев на три сажня. Жалею, что тебе не посоветовали подписать под ним полное имя. Ради бога, продолжай в том же духе. Отделывай и не выпускай в печать («Новое время»), прежде чем не увидишь, что твои люди живые и что ты не лжешь против действительности. Врать можно в «копилках курьеза» (где у тебя старшина залезает в статистику (!), а писарь ведается с уголовщиной (!!)79, а в субботниках, которые дадут тебе деньги и имя, остерегись… не опиши опять концертантов, которые судятся так, как отродясь еще никто не судился80, да кстати уж не трогай и благотворительных братств81 — тема заезжена, и во всем рассказе было ново только одно: губернаторша в ситцевом платье.

«Маяк» спрячь. Если напишешь еще с десяток подобных рассказов, то можно будет издать сборник.

Сейчас получил письмо от Шехтеля, уведомляющего о болезни Николая. Кровохарканье. Вероятно, несерьезно, так как Николай, гостивший у меня на днях в Бабкине, был совершенно здоров.

Шлю тебе открытое письмо одного из ярых почитателей Суворина82. Так как в этом письме выражены желания и мечты многих москвичей, то считаю себя не 79 вправе не показать его Суворину, хотя ж верю, что едва ли Суворин послушается этого письма. Через кого-нибудь (Маслен, Коломнин и проч.) ты сообщишь Суворину содержимое этого письма или пошлешь самое письмо, соблюдая должный такт. О результатах сообщишь мне. Адрес Суворина мне неизвестен.

Моя книга издохла?83

С нетерпением ожидаю гонорар. Счет тебе уже поедав. Если счет затерялся, то получи без счета и скорее вышли: стражду!!

Всем твоим кланяюсь, а тебе нет. Ты не гений, и между нами нет ничего общего.

г. Чехов.

 

 

76 Письма, изд. 2-е, т. 1, с. 388 – 390; Акад., т. 2, № 294.

77 Выражение, бытовавшее в семье Чеховых. М. П. Чехова вспоминала, что Антон Павлович как-то принес из холодной уборной случайно забредшего туда котенка, ставшего потом красивым котом. «Антон Павлович придет, бывало, усталый из университета, ляжет после обеда отдохнуть на диван, положит кота и себе на живот и, поглаживая, говорит: “Кто бы мог ожидать, что из нужника выйдет такой гений!..”» (М. П. Чехова. Из далекого прошлого. М., Гослитиздат, 1960, с. 119).

78 Рассказ напечатан в «Новом времени» 1 августа 1887 г., № 4102. Подпись: Ал. Ч.

79 В отделе «Из копилки курьезов» («Осколки», 1887, № 5, 31 января) помещена юмореска Ал. П. Чехова «Клади вещи на место». Подпись: Алоэ.

80 В рассказе «Мировой вывез» («Новое время», 1887, № 4053, 13 июня).

81 Имеется в виду рассказ «Доброе дело (Провинциальная быль)» — «Новое время», 1887, № 4085, 15 июля.

82 Письмо неизвестно. См. о нем также в письме Чехова от 7 или 8 сентября 1887 г.

83 «В сумерках».

АЛ. П. ЧЕХОВ — ЧЕХОВУ
5 – 6 сентября 1887 г. Петербург
84

СПб. 5 сент. 87.

Брате и друже,

Вчера, 4-го сент., я получил твое открытое письмо85 с просьбою выслать тебе гонорар из «Нового времени» и сегодня, несмотря на понос, преследующий меня уже 80 2 недели, двинулся с места, получил, сдал Волкову и, с векселем в кармане, решил написать тебе с довольно спокойной совестью шутливое письмо с тем, чтобы отправить тебе и вексель и книги завтра с почтовым. Сегодня я не успел бы отослать. Пообедал бульоном и яйцом и лег наверстать послеобеденным сном бессонную от постоянного поноса ночь. В это время получилось твое закрытое письмо86.

Первым побуждением было вскочить, сесть за стол и ответить тебе. Но что ответить? В голове целая вереница мыслей, в груди теплое, хорошее чувство, но слов нет. Читай всю эту путаницу и прими ее за чистую монету, но далеко не за все то, что бы мне хотелось сказать тебе. Меня не хватает. Не так ты создан, чтобы тебя нужно было утоптать…

Почему тебя удивляет, что у меня в руках 14 экз. твоей книги? Никогда я не говорил тебе, что Суворин писал мне не высылать тебе книг до его возвращения: тут недоразумение, и даже очень солидное. Книга твоя имеет длинную историю, и вот эта история: материал поступил в типографию и набор первых листов пошел энергично до 6-го листа. Потом был промежуток. Суворин забыл о ней (но твоя одна у него). Тут самоубийство сына и его отъезд, а с отъездом все пошло спустя рукава и летнее затишье. Я по возможности напоминал, но тут посадили в заточение Федорова и в самой редакции настала неурядица. Коломнину было только впору руководить редакцией. Сгинь твоя книжица — он бы и ухом не пошевельнул. В средине лета приехал из-за границы брат его П. П. Коломнин (собственно управляющий типографией) и долго кормил меня завтраками. Наконец мне сказали, что без Суворина книжка едва ли выпустится, так как никто не знает, на каких условиях она печатается. Словом, было какое-то междоусобие в самом внутреннем механизме. Наконец Суворину послали в его тульскую резиденцию обертку твоей книги для назначения цены, и дело затянулось. Никто ничего не знал. Объявление о выходе в свет появилось в «Новом времени», как deus ex machina21*, но книги твоей в магазине не было три дня после этого объявления: объявление упредило по поговорке «за всем не уследишь»87. Тут со мною случилось нечто нехорошее, о чем речь будет после, и я, занятой самим собою, отодвинул хлопоты 81 о книге на задний план. В последние дни, зайдя в контору и магазин, я узнал, что твоя книга уже пущена в ход, и взял под расписку 15 экз. Один в тот же день передал вместе с объявлением (вырезка из «Нового времени») Монтеверде, а 4 остались у меня. 10 экз. зашиты и завтра сданы будут вместе с этим письмом на почту, а 4 лежат у меня на случим твоих распоряжений снести куда-либо в редакцию или кому-либо. Взял же я пятью экземплярами более ради круглой цифры (тебе 10, Монтеверде 1 = 11). Хлопотал я, насколько от меня зависело, о многом писал тебе и, вероятно, о многом невольно умалчивал, а иное и передавал, быть может, превратно. Писем я своих теперь не помню. По обманывать тебя не думал. Если у тебя мои письма целы, сличи их с этой общей историей книжки, и ты убедишься в этом.

Много я виноват перед тобою за долгое молчание, но мало было событий, располагающих к писанию. Нечем было делиться: настали грустные обстоятельства, о которых опять-таки, речь впереди. Довольно тебе того, что целые 1 1/2 месяца я не могу выкупить свои золотые очки. Семья — бочка Данаид, а мои работы — труд Сизифа. У тебя позеленела шляпа и отвалились подметки, а у меня до сих пор нет ни белья (самого необходимого), ни приличного костюма, ни сапог, ни пальто. Все это в порядке вещей. Но все это не беда: хуже всего то, что нравственный мир не в порядке. Ты пишешь, что ты одинок, говорить тебе не с кем, писать некому… Глубоко тебе в этом сочувствую всем сердцем, всею душою, ибо и я не счастливее тебя. Когда-то и я бился, как птица в клетке, но потом гнойник как-то затянулся. У меня ведь тоже нет друзей и делиться не с кем. Тяжело это, очень тяжело, но ничего не поделаешь. Бывало много раз, что я писал тебе письма и рвал их, потому что выходило не то, что хотелось: на бумагу не выливалось… Повторяю еще раз, что я тебе сочувствую. Ты понес массу труда, и очень понятно, что ты устал. Труд твой достоин уважения, нельзя не уважать и твою апатию: она естественна, как появление безвкусного осадка средней соли после энергичного, хватившего через край шипения растворов кислоты и соды. Непонятно мне одно в твоем письме: плач о том, что ты слышишь и читаешь ложь и ложь, мелкую, но непрерывную. Непонятно именно то, что она тебя оскорбляет и доводит до нравственной рвоты от пресыщения пошлостью. Ты — бесспорно умный и честный человек, неужели же не 82 прозрел, что в наш век лжет все: лжет стул, на который ты садишься — ты думаешь о нем, как о целом, а он трещит под тобою; лжет желудок, обещая тебе блаженство еды, пока он пуст, и награждая тебя жестокой болью или отяжелением, когда ты поел; лжет отец, когда он молится, потому что ему не до молитвы: «слова на небе, мысли на земле»; лгу я, живя с семьей и любя ее: я люблю только себя, люблю не самих детей, а эгоистичную сладость сознавать их своими и радоваться их присутствию и существованию. Лжем мы все в крупном и малом и не замечаем. Но стоит только вдуматься — и откроется такая масса лжи, что остается только плюнуть. Лжет даже минерал: ты думаешь, что это — колчедан, а это — предательская смесь серы с железом, и т. д. Можно ли после сего всего возмущаться мелкой ложью и подставлять ей плешь для капель aquae cadendae22*?88 Поставь себе клизму мужества и стань выше (хотя бы на стуло) этих мелочей. Советую от чистого сердца, которое тоже лжет, потому что не оно — чувствилище, а мозух. Ты никогда не лгал, и тебе ложь воняет сортиром: ты не заслужил, чтобы и тебе лгали. Да так ли это? Вникни-ка?! Я не заслужил ордена св. Анны, а он повешен мне на шею и я ношу его в праздник и в будень. Ты скажешь, что это из другой оперы, но мне кажется, что некоторая аналогия тут есть. Плюнь, брате, на все; не стоит волноваться. «Через 5 лет забудешь», — как говорил ты сам. Я, безусловно, виноват, обманывая тебя обещанием письма; но это — неумышленно. Когда я обещаю тебе — в тот момент я искренно убежден, что напишу, но потом то скоктание23*, то дети, то малакия24*, то не в духе и — письмо в далеком ящике. Я убежден, что ты веришь и сам, что Косой, обещая тебе что-нибудь, верит, что он исполняет, но что у него препятствия являются уже потом, когда наступит воздействие новых причин и новых впечатлений… Итак — плюнь… хотя бы на меня и помни, что ты 33 моментально.

А что ты работать не в состоянии — этому я верю. Тебе жить надо, а не работать. Ты заработался. Юг вдохновил тебя и раззадорил, но не удовлетворил. Приезжай в октябре в Питер: может быть, известное место 83 и подмажется скипидаром и ты снова побежишь, как мужик на микешинской картинке.

Теперь о будущем. Ты шипеть, что если судьба не станет милосердное, то ты не вынесешь, и что если ты, пропадешь, то позволяешь и по описать твою особу. Быть твоим биографом — весьма завидная доля, но я предпочитаю отклонить от себя эту честь по меньшей мере на полстолетие и терпеливо все это время ждать твоей смерти. Насчет же милосердия судьбы я могу лишь ответить тебе колкостью. Самый настоящий Гейним, не оставивший по себе ничего, кроме лишь нам с тобою известного «33», жил припеваючи и неунываючи и ездил на чужой счет на охоту. Кольми же паче его ты, маловере! Не два ли воробья продаются за ассарий?89 Один воробей, т. е. я, продан Суворину за 1/4 ассария; почему же другому, т. е. тебе, не взять по заслугам остальные 1 3/4 ассария? Я тебе писал еще прошлой зимою, что Суворин предлагает тебе (т. е. если ты захочешь) жалованье = 200 р. в месяц. Сообрази, подумай мозухом и ведай, что в этом предложении не было для тебя ничего оскорбительного. Писать издалека и быть на месте — сам знаешь — вещь разная.

Скажу тебе искренно. Поприглядевшись на месте и изучив несколько окружающих, я пришел к заключению, что тебе в Питере жилось бы лучше: меньше тратилось бы труда и более было бы, пользы и для печати и для тебя. Родителей перетащить не трудно, и это — вопрос второстепенный, но… этот вопрос тебе ближе. Я позволил себе только заикнуться.

Затем еще нечто. «Служа в “Новом времени”, можно не подтасовываться под нововременскую пошлость. Мне и тебе следовало бы стоять особняком». Это твои слова. Убей ты меня — я ни черта ни понимаю. В чем ты у меня нашел тенденцию и подтасовывание? Какую науку я третирую в своем рассказе «Жертвы науки»?90 Я рубанул сплеча и ничего не думая, как, не думая, поименовал и Кохановского. Когда я писал рассказ, у меня была одна мысль — pecunia25*, а об какой-нибудь тенденции или приспособлении я думал так же мало, как и мой Колька, который, кстати сказать, упорно не желает говорить; твой крестник говорит гораздо более, и его лексикон богаче. Ты даешь моим мозгам гораздо более цены, чем они на самом деле заслуживают.

84 Поведаю тебе кстати одну курьезную вещицу. Я ездил на затмение в Тверь. Ночь провели отчетливо. Весь поезд был пьян с вечера. Под утро буфет осадили так, что толкнуться было нельзя. Опохмелились. По последняя вышла горше первых. На старые дрожжи всю интеллигенцию так развезло, что даже «аллах» мог выговорить не всякий. До наступления затмения все были храбры, хотя и качались, но как только слегка стала наступать самая первая фаза, первый контакт, три четверти струсили. Я тоже получил «Георгия» за храбрость только во время последней фазы. Жутко, сердце стучит, точно лопнуть хочет. Счастье наше, что солнце было за облаками, а то было бы хуже. Вывод — все хорошо, что хорошо кончается. В Питер приехали трезвыми, потому что с горя пропились вконец. Это — факт factissimissus.

Я назвал бы себя подлейшим из пессимистов, если бы согласился с твоей фразой: «Молодость пропала». Когда-то и я гласил тебе то же. Твое, а пожалуй и наше, не ушло. Стоит только улитке взять свою раковинку покрепче на бугор спины и перетащить на новый стебель.

Тебе, быть может, покажется все это глупостью и недомыслием. Согласен, но прошу — не ищи в моем письме морали. Я хотел быть искренним, честным и не лживым, а о бессвязности изложения предупредил тебя, начиная писать.

Помни Кузьму Пруткова: «Бди!» Помни его же «Ну а если — так что?»

Я — не хуже Болгарии91 — в нелепом положении. Коломнин отнял у меня вечерние занятия, говоря, что я, занимаясь корректурой, разбаловал присяжных корректоров, и посоветовал мне «поберечь свои силы для зимы, когда я буду нужнее». Жалованье мне платится, но оскорбление нанесено громадное. Этим прямо сказано, что я не годен для внутренней стороны газеты. Оставили мне только репортерство. Летом его нет. Но не в этом сила, а сила в том, что этим мне обрезаны пути к дальнейшей градации в газете. Сначала я пришел в уныние, неделю пропил, затем бросился в субботники. Они были напечатаны, но от этого легче не стало. Мне не по себе. Я лишен возможности участвовать в беседах всей редакции, я перестал быть ее членом. Я перестал быть хоть чуть-чуть своим этого кружка. В результате ни репортер, ни существующий работник редакции, ни бе, ни ме, ни кукуреку. Не бываю в редакции по целым неделям, и никому до меня дела нет. С нетерпением жду Суворина. 85 Теперь же я в угнетенном состоянии духа. Хуже всего то, что жалованье мне предоставили получать. Лучше бы отняли. Начнутся заседания ученых обществ — тогда я наверстаю, но теперь мне грустно, именно грустно оттого, что я исторгнут из редакционной среды Бурениных et tutti quanti…26* Вот почему я не писал тебе. Остаток места для строк оставляю на завтра.

5 сент. 87.
Твой А. Чехов.

 

Воскресенье. Приписка, брате, очень грустная. Денег ни гроша. Уповал на свой воскресный фельетон в «Сыне отечества» и обманулся. Чем буду жить — не знаю. Анна Ивановна еще не знает этого провала, т. е. того, [что] фельетон не напечатан. Настанет каторжная жизнь для меня. Будет рев, слезы и упреки. Вот они, брат, дела какие.

Беру твои книжки под мышку и иду в почтовое отделение отправлять.

Будь здоров.

 

 

84 Письма Ал. Чехова, с. 169 – 174.

85 От 3 сентября 1887 г.

86 Письмо неизвестно.

87 Объявление о том, что поступила в продажу книга Ан. П. Чехова «В сумерках. Очерки и рассказы», напечатано в «Новом времени» 3 августа 1887 г., № 4104.

88 Подразумевается латинская пословица: «Капля камень долбит».

89 Ассарий — греческое наименование древнеримской монеты ас (20 коп. золотом).

90 Рассказ «Жертвы науки (Из воспоминаний детства)» напечатан в «Новом времени» 22 августа 1887 г., № 4123.

91 В 1886 г. между Болгарией и Россией возникли трения, кончившиеся разрывом дипломатических отношений. Правителем Болгарии стал австрийский князь Фердинанд Кобургский.

ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
7 или 8 сентября 1887 г. Москва
92

Merci, Гусев, за письмо. За одно только бокý не мерси: с какой стати ты извиняешься передо мной и оправдываешься в том, что книга моя вышла якобы поздно? 86 Ты так пишешь, точно я тебя нанял за тысячу целковых и точна ты мне многим обязан… Нет, пьяница, что касается книги, то я должен извиняться, а не ты. Я так благодарен тебе за хлопоты и беготню, и даже за понос, претерпенный во время беготни, что решительно не берусь достойно благодарить твою особу. Если бы я был смел, то потребовал бы предложить тебе плату за труды, но смелости нет, и я решаюсь ждать времени: быть может, оно укажет мне способ благодарения…

Начинаю входить в норму. Денег пока нет. О поездке на житье в Питер нельзя думать… Возможно только одно — жить в Питере месяцами, что и случится.

Жаль, что ты ушел от общения с нововременцами. Это хоть и зулусы, но умные зулусы, и у них многому можно поучиться. Но, послушай, разве корректорство так обязательно? Разве только оно дает тебе право входа в храм славы? Извини, но мне кажется, ты малодушничаешь. Ты мнительный человек и из мухи делаешь протодьякона. Я корректурой не занимался, но думаю, что нашел бы себе в редакции и место и общество. Ведь ты строчил субботники? Строчишь мелочь? Что же тебе еще нужно?

В последний свой приезд в Питер я имел случай наблюдать твои отношения к составу редакции и, наоборот, состава к тебе. Насколько я понял, Буренину и Эльпе ты симпатичен, Маслову и полковнику93 неведом, а Суворину совсем незнаком. Уж коли желаешь водить компанию с людями, то не мешай им понять тебя. Потолкуй с Сувориным о театре и о литературе, с Масловым о трудностях военной службы — невелик труд, а они поймут, что ты не бирюк и не имеешь против них ничего. А коли будешь стараться держать себя на равной ноге и уважать себя в их обществе, то и еще того лучше…

Ты для «Нового времени» нужен. Будешь еще нужнее, если не будешь скрывать от Суворина, что тебе многое в его «Новом времени» не нравится. Нужна партия для противовеса, партия молодая, свежая и независимая, а Готберги и Прокофьевы, видящие в Суворине Гаврилова и благоговеющие ради мзды, не годятся и бесполезны. Я думаю, что, будь в редакции два-три свежих человечка, умеющих громко называть чепуху чепухой, г. Эльпе не дерзнул бы уничтожать Дарвина94, а Буренин — долбить Надсона. Я при всяком свидании говорю с Сувориным откровенно и думаю, что эта откровенность не бесполезна. «Мне не нравится!» — этого уж достаточно, 87 чтобы заявить о своей самостоятельности, а стало быть, и полезности. Сиди в редакции и напирай на то, чтобы нововременцы повежливее обходились с наукой, чтобы они не клепали понапрасну на культуру; нельзя ведь отрицать культуру только потому, что дамы носят турнюр и любят оперетку. Коли будешь ежедневно долбить, то твое долбление станет потребностью гг. суворинцев и войдет в колею; главное, чтобы не казаться безличным. Это главное. Впрочем, об этом поговорим.

Ты о судьбе открытого письма о Суворине и «Московских ведомостях» не написал мне им слова.

Ты не забудь сообщить, как, судя по слухам, идет моя книга? Послан ли экземпляр в «Новости»?

А Буренину напомни, что он обещал писать о моей книге.

Поклон всей твоей кутерьме с чадами, чадиками, цуцыками. А главное, не ной.

Прощай.

А. Чехов.

 

 

92 Письма, изд. 2-е, т. 1, с. 403 – 404 (частично); ПССП, т. XIII, с. 360 – 362; Акад., т. 2, № 303.

93 В. К. Петерсен.

94 Эльпе (Л. К. Попов) летом 1887 г. печатал в «Новом времени» мракобесные полемические «письма» «Профессор Тимирязев в роли защитника дарвинизма» — против статьи К. А. Тимирязева «Опровергнут ли дарвинизм?», появившейся в майском и июньском номерах «Русской мысли».

ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
10, 11 или 12 октября 1887 г. Москва
95

Гусиных!

Твое письмо получено; чтобы не лежать в постели и не плевать в потолок, сажусь за стол и отвечаю.

Сестра здрава и невредима. Интересуется литературой и ходит к Эфрос. Недавно снималась. Если хочешь получить карточку, то напиши ей.

Мать согласна починить не только рубахи, но даже и твою печенку. Присылай. Денег на расходы не нужно, ибо у нас тряпья много. Сетует на тебя мать за то, что не пишешь ей.

88 Я болею и хандрю, как курицын сын. Перо из рук валится, и я вовсе не работаю. Жду в близком будущем банкротства. Если не спасет пьеса, то я погиб во цвете лет. Пьеса может дать мне 600 – 1000 рублей, но не раньше средины ноября, а что будет до этой середины, не ведаю. Писать не могу, а все, что пишу, выходит дрянью. Энергия — фюйть!96 вроде alle Juden ans Paris — füit!27* Темы есть, а остального прочего кот наплакал.

Царапаю субботник97, но с грехом пополам и на тему, которая мне не симпатична. Выйдет плох, но я все-таки пошлю его.

В «Русских ведомостях» платят 15 коп. за строку. Из «Севера» меня приглашаю! и обещают: «получите, что хотите». Зовут в «Русскую мысль» и в «Северный вестник». Суворин сделал бы недурно, если бы прибавил гонорару. Коли Кочетов получает 300 в месяц, а Атава, кроме жалованья, 20 к. за строку, мне, пока я не выдохся, было бы не грешно получать по-людски, а не гроши. Я себя обкрадываю, работая в газетах… За «Беглеца» получил я 40 р., а в толстом журнале мне дали бы за 1/2 печатного листа… Впрочем, все это пустяки.

Пьесу я написал нечаянно, после одного разговора с Коршем. Лег спать, надумал тему и написал. Потрачено на нее 2 недели или, вернее, 10 дней, так как были в двух неделях дни, когда я не работал или писал другое. О достоинствах пьесы судить не могу. Вышла она подозрительно коротка. Всем нравится. Корш не нашел в ней ни одной ошибки и греха против сцены — доказательство, как хороши и чутки мои судьи. Пьесу я писал впервые98, ergo28* — ошибки обязательны. Сюжет сложен и не глуп. Каждое действие я оканчиваю, как рассказы: все действие веду мирно и тихо, а в конце даю зрителю по морде. Вся моя энергия ушла на немногие действительно сильные и яркие места; мостики же, соединяющие эти места, ничтожны, вялы и шаблонны. Но я все-таки рад; как ни плоха пьеса, но я создал тип, имеющий литературное значение, я дал роль, которую возьмется играть только такой талант, как Давыдов, роль, на которой актеру можно развернуться и показать талант… Жаль, что я не могу почитать тебе своей пьесы. Ты человек легкомысленный и мало видевший, но гораздо свежее и тоньше ухом, чем все мои московские хвалители 89 и хулители. Твое отсутствие — для меня потеря немалая.

В пьесе 14 действующих лиц, из коих 5 — женщины. Чувствую, что мои дамы, кроме одной, разработаны недостаточно.

После 15 справься в конторе насчет продажи «Сумерек». Нем черт не шутит? Может быть, мне на мою долю не перепадет грош…

Спроси Суворина или Буренина: возьмутся ли они напечатать вещь в 1500 строк? Если да, то я пришлю, хотя я сам лично против печатания в газетах длинных капителей с продолжением шлейфа в следующем №. У меня есть роман в 1500 строк99, не скучный, но в толстый журнал не годится, ибо в нем фигурируют председатель и члены военно-окружного суда, т. е. люди нелиберальные. Спроси и поскорей отвечай. После твоего ответа я быстро перепишу начисто и пошлю.

Заньковецкая — страшная сила! Суворин прав. Только она не на своем месте100. Если по милости твоей Буренин съел гриб, то это не беда: твоим языком двигала не инерция, а рука всевышнего…101 Правду не мешает говорить иногда. Кланяйся.

А. Чехов.

 

 

95 Письма, изд. 2-е, т. I, с. 411 – 113 (частично); ПССП, т. XIII, с. 371 – 373; Акад., т. 2, № 310.

96 «Фюить» — любимое словечко В. В. Давыдова, в шутку употреблявшееся и его друзьями (см. «Вокруг Чехова», с. 58).

97 «Холодная кровь».

98 До «Иванова» были написаны юношеская драма «Безотцовщина» и небольшие «сцены» — «На большой дороге», «О вреде табака», «Лебединая песня (Калхас)».

99 Один из замыслов романа, неосуществленный, как и все другие. Вероятно, фрагментами его являются рассказ «Письмо», незавершенный рассказ «У Зелениных» и др.

100 В Москве гастролировала украинская труппа М. Кропивницкого. 5 октября М. К. Заньковецкая играла в «Наймичке» Кропивницкого, 9 октября был ее бенефис в пьесе Карпенко-Карого «Бесталанна». Репертуар театра в те годы был беден, так как ставить классические пьесы на украинском языке запрещалось.

101 Ал. П. Чехов прочел Буренину строки на предыдущего письма Чехова (о Надсоне).

90 АЛ. П. ЧЕХОВ — ЧЕХОВУ
18 октября 1887 г. Петербург
102

СПб. 18-го окт., вечер.

Махамет!

Слушан в оба уха и читан внимательно. Сейчас я имел длинную беседу с Сувориным. Как я и ожидая и предсказывал, о твоем романе в 1500 строк и речи быть не может: присылай поскорее. Суворин даже удивился, что ты об этом спрашиваешь. Я тебе писал 2 открытых и в одном из них советовал скорее прислать твой роман. Но от тебя ответа нет. Далее Суворин рекомендовал мне написать тебе как можно спешнее следующее: твои «Сумерки» известны Академии наук. Президент Академии Грот сказал Я. П. Полонскому, Полонский Суворину, а Суворин мне, что твоей книжке предрешено дать одну из Пушкинских премий (ну не хам ты?), если не 1-ю, то 2-ю в 500 р., но для этого ты должен представить как можно скорее свои потемки на конкурс ради формальности. Суворин так уверен в успехе и так кипятится, что готов гнать меня по шее, чтобы я скорее известил тебя и испросил твое согласие. Завтра я бегу в академию узнавать обряд подачи на соискание и, если ты не дашь запретительной телеграммы («Новое время», Чехову), то, буде явится надобность подавать какое-либо письменное заявление, сделаю подлог и подпишусь за тебя, копируя твое «А. Чех». Думаю, что грех будет невелик ради благой цели. Главное, говорит старичина, надо, чтобы все это было сделано как можно поскорее. Не думаю, чтобы ты имел что-либо против этого конкурса, а если и имеешь, то запрети по телеграфу. Суворин уверен в успехе, говорит, брызжется, торопится и меня так торопит, будто от этого зависит участь вселенной. Я с своей стороны тоже, конечно, желаю тебе успеха, но начинаю серьезно подумывать о том, чтобы переменить фамилию, дабы не состоять с тобою в родстве. Полонский несколько раз заезжал к Суворину по поводу твоей книги и этого вопроса. Он ходит на костыле, и подниматься по 2 раза в день с больною ногой в 3-й этаж к Суворину — дело не легкое. Значит, увенчание твоего чела лаврами, миртами и славою задумано всерьез103. Теперь пока кроме этого сказать больше нечего. От тебя настойчиво ждут субботника (роман сам по себе), и Буренин ежедневно справляется: «А что брат? Скоро он даст субботник? Устал? 91 Рано ему уставать. Так и напишите: Буренин-де сказал, что рано уставать».

Завтра я должен буду получить из конторы сведения о продаже «Сумерек», но это Судет уже после отхода почтового поезда. Поэтому вести, как из конторы, так и из академии, ты получишь в следующем письме, которое я не замедлю выслать. Но на сие письмо пожалуйста поспеши ответить, чтобы я от излишнего усердия не оказал тебе как-нибудь медвежьей услуги.

Теперь уже поздно, я устал, хочется спать. Больше писать не стану. Жалею, что не могу по недостатку марки послать заказным. Свое белье для починки я вышлю посылкою «с доставкою». Тебе принесут его на дом, а ты уплотишь за доставку 25 коп., каковые деньги я тебе высылаю в ближайшем письме марками.

Цуцыки здоровы. Вашим и нашим поклон.

Будь здоров.

Марья Пална! Вышли мне свою карточку!!!

Твой Гусев.

 

 

102 Письма Ал. Чехова, с. 180 – 181.

103 Пушкинская премия, впервые учрежденная в 1887 г. (к 50-летию со дня смерти поэта), выдавалась за лучшее литературное произведение.

ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
21 октября 1887 г. Москва
104

Гусев! Твое письмо получил, прочел и, откровенно говоря, развел руками: или ты дописался до зеленых чертиков, или в самом деле ты и Суворин введены в заблуждение. Пушкинская премия не может быть мне дана. Это раз. Во-вторых, если бы мне и дали ее, во что я не верю, то я наживу столько нареканий, особливо в Москве, столько хлопот и недоумений, что и пяти стал рад не будешь. Премию я мог бы взять только в том случае, если бы ее поделили между мной и Короленко, а теперь, пока еще неизвестно, кто лучше, кто хуже, пока во мне видят талант только 10 – 15 петербуржцев, а в Короленко вся Москва и весь Питер, дать мне премию — значило бы сделать приятное меньшинству и уколоть большинство. Не говори этого Суворину, ибо он, насколько помнится, не читает Короленко, а потому и не поймет меня.

92 Роман еще не переписан. Вместо него посылаю сейчас большой, фельетонный рассказ105, который не понравится, ибо написан (по свойству своей толы) боборыкинскою скорописью и специален. На случай могущих быть сомнений предваряю тебя, аки члена (сукиносынской) редакции, что описанные в рассказе безобразия так же близки к истине, как Соболев переулок к Головину переулку106.

Пьеса моя пойдет у Корша в конце ноября или в начале декабря в чей-нибудь бенефис107. Условия: проценты со сбора — не менее 8 %29*. Полный сбор у Корша = 1100 – 1500, а в бенефисы — 2100. Пьеса пойдет много раз. Похвалы, ей расточаемые, равно как и надежды на предстоящий гешефт, несколько прибодрили меня. Все-таки чего-то ждешь… Если не пропустит ее цензура, что сомнительно, то я… вероятно, не застрелюсь, но будет горько.

При рассказе я приложил письмо к Суворину с просьбой выдать тебе сейчас 100 руб. для пересылки мне. Чахну от безденежья.

Где Григорович?

Отче, пошли или снеси мои «Сумерки» в редакцию «Русского богатства». Вложи в пакет, напиши: «Редактору “Русского богатства”» и, если до редакции далеко, снеси в магазин Цинзерлинга, что на Невском, и попроси в оном магазине передать Оболенскому. Надпиши: «по поручению автора».

Поручения мои исполняй не морщась. Ты будешь вознагражден отлично: тебя упомянет в моей биографии будущий историк: «Был-де у него брат Алексей, который исполнял его поручения, чем немало способствовал развитию его таланта». Для моего биографа не обязательно знать, как тебя зовут, но по подписи «Ал. Чехов» ему будет нетрудно догадаться, что тебя зовут Алексеем.

Посылаю тебе 2 марки. Лопай!

Неужели ты серьезно веришь в Пушкинскую премию? Ее не дадут уж по одному тому, что я работаю в «Новом времени».

А Суворину и Полонскому спасибо. Их хлопоты и стремления увенчать мое чело лаврами для меня дороже премий (рассуждая духовно).

Я скоро напишу такой субботник, что ты не только почувствуешь <…> и разобьешь его о пол.

93 В «Развлечении» появились литературные враги. Кто-то напечатал стихотворение «Тенденциозный Антон»108, где я назван ветеринарным врачом, хотя никогда не имел чести лечить автора.

Вернеры лошадей свели с жилеток в конюшни и теперь гарцуют по улицам. Женька ужасно похож на Федора Пантелеича109. Бывают оба у меня. Очень приличны и комильфотны. Рассуждают дельно. Шехтель женился. Одна из Эфросов выходит замуж. Что еще? Был на кладбище и видел, как хоронили Гилярова.

Гиляй издает книгу «Трущобные люди» — издание неплохое, но трущобно110. Прощай и пиши.

Тенденциозный Антон.

 

Президент Академии наук не Грот, а гр. Толстой, министр внутренних дел. Грот только академик, ведающий словесную часть. Газетчику это надо знать. Здравие мое лучше. Я снялся в таком же формате, как Марья, и, если желаешь, могу продать тебе одну карточку. Скажи Буренину, что субботник111 я пришлю очень скоро. Есть ли у Петерсена «Сумерки»? Отчего он о них не пишет? Хоть он и скверно пишет, а все-таки реклама.

Кто кому нос утер: Пржевальский Георгиевскому или наоборот? Поди разбери их…112 Чтоб сказать, кто из них прав, надо самому ехать в Китай. Пришли что-нибудь в «Сверчок». Напечатают и заплатят аккуратно.

 

 

104 «Солнце России», 1912, № 120 (21), с. 2 – 3; Акад., т. 2, № 323.

105 «Холодная кровь».

106 Оба переулка находились недалеко друг от друга в районе Сретенки.

107 Премьера «Иванова» состоялась 19 ноября 1887 г. в театре Корша в бенефис Н. В. Светлова, игравшего роль Боркина.

108 Рассказ (не стихотворение) «Тенденциозный Антон» напечатан в «Развлечении» (1887, № 36) и начинался словами: «Антон был ветеринарным врачом, но этого ему показалось мало, и он сделался писателем. Он написал рассказ и послал его в журнал “Щепки”». Подписан рассказ Аристарх Премудрой — псевдоним журналиста «малой прессы» А. Пазухина. В «Осколках московской жизни» Чехов не раз критиковал беспринципность Пазухина.

109 По воспоминаниям М. П. Чеховой, Федор Пантелеич — таганрогский грек, «маленький, черненький, прилизанный».

110 94 Книга была набрана, но конфискована и уничтожена цензурой. По случайно уцелевшему экземпляру издана впервые в 1957 г. Гослитиздатом.

111 «Поцелуя».

112 Полемика возникла в связи со статьей Н. М. Пржевальского «Современное положение Центральной Азии».

ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
20 ноября 1887 г. Москва
113

20 н.

Ну, пьеса проехала… Описываю все по порядку. Прежде всего: Корш обещал мне десять репетиций, а дал только 4, из коих репетициями можно назвать только две, ибо остальные две изображали из себя турниры, на коих гг. артисты упражнялись в словопрениях и брани. Роль знали только Давыдов и Глама114, а остальные играли по суфлеру и по внутреннему убеждению.

Первое действие. Я за сценой в маленькой ложе, похожей на арестантскую камеру. Семья в ложе бенуар: трепещет. Сверх ожидания я хладнокровен и волнения не чувствую. Актеры взволнованы, напряжены и крестятся. Занавес. Выход бенефицианта. Неуверенность, незнание роли и поднесенный венок делают то, что я с первых же фраз не узнаю своей пьесы. Киселевский, на которого я возлагал большие надежды, но сказал правильно ни одной фразы. Буквально: ни одной. Он говорил свое115. Несмотря на это и на режиссерские промахи, первое действие имело большой успех. Много вызовов.

2 действие. На сцене масса народа. Гости. Ролей не знают, путают, говорят вздор. Каждое слово режет меня ножом по спине. Но — о муза! — и это действие имело успех. Вызывали всех, вызвали и меня два раза. Поздравление с успехом.

3 действие. Играют недурно. Успех громадный. Меня вызывают 3 раза, причем во время вызовов Давыдов трясет мне руку, а Глама на манер Манилова другую мою руку прижимает к сердцу. Торжество таланта и добродетели.

Действие 4: 1 картина. Идет недурно. Вызовы. За сим длиннейший, утомительный антракт. Публика, не привыкшая 95 между двумя картинами вставать и уходить в буфет, ропщет. Поднимается занавес. Красиво: в арку виден ужинный стол (свадьба). Музыка играет туши. Выходят шафера; они пьяны, а потому, видишь ли, надо клоунничать и выкидывать коленцы. Балаган и кабак, приводящие меня в ужас. За сим выход Киселевского; душу захватывающее, поэтическое место, но мой Киселевский роли не знает, пьян, как сапожник, и из поэтического, коротенького диалога получается что-то тягучее и гнусное. Публика недоумевает. В конце пьесы герой умирает оттого, что не выносит нанесенного оскорбления. Охладевшая и утомленная публика не понимает этой смерти (которую отстаивали у меня актеры; у меня есть вариант)116. Вызывают актеров и меня. Во время одного из вызовов слышится откровенное шиканье, заглушаемое аплодисментами и топаньем ног.

В общем, утомление и чувство досады. Противно, хотя пьеса имела солидный успех (отрицаемый Кичеевым и Ко)117. Театралы говорят, что никогда они не видели в театре такого брожения, такого всеобщего аплодисменто-шиканья и никогда в другое время им во приходилось слышать стольких споров, какие видели и слышали они на моей пьесе. А у Корша не было случая, чтобы автора вызывали после 2-го действия.

Второй раз пьеса идет 23-го, с вариантом и с изменениями — я изгоняю шаферов.

Подробности при свидании.

Твой А. Чехов.

 

Скажи Буренину, что после пьесы я вошел в колею и уселся за субботник118.

 

 

113 Письма, т. 1, с. 350 – 352 (частично); ПССП, т. XIII, с. 392 – 393; Акад., т. 2, № 337.

114 В. Н. Давыдов играл Иванова; А. Я. Глама-Мещерская — Сарру.

115 Исполнитель роли Шабельского.

116 По варианту, игравшемуся 19 ноября, Иванов умирает от разрыва сердца.

117 22 ноября 1887 г. в № 325 «Московского листка» появилась рецензия П. И. Кичеева, в которой пьеса Чехова именовалась «глубоко безнравственной».

118 «Поцелуй».

96 ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
24 сентября 1888 г. Москва
119

Отче Александре!

Сейчас был у меня Суворин и со свойственною ему нервозностью, с хождением из угла в угол и смотрением через очки стал мне слезно каяться, что он сделал «непростительную и неловкую глупость», которую никогда себе не простит. Он сообщил мне, что, садясь в вагон близ Симферополя и будучи удручен тяжкими мыслями и дифтеритообразною болезнью своего маленького сынишки, он прочел твой рассказ «Письмо» (рассказ очень неплохой), который ему не понравился, и тотчас же написал тебе грубое письмо, что-то вроде: «Писать и печатать плохие рассказы можно, но узурпировать чужое имя нельзя и проч.»… Письмо это написано просто из желания сорвать свою хандру на первом попавшемся. Ты был первый, тебе и влетело.

По приезде в Петербург Суворин будет перед тобой извиняться. С своей стороны, считаю нужным заявить тебе следующее. Об узурпации и подделке под чужое имя не может быть и речи, ибо:

1) Каждый русскоподданиый властен писать что угодно и подписываться как угодно, тем паче подписывать свое собственное имя.

2) О том, что подпись «Ал. Чехов» не представляет для меня неудобства и не вовлекает меня в протори и бесславие, у нас с тобой был уже разговор, и мы на этот счет с тобой уже условились. Критерий «один пишет лучше, другой хуже» не может иметь места, ибо времена переменчивы, взгляды и вкусы различны. Кто сегодня писал хорошо, тот завтра может превратиться в бездарность, и наоборот. То, что мною уже изданы 4 книги, нимало не говорит против тебя и против твоего права. Через 3 – 5 лет у тебя может быть 10 книг, так неужели же и мне придется просить у тебя позволения расписываться Антоном, а не Антипом Чеховым?

3) Когда Суворин-фис30* от имени редакции спросил 97 меня, не имею ли я чего-нибудь против Ал. Чехова, и когда я ответил отрицательно, то он сказал:

— Это ваше дело. Нам же лучше, если имя Чехова будет чаще встречаться в газете.

 

Извиняясь, Суворин будет в свое оправдание приводить свой разговор с Альфонсом Додэ, который жаловался ему на брата Эрнеста Додэ. Этот разговор доказывает только то, что А. Додэ не скромен и открыто сознается, что он лучше брата, и еще доказывает, что Эрнесту от Альфонса житья нет и что Альфонс жалуется.

Пока я не жалуюсь и не являюсь истцом, до тех пор никто не вправе тащить тебя в синедрион.

Смертного часа нам не миновать, жить еще придется недолго, а потому я не придаю серьезного значения ни своей литературе, ни своему имени, ни своим литературным ошибкам. Это советую и тебе. Чем проще мы будем смотреть на щекотливые вопросы вроде затронутого Сувориным, тем ровнее будут и наша жизнь, и наши отношения.

Ан. Чехов и Ал. Чехов — не все ли это равно? Пусть это интересует Бурениных и прочих похабников, а мы с тобой отойдем в сторону.

Мне жаль Суворина. Он искренно опечален.

Все наши здравы.

Твой А. Чехов.

 

 

119 Письма, т. 2, с. 155 – 157; Акад., т. 2, № 486.

АЛ. П. ЧЕХОВ — ЧЕХОВУ
1 октября 1888 г. Петербург
120

СПб. I/X 88.

Друже,

сию минуту Д. В. Григорович (в 4 ч. дня) встретил меня на пороге редакции и в присутствии Б. В. Гея, крепко пожимая мою руку, произнес следующий монолог:

«Как я рад, милейший мой Чехов, что встретил вас: я давно хотел вас видеть. Напишите брату (т. е. тебе), что в пятницу (7/X) я буду в Академии наук для присуждения премий за сочинения. Передайте брату, что за него я лягу костьми, слышите? Лягу костьми не из… (из чего он не сказал: замялся), а по убеждению. Пусть он так и знает. Горой буду стоять и надеюсь…»

98 На этом мы расстались. Тон Д. В. и его «надеюсь» были полны такой твердой уверенности, что я склонен заранее поздравить «Сумерки» премированными. Да будет прославлено честное и великолепное имя твое отныне и довека. Amen!

Дети здоровы, но беспомощны. Бонна-немка ушла, а Лизавета (она получила паспорт и живет) — баба добрая, но неподвижная я без собственной воли и разумения. Она предана детям до последней возможности, своротит Царь-пушку и плюнет в лицо, не рассуждая, кому хочешь, но — только если ей прикажут. Сама же по себе своим собственным разумом она не догадается и носа детям вытереть. Тебе, вероятно, понятен такой тип. Если я, например, купаю детей накануне праздника, она способна надеть на них те же сорочки, что и сняла, для того чтобы надеть чистые непременно в праздник. Таков уж взгляд, вынесенный из деревни. Под праздник и по субботам квартиру и все белье вылизывают чуть не языком, но среди недели сор нисколько не смущает и имеет полное право лежать до тех пор, пока не велишь его вымести. Я должен быть постоянно настороже. Если я ушел из дому на несколько часов, то могу быть смело уверен, что форточки без меня не будут открыты и из кухни напустят чаду, потому что без чаду сварить обеда нельзя, и т. д. Словом, это — выносливейшая, преданнейшая лошадь, для которой нет непосильного труда, но которой всегда нужен кнут. А мне этот кнут держать в руках некогда.

Теперь об узурпации имени. Я получил письмо и от старичины и от тебя. Отвечаю тебе от чистого сердца: во всей этой истории более всего пострадали вы с ним оба, как искренно-честные и благородные люди. Объяснение твое с стариною в Москве было для вас очень тяжело, и вы оба страдали более, чем я. Зная старика, я понял, что обвинение в узурпации он сболтнул сгоряча и станет раскаиваться, прежде чем я прочту его письмо. Так и вышло. Когда он приехал в Питер, я умышленно несколько дней не ходил в редакцию, чтобы избавить его от необходимости объясниться еще и со мною, и ждал, что он забудет этот случай. Но моя уловка не удалась. Он все-таки при первой же встрече стал просить у меня извинения в тяжелой для нас обоих форме, точно он совершил преступление… Обоим нам было грустно. При свидании я тебе расскажу поподробнее. Чтобы 99 ты лучше понял мои бессвязные строки, посылаю тебе подлинник.

Я довольно солидно прихварываю разными ломотами в костях, головною болью, слабостью и разной другой дрянью. Вероятно — годы подходят, а питерский климат помогает.

Будь здоров со чады и домочадцы. Пиши, если есть охота и время.

Нельзя ли мать ко мне погостить? Я знаю, что ей надо выслать денег на дорогу, но денег у меня теперь нет: сшил новую пару и должен еще заработать себе на теплое пальто. Холода уже начинаются.

Tuus А. Чехов.

 

Николаю поклон. Собираюсь ему написать, но — все только собираюсь.

Пока будь здоров.

Буренин опасно болен. Болит рука, но что за morbus31* — мне неизвестно.

 

 

120 Письма Ал. Чехова, с. 217 – 218.

ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
2 января 1889 г. Москва
121

2 янв. 1889.

Велемудрый секретарь!

Поздравляю твою лучезарную особу и чад твоих с Новым годом, с новым счастьем. Желаю тебе выиграть 200 тысяч и стать действительным статским советником, а наипаче всего здравствовать и иметь хлеб наш насущный в достаточном для такого обжоры, как ты, количестве.

В последний мой приезд122 мы виделись и расстались так, как будто между нами произошло недоразумение. Скоро я опять приеду; чтобы прервать это недоразумение, считаю нужным искренно и по совести заявить тебе таковое. Я на тебя не шутя сердился и уехал сердитым, в чем и каюсь теперь перед тобой. В первое же мое посещение меня оторвало от тебя твое ужасное, ни с чем не сообразное обращение с Натальей Александровной123 100 и кухаркой. Прости меня великодушно, но так обращаться с женщинами, каковы бы они ни были, недостойно порядочного и любящего человека. Какая небесная или земная власть дала тебе право делать из них своих рабынь? Постоянные ругательства самого низменного сорта, возвышение голоса, попреки, капризы за завтраком и обедом, вечные жалобы на жизнь каторжную и труд анафемский — разве все это не есть выражение грубого деспотизма? Как бы ничтожна и виновата ни была женщина, как бы близко она ни стояла к тебе, ты не имеешь права сидеть в ее присутствии без штанов, быть в ее присутствии пьяным, говорить словеса, которых не говорят даже фабричные, когда видят около себя женщин. Приличие и воспитанность ты почитаешь предрассудками, но надо ведь щадить хоть что-нибудь, хоть женскую слабость и детей — щадить хоть поэзию жизни, если с прозой уже покончено. Ни один порядочный муж или любовник не позволит себе говорить с женщиной <…> грубо, анекдота ради иронизировать постельные отношения <…>. Это развращает женщину и отдаляет ее от бога, в которого она верит. Человек, уважающий женщину, воспитанный и любящий, не позволит себе показаться горничной без штанов, кричать во все горло: «Катька, подай урыльник!»… Ночью мужья спят с женами, соблюдая всякое приличие в тоне и в манере, а утром они спешат надеть галстух, чтобы не оскорбить женщину своим неприличным видом, сиречь небрежностью костюма. Это педантично, но имеет в основе нечто такое, что ты поймешь, буде вспомнишь о том, какую страшную воспитательную роль играют в жизни человека обстановка и мелочи. Между женщиной, которая спит на чистой простыне, и тою, которая дрыхнет на грязной и весело хохочет, когда ее любовник <…>, такая же разница, как между гостиной и кабаком.

Дети святы и чисты. Даже у разбойников и крокодилов они состоят в ангельском чине. Сами мы можем лезть в какую угодно яму, но их должны окутывать в атмосферу, приличную их чину. Нельзя безнаказанно похабничать в их присутствии, оскорблять прислугу или говорить со злобой Наталье Александровне: «Убирайся ты от меня ко всем чертям! Я тебя не держу!» Нельзя делать их игрушкою своего настроения: то нежно лобызать, то бешено топать на них ногами. Лучше не любить, чем любить деспотической любовью. Ненависть гораздо честнее любви Наср-Эддина, который своих горячо любимых 101 персов то производит в сатрапы, то сажает на колы. Нельзя упоминать имена детей всуе, а у тебя манера всякую копейку, какую ты даешь или хочешь дать другому, называть так: «Отнимать у детей». Если кто отнимает, то это значит, что он дал, а говорить о своих благодеяниях и подачках не совсем красиво. Это похоже на попреки. Большинство живет для семей, но редко кто осмеливается ставить себе это в заслугу, и едва ли, кроме тебя, встретится другой такой храбрец, который, давая кому-нибудь рубль взаймы, сказал бы: «Это я отнимаю у своих детей». Надо не уважать детей, не уважать их святости, чтобы, будучи сытым, одетым, ежедневно навеселе, в то же время говорить, что весь заработок уходит только на детей! Полно!

Я прошу тебя вспомнить, что деспотизм и ложь сгубили молодость твоей матери. Деспотизм и ложь исковеркали наше детство до такой степени, что тошно и страшно вспоминать. Вспомни те ужас и отвращение, какие мы чувствовали во время оно, когда отец за обедом поднимал бунт из-за пересоленного супа или ругал мать дурой. Отец теперь Никак не может простить себе всего этого…

Деспотизм преступен трижды. Если Страшный суд не фантазия, то на этом суде ты будешь подлежать синедриону в сильнейшей степени, чем Чохов и И. Е. Гаврилов. Для тебя не секрет, что небеса одарили тебя тем, чего нет у 99 из 100 человек: ты по природе бесконечно великодушен и нежен. Поэтому с тебя и спросится и 100 раз больше. К тому же еще ты университетский человек и считаешься журналистом.

Тяжелое положение, дурной характер женщин, с которыми тебе приходится жить, идиотство кухарок, труд каторжный, жизнь анафемская и проч. служить оправданием твоего деспотизма не могут. Лучше быть жертвой, чем палачом.

Наталья Александровна, кухарка и дети беззащитны и слабы. Они не имеют над тобой никаких прав, ты же каждую минуту имеешь право выбросить их за дверь и надсмеяться над их слабостью, как тебе угодно. Не надо давать чувствовать это свое право.

Я вступился, как умею, и совесть моя чиста. Будь великодушен и считай недоразумение поконченным. Если ты прямой и не хитрый человек, то не скажешь, что это письмо имеет дурные цели, что оно, например, оскорбительно и внушено мне нехорошим чувством. В наших 102 отношениях я ищу одной только искренности. Другого же мне ничего больше не нужно. Нам с тобой делить нечего.

Напиши мне, что ты тоже не сердишься и считаешь черную кошку несуществующей124.

Вся фамилия кланяется.

Твой А. Чехов.

 

 

121 Письма Ал. Чехова, с. 19 – 21; Акад., т. 3, № 589.

122 Чехов был в Петербурге 3 – 15 декабря 1888 г.

123 Н. А. Гольден, ставшая в 1888 г. женой Ал. П. Чехова.

124 Ответ Ал. П. Чехова неизвестен.

ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
11 апреля 1889 г. Москва
125

11 апр.

Новый Виктор Крылов!

Не писал я тебе так долго просто из нерешительности. Мне не хотелось сообщать тебе одну неприятную новость. На горизонте появились тучки; будет гроза или нет — ведомо богу. Дело в том, что наш Косой около 25 марта заболел брюшным тифом, формою легкою, но осложнившеюся легочным процессом. На правой стороне зловещее притупление и слышны хрипы. Перевез Косого к себе и лечу. Сегодня был консилиум, решивший так: болезнь серьезная, но определенного предсказания ставить нельзя. Все от бога.

Надо бы в Крым, да нет паспорта и денег.

Ты написал пьесу?126 Если хочешь знать о ней мнение, имеющее ценность, то дай ее прочесть Суворину. Сегодня я напишу ему о твоей пьесе, а ты не ломайся и снеси. Не отдавай в цензуру, прежде чем не сделаешь поправок, какие сделаешь непременно, если поговоришь с опытными людьми. Одного Суворина совершенно достаточно. Мой совет: в пьесе старайся быть оригинальным и по возможности умным, но не бойся показаться глупым; нужно вольнодумство, а только тот вольнодумец, кто не боится писать глупостей. Не зализывай, не шлифуй, а будь неуклюж и дерзок. Краткость — сестра таланта. Памятуй кстати, что любовные объяснения, измены жен и мужей, вдовьи, сиротские и, всякие другие слезы давно уже описаны. Сюжет должен быть нов, а фабула может отсутствовать. А главное — папаше и мамаше 103 кушать нада. Пиши. Мухи воздух очищают, а пьесы очищают нравы.

Твоим капитанам Кукам и Наталье Александровне мой сердечный привет. Очень жалею, что я не могу и по мог к праздникам сделать для них что-нибудь приятное. У меня странная судьба. Проживаю я 300 в месяц, не злой человек, но ничего не делаю приятного ни для себя, ни для других.

Будь здрав.

Tuus magister bonus

Antonius XIII32*.

 

 

125 Письма, т. 2, с. 337 – 338; Акад., т. 3, № 632.

126 Ал. П. Чехов сообщал брату в письме от 9 апреля 1889 г.: «Написал я драму и сижу теперь над ее отделкой. Чем больше вдумываюсь, тем она мне становится противнее. Из осторожности не читал ее пока никому, поэтому единственным судьею — мое же собственное мнение. Если и ты с такими же муками писал “Иванова”, то я тебе не завидую» (Письма Ал. Чехова, с. 229).

АЛ. П. ЧЕХОВ — ЧЕХОВУ
26 апреля 1889 г. Петербург
127

СПб. 26/IV 89.

Друже,

Что мне делать с моей пиесой? Это — нечто вроде наказания за грехи. Каждый день приходится что-нибудь изменять и подправлять, а эта подправка ведет за собою изменение многих других мест. Прибавишь лишнюю черту характера одному лицу — оказывается, что от этого побледнело другое лицо. То кажется, что актеры стоят на сцене не на месте: начнешь перемещать — опять ломка всего произведения и т. д. Никак не могу отделать так, чтобы почувствовать, что выполнил то, что задумал. Иногда даже прихожу в уныние и хочу бросить, но через несколько времени снова берусь за пьесу. Сдается мне, с одной стороны, что сюжет я взял не по силам, а с другой — не хочется этому верить: стыдно сознаться, что не могу справиться. Бумаги перепортил массу, вариантов написал много и не знаю, на каком остановиться. Думаю запереть недели на две в стол, не думать и в 104 половине мая свежими мозгами прочесть и отделать. Писать я начал вот почему. Раз шел у Суворина разговор о том, что твой Иванов «нытик» (от глагола ныть) и что ты его срисовал прекрасно; что нет пьесы, в которой герой до некоторой степени не был бы нытиком. Мне пришло в голову изобразить неноющего человека. Вот моя задача. Подробности не важны. Суворин обижается, что я не даю ему до сих пор прочесть. Не могу я этого сделать до тех пор, пока не закончу. Теперь у меня только варианты, прямо указывающие на нестойкость мысли и неполную обдуманность плана. Если мне удастся справиться с больными местами, я непременно пришлю тебе один экземпляр рукописи. Другой дам Суворину (если бы даже он уехал за границу) и кроме вас двух — до вашего ответа — никому.

Вот тебе тот гвоздик, около которого вертится вся моя мозговая работа.

Другой гвоздик, это — болезнь Николая. Ошеломлен я так, что даже и осмыслить подобающим образом не могу. Я думал ехать, тотчас по получении твоего письма, в Москву, но Алексей Сергеевич меня удержал от этой поездки, находя ее бесцельной и бесполезной.

Просьба, и усердная, сердечная просьба: напиши мне о Николае подробнее и скажи, чем я могу быть ему полезен. Я могу высылать периодически денег, но так немного, что это будет каплей в море среди твоих расходов. К тому же и лето — плохая пора для репортера. Ты ближе к делу, ты и дай совет. Если бы я побыл хоть немного дней в Москве, я нашелся бы сам, но в Питере, при твоем неопределенном письме («все от бога» — подразумевай что хочешь) я блуждаю в потемках. Напиши пояснее. Я вправе просить тебя об этом.

Дети здоровы. Н. А. кашляет, и притом довольно скверно. Шапиро выставил твой портрет. Публика любуется и находит гениальные черты и в глазах, и в носу, и в складках губ и проч. Прислушался раз к восторгам барынь, взвизгивавших у витрины, возмутился, плюнул и ушел. Восторгались даже галстухом, но о душе — ни одна ни слова. В глазах находили массу страсти, плотоядности и сладострастия, но ума не нашла ни одна, потому что ни одна не доросла до того, чтобы искать его. Всякая медаль имеет оборотную сторону: не всегда приятно быть и популярным человеком.

105 Будь здоров, Христа ради напиши поподробнее. Я ведь тоже далеко не покоен, любя Косого, но неизвестность и неопределенность еще более усугубляют это беспокойство,

Tuus А. Чехов.

 

 

127 Письма Ал. Чехова, с. 230 – 231.

ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
8 мая 1889 г. Сумы
128

8 май.
Сумы, усадьба Линтваревой.

Лжедраматург, которому мешают спать мои лавры!

Начну с Николая. У него хронический легочный процесс — болезнь, не поддающаяся излечению. Бывают при этой болезни временные улучшения, ухудшения и in statu33*, и вопрос должен ставиться так: как долго будет продолжаться процесс? Но не так: когда выздоровеет? Николай бодрее, чем был. Он ходит по двору, ест и исправно скрипит на мать. Капризник и привередник ужасный.

Привезли мы его в первом классе и пока ни в чем ему не отказываем. Получает все, что хочет и что нужно. Зовут его все генералом, и, кажется, он сам верит в то, что он генерал. Мощи.

Ты спрашиваешь, чем ты можешь помочь Николаю. Помогай, чем хочешь. Самая лучшая помощь — это денежная. Не будь денег, Николай валялся бы теперь где-нибудь в больнице для чернорабочих. Стало быть, главное деньги. Если же денег у тебя нет, то на нет и суда нет. К тому же деньги нужны большие, и 5 – 10 рублями не отделаешься.

Я уже писал тебе раз из Сум. Между прочим, я просил тебя выслать мне «Новороссийский телеграф»129. Теперь, не в службу, а в дружбу, я просил бы тебя выслать мне киевских газет с 1-го мая по 15130. Сначала вышли с 1-го по 7-е, потом с 7-го по 15. Заказною бандеролью. Больше я беспокоить тебя не буду.

Теперь о твоей пьесе. Ты задался целью изобразить неноющего человека и испужался. Задача представляется мне ясной. Не ноет, только тот, кто равнодушен. 106 Равнодушны же или философы, или мелкие, эгоистические натуры. К последним должно отнестись отрицательно, а к первым положительно. Конечно, о тех равнодушных тупицах, которым не причиняет боли даже прижигание раскаленным железом, не может быть и речи. Если же под неноющим ты разумеешь человека неравнодушного к окружающей жизни и бодро и терпеливо сносящего удары судьбы и с надеждою взирающего на будущее, то и тут задача ясна. Множество переделок не должно смущать тебя, ибо чем мозаичнее работа, тем лучше. От этого характеры в пьесе только выиграют. Главное, берегись личного элемента. Пьеса никуда не будет годиться, если все действующие лица будут похожи на тебя. В этом отношении твоя «Копилка» безобразна и возбуждает чувство досады. К чему Наташа, Коля, Тося? Точно вне тебя нет жизни?! И кому интересно знать мою и твою жизнь, мои и твои мысли? Людям давай людей, а не самого себя.

Берегись изысканного языка. Язык должен быть прост и изящен. Лакеи должны говорить просто, без пущай и без теперича. Отставные капитаны с красными носами, пьющие репортеры, голодающие писатели, чахоточные жены-труженицы, честные молодые люди без единого пятнышка, возвышенные девицы, добродушные няни — все это было уж описано и должно быть объезжаемо, как яма. Еще один совет: сходи раза три в театр и присмотрись к сцене. Сравнишь, а это важно. Первый акт может тянуться хоть целый час, но остальные не дольше 30 минут. Гвоздь пьесы — III акт, но не настолько гвоздь, чтоб убить последний акт. В конце концов памятуй о цензуре. Строга и осторожна.

Для пьес я рекомендовал бы тебе избрать псевдоним: Хрущов, Серебряков, что-нибудь вроде. Удобнее для тебя, и в провинции со мной путать не будут, да и кстати избежишь сравнения со мною, которое мне донельзя противно. Ты сам по себе, а я сам по себе, но людям до этого нет дела, им не терпится. Если пьеса твоя будет хороша, мне достанется; если плоха, тебе достанется.

Не торопись ни с цензурой, ни с постановкой. Если не удастся поставить на казенной сцене, то поставим у Корша. Ставить нужно не раньше ноября131.

Если я успею написать что-нибудь для сцены, то это будет кстати: понесешь свою пьесу вместе с моей. Меня в цензуре знают и поэтому не задержат. Мои пьесы 107 обыкновенно не держат долее 3 – 5 дней, а пьесы случайные застревают на целые месяцы.

Капитанам Кукам и Наталье Александровне мой привет из глубины сердца. Тебе желаю здравия и души спасения.

Твой А. Чехов.

 

 

128 Письма, т. 2, с. 357 – 360; Акад., т. 3, № 651.

129 В письме от 2 мая 1889 г. С 10 по 30 апреля в Одессе гастролировало Товарищество московских драматических артистов (с участием петербургских). В «Новороссийском телеграфе» и «Одесском вестнике» появились рецензии на постановку «Иванова» и «Медведя».

130 В Киеве гастроли проходили с 2 по 21 мая. Рецензии печатались в «Киевском слове» и «Киевлянине».

131 Дальнейшая судьба пьесы Ал. П. Чехова неизвестна. Вероятно, не была закончена.

АЛ. П. ЧЕХОВ — ЧЕХОВУ
28 октября 1891 г. Петербург
132

28/91.

Алтоша, милый мой. Мне хочется сердечно и искренно согреть тебя лаской. Тебе, бедному, действительно достается много. Твое последнее письмо (закрытое)133 произвело такое впечатление, что жена заревела, а у меня потускнели очки. Милый мой дорогой Алтоша, тебя некому пожалеть. Тебе не хватает той ласки, которая дается всякому, кого любит женщина. На тебя валятся только шишки пресловутого Макара. И эти шишки ты выносил безропотно, за что тебе и честь и слава. Но что тебе стоило их вынести — это дело другое. Об этом я и говорить не стану, потому что глубоко это чувствую и сам испытал на опыте. Я не жалею о том, что написал тебе о жужжании редакционной публики, мне кажется, что этим я тебя хоть немного познакомил с царствующим у нас в редакции духом. Но это не важно, мой родной, мой дорогой Алтоша. Масловы и Петерсены так и останутся сами собою, но ты-то что из себя изображаешь? Мы так далеко разошлись в разные стороны, что этот вопрос я считаю уместным. До сих пор ты стоял неизмеримо выше их всех, все они о тебе вели разговоры как 108 о человеке, у которого нужно учиться. Это мнение до сих пор и держится твердо и непоколебимо. Тебя уважают и как писателя, и как человека. Но ты не подаешь о себе голоса; для всей этой публики ты существуешь в каком-то тумане. Вся эта публика с выспренними взглядами не принимает во внимание того, что ты платишь только долг, а вопиет об узурпаторстве134.

Знаешь что, Антоша, — плюнь. Было много в моей жизни много такого, что и не снилось мудрецам. Была и жилка, в силу которой я мог бы сто раз повеситься. Верю я поэтому глубоко в то, что тебе не легко. Верю и в то, что тебе тяжелее, чем мне, потому что твой горизонт значительно шире.

Наплюй, друже, на все. Не волнуйся и береги, по пословице, свое здоровье.

Нишу тебе от всего сердца, не размышляя и не перечитывая.

Долг свой вышлю тебе по частям при первом же свободном рубле. Все мои ресурсы поглощает чадо135. У пупка образовалась грыжа. Приготовленные тебе деньги взяли врач, аптека и наем отдельной коровы на ферме. Сосут меня, как и подобает сосать благородного отца многочисленного семейства.

Будь здоров и не осуди меня за избыток неясности. Хотелось написать тебе посердечнее и потеплее.

Твой А. Чехов.

 

Царство небесное Федосье Яковлевне. Добрая была женщина. Передай Алексеичичу136 прилагаемое письмо.

Прочти в № «Осколков» от 19 октября, как тебя обокрал Лейкин в своем фельетоне137. Поклоны.

 

 

132 Письма Ал. Чехова, с. 249 – 250.

133 От 24 октября 1891 г.

134 Для поездки на Сахалин Чехов занял деньги у Суворина. Чтобы писатель смог погасить долг, Суворин распорядился печатать в газете повесть «Дуэль» дважды в неделю, что вызвало недовольство сотрудников «Нового времени».

135 Родился М. А. Чехов.

136 А. А. Долженко, сын Ф. Я. Долженко.

137 В «Осколках» (1891, № 42) напечатан рассказ Н. А. Лейкина «По дороге (Сценка)», напоминающий рассказ Чехова «Пересолил».

109 ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
23 февраля 1892 г. Москва
138

23 февр.

Пожарный брат мой!139 Теперь я верю в предчувствия и пророчества: когда в детстве ты орошал по ночам свою постель и потом в отрочестве, кроме орошения, занимался еще тем, что бегал на пожары и любил рассказывать о пожарной команде, бегущей по каменной лестнице, — тогда еще следовало предвидеть, что ты будешь пожарным редактором. Итак, поздравляю. Туши, Саша, пожары своим талантливым пером на шереметьевский счет, а мы будем радоваться.

Теперь внимай. Я изменил Хохландии, ее песням и ракам. Именье куплено в Серпуховском уезде, в 9 верстах от станции Лопасни. Чувствуй: 213 десятин, из них 160 лесу, два пруда, паршивая речка, новый дом, фруктовый сад, рояль, три лошади, корова, тарантас, беговые дрожки, телеги, сани, парники, две собаки, скворечники и протчее, чего не обнять твоему пожарному уму, — все это куплено за 13 тыс. с переводом долга. Буду платить 490 р. процентов в год, т. е. вдвое меньше, чем в общей сложности платил до сих пор за квартиру и за дачу. Имение, акромя дров и прочих деталей, при среднем старании может дать 1000 р. дохода, а при усердии больше 2 тыс. Луга в аренде дают 250 р.

Уже посеяно 14 десятин ржи. В марте буду сеять клевер, овес, чечевицу, горох и всякую огородную снедь. Если подохну, то проценты предоставлю платить моим родственникам.

Приезжай, Саша! Я помещу тебя в курятнике и устрою для твоего развлечения пожарную тревогу. В пруде караси, в лесах грыбы, в воздухе благорастворение, в доме сближение. 1-го марта перебираемся, простясь с Москвою. Итак, за квартиру мне уже не платить. За дачу тоже не платить. Масло свое, алва тоже своя. Погасить долги постараюсь в 4 года.

«Пожарного» высылай по следующему адресу: Ст. Лопасня, Моск.-Курской дороги, А. П. Чехову.

Вчера актер Гарин-Виндинг говорил мне, что хочет послать тебе статью «Пожары театров».

Кланяйся своим, и будь здрав. Если выиграл, то пришли денег.

Помешчик А. Чехов.

 

110 В программе журнала вы пропустили отдел: судебные процессы, относящиеся к поджогам и страховым операциям.

 

 

138 ПССП, т. XV, с. 323 – 324; Акад., т. 4, № 1116.

139 Письмо Ал. П. Чехова от 25 февраля 1892 г., на которое отвечает Чехов, написано на бланке редакции журнала «Пожарный (Вестник пожарного дела в России)». Ал. П. Чехов был редактором первых четырех номеров журнала, который начал выходить в марте 1892 г. Издатель — А. Д. Шереметев.

ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
19 января 1895 г. Москва
140

Владыко!

Я имею полное основание не курить твоих сигар и бросить их в нужник, так как я до сих пор еще не исполнил ни одного твоего поручения.

1) Насчет «Русских ведомостей»141. Главный редактор Соболевский, мой хороший знакомый, уехал за границу. Осталось 11 неглавных, от которых трудно добиться какого-нибудь толку. Если пришлешь корреспонденцию, то она будет утеряна, ее не найдут и ты не будешь знать, к кому обратиться. Из Петербурга в «Русские ведомости» кроме Буквы пишут еще несколько человек. Повторяю: единственное, что пока возможно для тебя в «Русских ведомостях», — это давать беллетристику, которая оплачивается, кстати сказать, недурно. Когда Соболевский вернется, я поговорю с ним.

2) Рассказ твой очень хорош, кроме заглавия, которое положительно никуда не годится142. Меня растрогал рассказ, он весьма умен и сделан хорошо, и я пожалел только, что ты засадил своих героев в сумасшедший дом. То, что они делают и говорят, могли бы они делать и говорить и на свободе, и последнее было бы художественнее, ибо болезнь как болезнь имеет у читателя скорее патологический интерес, чем художественный, и больному психически читатель не верит. Вообще ты прогрессируешь, и я начинаю узнавать в тебе ученика V класса, который не мог бы, а уже может лучше. Твою повесть я отдам в «Русскую мысль» или в «Артиста», а если не боишься деления, то в «Русские ведомости». Придумай новое заглавие, менее драматическое, более короткое, 111 более простое. Для ропщущего попа (в финале) придумай иные выражения, а то ты повторяешь Базарова-отца, Повесть будет лежать у меня в портфеле до 27-го, затем я сдам ее. Январская, февральская и мартовская книжки уже абонированы, и ты все равно не успеешь попасть в них.

Я уезжаю в деревню, где проживу до 27 января.

Ты прочел мне длинную рацею насчет «протекции»143. А по-моему, это очень хорошее, довольно выразительное слово. Даже дачи бывают с протекцией. И почему не оказать протекции, если это полезно и притом никого не оскорбит и не обидит? Протекция лишь тогда гадка, когда она идет рядом с несправедливостью.

Одним словом, ты пуговица.

Пиши и будь здрав, как бык.

Упрекающий тебя брат твой

А. Достойнов-Благороднов.

19 янв.

 

 

140 Письма, т. 4, с. 355 – 356; Акад., т. 6, № 1515.

141 Ал. П. Чехов просил рекомендовать в «Русские ведомости» его репортерские заметки о событиях в Петербурге.

142 «Отрешенные и уволенные».

143 2 – 3 января 1895 г. Ал. П. Чехов писал: «Условимся раз навсегда, дружелюбно и к обоюдному согласию: если я когда-либо обращаюсь к тебе с просьбою, не смотри на это как на посягательство на твою протекцию. У меня этого и в уме нет. К тому же и слова “протекция” я не выношу и значения его терпеть не могу» (Письма Ал. Чехова, с. 304).

АЛ. П. ЧЕХОВ — ЧЕХОВУ
22 января 1895 г. Петербург
144

СПб. 22/95.

Друже и брате!

Возрадовася дух мой, когда я прочел твое письмо, и взыграся младенец во чреве моем. Купи мне кимвалы доброгласные и кимвалы восклицания и я восхвалю тебя от севера и запада и моря!

Давно уже я не слыхал из уст твоих похвалы моим произведениям и, прочитав их в твоем письме, чуть не сбесился и не сказился от радости. Спасибо тебе: ты 112 дал мне возможность пережить редкую счастливую минуту.

Прошу тебя, дополни начатое благодеяние. Сделай в моей рукописи сам те исправления, какие найдешь нужным, и придумай сам заглавие, Я не могу этого сделать потому, что черновика у меня нет, а мою рукопись пересылать обратно в Питер не стоит. Исправь, пожалуйста. Спорить и прекословить не буду, но буду тебе глубоко обязан.

Отдавай рукопись, куда хочешь, но я предпочел бы «Русскую мысль», и тебе понятно почему: появление Седого в толстом журнале поднимет его цену на рынке. Впрочем, поступай по собственному благоутробию145. Я же тебе и без того обязан за участие и за то, что ты меня порадовал. Давно уже я этого кушанья не нюхал. В «Русские ведомости» я послал в начале января 3 письма с десятком известий, но ни одно из них в печать не попало. Поэтому я и прекратил бесполезную трату марок. В первом письме я ссылался на тебя, как на человека, могущего дать редакции сведения и аттестат о моем трезвом поведении.

Еще раз спасибо за услугу и участие. Когда разбогатею, пришлю тебе еще сигар, но с тем, чтобы ты их курил не per os, a per anus. Смотри не ошибись.

Будь добр, как врач, загляни матери в рот: хорошо ли ей питерский дантист сделал зубы или пропали мои кербованцы? Мать не хотела их испробовать в Питере потому, что получила их от дантиста не то под 13-е число, не то 13-го числа (день несчастный). Так и уехала, оставив и меня и врача зубного в неведении: по ноге ли сапог. О результате уведомь, пожалуйста. Согласись, что это мне до известной степени интересно, как виновнику торжества.

Noch ein Mal34* спасибо. Буди благословен в роды и роды и да размножатся потомки твои, аки оселедцы в море.

Буренин в восторге от твоей повести в «Русской мысли»146 (по крайней мере на словах), но находит, что она у тебя чересчур отделана. Суворина давно не видел и его мнения не знаю.

Жму руку.

Твой А. Чехов.

<…>

 

 

144 113 Письма Ал. Чехова, с. 307 – 308.

145 Чехов передал рукопись в «Русские ведомости», затем в «Русскую мысль» (напечатана не была).

146 «Три года».

ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
11 августа 1895 г. Мелихово
147

11 авг.

Двуличновольнодумствующий Саша! Обращаюсь к тебе с предложением исполнить нижеследующую мою просьбу. Третьего дня утром, когда я был в Ясной Поляне148, к Льву Толстому явился человек с котомкой за спиной. Он просил милостыни. Помутнение роговицы в обоих глазах, видит очень плохо, ходит ощупью, не способен к труду. Лев Толстой попросил меня написать куда-нибудь: нельзя ли сего странника законопатить в какой-нибудь приют для слепых? Так как ты специалист по слепой части149, то не откажи написать оному страннику, куда он должен обратиться с прошением и какого, содержания должно быть последнее? Вот его status35*: отставной солдат Сергей Никифоров Киреев, 59 лет, ослеп на оба глаза 10 лет тому назад, живет в Кашире, в доме Киреева. Адресуйся в Каширу.

Я говорил про тебя Толстому, и он остался очень недоволен и упрекал тебя за развратную жизнь.

Хина родила сучку Селитру. Больше нет никаких новостей.

Низко кланяюсь твоей супруге, а чад твоих мысленно секу и желаю, чтобы они не были умнее родителей. Тебе же желаю исправиться и утешать папашу.

Твой благодетель

А. Чехов.

 

Нашел ли новую квартиру?

Сигары получил и выбросил их в нужник, так как я уже не курю. Этими сигарами ты хотел меня задобрить и расположить в свою пользу, но вышло наоборот, и я еще с большею строгостью отношусь к твоим порокам.

Тарабрину послал я свою новую книгу. Высылаю ему газету.

114 У нас очень много фруктов. Вот бы тебе приехать! Пришли же отчет Галкина-Враского150, надо послать ему книгу151. Отчет присылай простой бандеролью, а не заказной.

 

 

147 Письма, т. 4, с. 394 – 395; Акад., т. 6, № 1577.

148 Чехов провел в Ясной Поляне 8 и 9 августа 1895 г. (первая встреча с Л. Н. Толстым).

149 В 1892 – 1894 гг. Ал. П. Чехов редактировал журнал «Слепец».

150 Отчет начальника Главного тюремного управления М. Н. Галкина-Враского: «Остров Сахалин. Необходимые и желательные мероприятия». — «Тюремный вестник», 1895, № 5. Свою книгу «Остров Сахалин» Чехов отправил Галкину-Враскому 14 сентября 1895 г.

151 «Остров Сахалин».

АЛ. П. ЧЕХОВ — ЧЕХОВУ
31 марта 1897 г. Петербург
152

31.III 97.

Алтоша, дорогой,

Уже несколько дней я получаю от А. С. Суворина тревожные, но крайне неопределенные известия о твоем здоровье и о твоем пребывании в клинике Остроумова153. Что с тобой, дорогой мой, произошло? Зачэм, дюша мой, хвараеш?!

Питер с волнением и участием говорит о тебе, ибо весть разнеслась быстро и притом, как и всегда, в несколько преувеличенном виде. Оказывается, что ты весьма популярен и любим публикою. Но отсюда не следует, чтобы ты хворал.

Моя половина повесила нос на квинту и тоже волнуется, и весьма искренно.

Собираешься ты, по словам Суворина, в Питер. Не спеши и не езди в наше болото. Если есть какие дела, то поручи, буде хочешь, мне. Я исполню по силам и с охотою и весь в твоем распоряжении. Но в Питер все-таки не езди: Нева вскрывается и, по общему гласу врачей, бронхиты, трахеиты и всякого рода подобная сволочь обострились сильно.

M-lle Emélie шлет тебе на галльском жаргоне привет и бранит тебя за хворь; приказала сказать, что у нее душа болит.

115 Черман тебе кланяется.

Купи себе велосипед и нажаривай. Я на велосипеде так глубоко и смачно дышу, как никогда не дышал на ногах. Роскошный инструмент.

Суворин говорит, будто тебе запрещено писать. Поэтому можешь мне не отвечать, но привет самый искренний и сердечный прими, а письмо употреби для нужд твоего anus’а.

Будь здрав и благоденствуй.

Жму руку.

Твой Гусиных.

 

 

152 Письма Ал. Чехова, с. 335 – 336.

153 В клинике А. А. Остроумова Чехов находился с 25 марта по 10 апреля 1897 г. с тяжелым легочным кровотечением.

ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
2 апреля 1897 г. Москва
154

Девичье поле, клиники,
97 2/IV.

Дело вот в чем. С 1884 года начиная у меня почти каждую весну бывали кровохаркания. В этом году, когда ты попрекнул меня благословением святейшего синода, меня огорчило твое неверие — и вследствие этого, в присутствии г. Суворина, у меня пошла кровь. Попал в клиники. Здесь определили у меня верхушечный процесс, т. е. признали за мной право, буде пожелаю, именоваться инвалидом. Температура нормальная, потов ночных нет, слабости нет, но снятся архимандриты, будущее представляется весьма неопределенным, и, хотя процесс зашел еще не особенно далеко, необходимо все-таки, не откладывая, написать завещание, чтобы ты не захватил моего имущества. В среду на Страстной меня выпустят, поеду в Мелихово, а что дальше — там видно будет. Приказали много есть. Значит, не папаше и мамаше кушать нада, а мне. Дома о моей болезни ничего не знают, а потому не проговорись в письмах по свойственной тебе злобе.

В апрельской «Русской мысли» пойдет моя повесть155, где описан (отчасти) пожар, бывший в Мелихове по случаю твоего приезда в 1895 г.

116 Твоей жене и детям нижайший поклон и привет — от всего сердца, конечно.

Будь здрав.

Твой благодетель

А. Чехов.

 

 

154 Неизд. письма, с. 178; Акад., т. 6, № 1965.

155 «Мужики».

ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
23 февраля (7 марта) 1898 г. Ницца
156

23 февр.

Брат!!

Правительство, как бы желая показать, что оно не против твоих ухаживаний за театральной девицей, распорядилось поставить 13 февраля моего «Иванова». И Холева также, посоветовавшись с Домашевой, желая доставить тебе удовольствие, приказал снять с репертуара твоего «Платона Андреича» и поставить мое «Предложение»157. Как видишь, все идет как по маслу.

И здоровье мое тоже в таком положении, что вы, мои наследники, можете только радоваться. Дантист сломал мне зуб, потом дергал три раза — и в результате инфекционный периостит верхней челюсти. Боль была неистовая, и благодаря лихорадке пришлось пережить состояние, которое я так художественно изобразил в «Тифе» И которое испытывала интеллигенция, глядя на твоего «Платона Андреича». Чувство полноты и кошмар. Третьего дня сделали разрез, теперь опять сижу за столом и пишу. Наследства же ты не получишь.

Приеду я домой в апреле, около десятого. До того времени адрес мой остается без перемены.

Получил из Ярославля известие, что у Миши родилась дщерь158. Новоиспеченный родитель на седьмом небе.

В деле Зола «Новое время» вело себя просто гнусно. По сему поводу мы со старцем обменялись письмами (впрочем, в тоне весьма умеренном) — и замолкли оба. Я не хочу писать и не хочу его писем, в которых он оправдывает бестактность своей газеты тем, что он любит военных, — не хочу, потому что все это мне уже давно наскучило. Я тоже люблю военных, но я не позволил бы кактусам, будь у меня газета, в Приложении печатать 117 роман Зола задаром, а в газете выливать на этого же Зола помои — и за что? за то, что никогда не было знакомо ни единому из кактусов, за благородный порыв и душевную чистоту. И как бы ни было, ругать Зола, когда он под судом, — это не литературно159.

Твой портрет получил и подарил его уже одной француженке с надписью: «Ce monsieur a un immense article, très agréable pour dames»36*. Она подумает, что речь идет о какой-нибудь твоей статье по женскому вопросу.

Пиши, не стесняйся. Поклон Наталье Александровне и детям.

L’homme des lettres A. Tchekhoff37*.

 

 

156 «Ежемесячный журнал для всех», 1906, № 7, с. 413 (частично), ПССП, т. XVII, с. 234 – 235; Акад., т. 7, № 2256.

157 «Иванов» шел в Александринском театре 13 февраля 1898 г. Водевиль Ал. П. Чехова «Платон Андреич» шел в театре Суворина. 8 – 9 января 1898 г. Ал. П. Чехов писал брату: «Старец утверждает репертуар, и без этого священнодействия театр обойтись не может. Но утверждение это — только фикция. Сценою управляет и заменяет пьесы Холева, а Холевою управляет его конкубина Домашева. Так как в моем “Платоне Андреиче” для нее роли нет, то Холева неукоснительно заменяет мою пьесу такими водевилями, в которых играет Домашева. Так будет и впредь» (Письма Ал. Чехова, с. 351). «Предложение» шло в театре Суворина 14 февраля, 2 и 4 марта.

158 Е. М. Чехова.

159 С октября 1897 г. в иллюстрированном приложении к «Новому времени» печатался перевод романа Э. Золя «Париж» (в 1898 г. роман выпущен отдельным изданием). Гонорар автору не выплачивался: между Россией и Францией не было литературной конвенции.

АЛ. П. ЧЕХОВ — ЧЕХОВУ
23 января 1899 г. Петербург
160

СПбург. 23/I 99.

Высокочтимейший ялтинский братец!

Получил твое открытое, писанное тобою накануне именин, но так как я тебе, как и подобает человеку моих 118 лет и солидности, послал фамильное поздравительное письмо с тезоименитством, то и не спешил писать это, ожидая свободного времени и накопления фактов. Ныне факты накопились и вечер свободный есть. Знавал ли ты когда-нибудь Николая Михайловича Соковнина? Сей муж состоит уполномоченным взрывчатого товарищества «Прометей» и говорит, что весьма знаком с тобою и часто посещал тебя в Москве на дружеских основаниях. Недавно производились взрывы с помощью «Прометея» под Петербургом, и он пригласил меня присутствовать на оных в качестве твоего брата и нововременца. Велел тебе зело кланяться. Видел я его только раз, во время опытов, и более о нем ничего не знаю, поклон же передаю. Его почерк так же красив, как и почерк Гаврилы Харченки, живущего в собственном доме. Что этот Гаврила мог писать тебе? Так много лет прошло…161

Дня два тому, ничего мне не ведающу, подходит ко мне в редакцию Тычинкин со скорбным ликом и заявляет, что ты продаешь свои сочинения Марксу за 75 тыс. руб. Сообщение это удивило меня, и я заподозрил недоразумение. Но он категорически уверенно сказал, что между тобою и стариком ведутся телеграфные переговоры, а с Марксом ведет переговоры Сергеенко-Пуп. По мнению Тычинкина, ты — продешевил. Я отозвался полным ничего незнанием, и разговор кончился.

Сегодня (22/I) venit ad me38* Сергеенко с неким незнакомым мне своим другом и целый час надоедал мне беседою о том, что он, по твоему доверию, продал тебя Марксу за 75 тыс. По его словам, о которых он просил тебе не говорить, это ему далось нелегко, потому что в течение нескольких дней он должен был беседовать с Марксом по 8 часов и вытягивать от него надбавки по 500 рублей. Я дал ему слово молчать — и молчу, тебе не говорю. На мой вопрос, к чему он это мне рассказывает? — он ответил, что боится, не продешевил ли. Я в этом не смыслю ни уха ни рыла и не знаю, кто кого надул, ты Маркса или Маркс тебя. Стороною, как нянькин сын, слышал, что старик очень хотел купить у тебя то, что купил немец, но наследники не разрешили ему затрату столь крупного капитала. Говорят, сцена была бурная. Во всяком случае он недоволен тем, что 119 по усам его текло, но в рот не попало. Поговаривают также, будто на финансовой почве ваши отношения несколько окислились162. Но старика я не видел и потому довольствуюсь пока сплетнями, которые мне сообщаются дамским полонезом (nomina odiosa)39* охотно. Как бы то ни было, но ты теперь — «марксист». Очень рад за тебя. Сообщили мне также, будто ты купил имение где-то у Алупки и покупаешь виноградник. И этому я рад: можно будет разыграть библейскую сцену — упившегося Ноя, над которым насмехался Хам, за что и был проклят. В данном случае роль Ноя будет по праву принадлежать тебе, а Хама возьму на себя, пожалуй, я. Хотя мне и обидно будет, что ты меня проклянешь, но зато я утешусь тем, что это было в своем собственном виноградинке. Кстати, можно ли виноградной лозой драть? Но заведется ли от этого в казенной части выдранного филоксера?

Дай совет, как бывший, сущий и будущий землевладелец. Скопил я себе с превеликим трудом (увы, я не марксист!) одну тысячу рублей, и только одну. Можно ли на эти деньги купить уголок земли с крыжовником и маленькой хижиной дяди Тома? Если можно, то не знаешь ли, где? Напиши мне. А если сосватаешь, то и комиссионные дам.

Жаль, что ты ничего не пишешь о своем здоровье. Каково бы оно ни было, а забывать о нем в письмах брату не годится. Если я тебе, без церемонии, пишу каждый раз о перебоях и дигиталисах, то это, казалось бы, дает и тебе право не церемониться со мною, хотя я — и бедный родственник.

В Питере у нас нового нет ничего. Обычная сутолока, беспросветная переутомительная работа из-за пятака, мечты о крыжовнике и далее, кроме забот и дрязг — ничего. От меня новостей вообще не жди. Работаю анафемски много, но мзды получаю мало, т. к. от старости стал работать втрое медленнее. Настойчиво хочется отдохнуть. Вот тебе и все. А до того, что делают Победоносцевы, Буренины, Хилковы и т. д., мне нет дела. И не спрашивай. Жду, как искупления, поездки в марте в Одессу и в апреле — в Казань на съезды водопроводный и пироговский. Буду писать и работать и там, но все-таки меньше. К тому же и проветрюсь.

120 Когда купишь виноградник, пришли мне баночку филоксеры: говорят, помогает от геморроя.

Жму лапу, буду ждать письма и — помогай тебе бог!

Презирающий богачей

<…>

Бедный Гусев.

 

 

160 Письма Ал. Чехова, с. 377 – 378.

161 Чехов писал брату в открытке 16 января 1899 г.: «Получил письмо от Гаврилы Харченко, который когда-то служил у нас в мальчиках. Живет он в Харькове, в собственном доме, пишет хорошим конторским почерком».

162 Отношения Чехова с Сувориным в конце 90-х годов в самом деле «окислились», но причина была не в издательских, а в других разногласиях (дело Дрейфуса, студенческие волнения и др.). Впрочем, Суворин намеревался выпустить собрание сочинений Чехова, но, по всей видимости, на тех же условиях, что и сборники, т. е. взимая с Чехова определенный процент за печатание и продажу книг. Заведующий суворинской типографией К. С. Тычныкин «ужасался», как бы полное собрание «не хлопнуло… по карману» Чехова (Чехов — А. С. Суворину, 27 октября 1898 г.). Кроме того, дело продвигалось чрезвычайно медленно, и Чехов опасался, что «это полное собрание выйдет не раньше 1948 года» (М. П. Чеховой, 9 января 1899 г.). Договор с издательской фирмой А. Ф. Маркса был заключен 26 января 1899 г.

ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
27 января 1899 г. Ялта
163

Да, бедный родственник, все это справедливо. Я ухожу от типографии, от Неупокоева, от рассеянного Тычинкина, не только ухожу, но даже уже ушел. Суворину я не предлагал купить мои сочинения; и к совершившемуся факту он относится благодушно, по крайней мере пишет мне игривые письма. Пока все обстоит благополучно.

С Маркса я получил 75 тыс. за все напечатанное мною доселе; за будущее он будет платить мне так: в первые пять лет по подписании договора — 5 тысяч за 20 листов, во вторые пять лет — 9 тысяч и т. д. с прибавкой по 200 р. на лист через каждые пять лет, так что если я проживу еще 45 лет, то он, душенька, в трубу вылетить. Мы ему покажем! Доход с пьес принадлежит мне и потом моим наследникам.

121 При слове «наследник» ты злорадно ухмыльнулся. Не беспокойся, все я завещаю на благотворительные дела, чтобы родственникам не досталось ни копейки. Ты будешь раз в год получать 1/4 ф. чаю в 30 к. — и больше ничего!! Вот к чему ведет непочтительность.

Я за Алупкой купил имение: три десятины, дом, виноградник, вода; цена две тысячи. Belle vue40*, такое belle vue, что хоть отбавляй. Если удастся поселиться в этом именьишке, то по соседству я найду для тебя участочек. Здесь довольно и полдесятины. Только не растрать своей тысячи.

Наталии Александровне, Тосе и Мише привет и поклон. Если Николай дома, то поклон и ему. Будь здрав. Пиши. Пиши, не стесняйся.

Богатый родственник, землевладелец

А. Чехов.

27 янв.

 

 

163 Неизд. письма, с. 183 – 184; Акад., т. 8, № 2610.

ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
5 февраля 1899 г. Ялта
164

5 февр.

Глубокомысленный Саша! Надень новые брюки, ступай в редакцию «Нового времени» и распорядись, чтобы там переписали сказку мою «Сказка», напечатанную в 4253 №, и пришли мне165. Распорядись также, наняв даже кого-нибудь за деньги (но подешевле), чтобы отыскали в том же «Новом времени», через год после № 4253, на Пасху, или Рождество, или Новый год напечатанную другую сказку — о миллионерах, держащих пари166. Также вели переписать рассказы «Скука жизни», «Учитель» и «Тяжелые люди», напечатанные в том же «Новом времени» в первый год моего сотрудничества в оной хорошей газете. Все это нужно для г. Маркса, нашего благодетеля, который купил у меня мои произведения, даже несмотря на твое дурное поведение.

Сегодня получил письмо от Суворина и Тычинкина. Суворин говорит об учиненной мною продаже; то, что не дат купил, объясняет он тем, что Сергеенко о продаже сказал ему, когда уже было кончено с Марксом и проч. 122 и проч., — и объясняется в дружбе и хороших чувствах. Письмо его очень тепло написано, Тычинкин тоже объясняется в чувствах и критикует «молодую» редакцию.

Как-никак, а в общем «Новое время» производит отвратительное впечатление. Телеграмм из Парижа нельзя читать без омерзения, это не телеграммы, а чистейший подлог и мошенничество. А статьи себя восхваляющего Иванова!167 А доносы гнусного Петербуржца!168 А ястребиные налеты Амфитеатрова! Это не газета, а зверинец, это стая голодных, кусающих друг друга за хвосты шакалов, это черт знает что. Оле, пастыри Израилевы!

Я и Суворин намереваемся ознаменовать наше книгоиздательство, продолжавшееся 12 лет столь благополучно. Посоветуй, как ознаменовать, чем.

Денег от Маркса я еще не получил. Должно быть, по ошибке он послал все деньги тебе.

Отчего бы тебе не завести сношений с московским «Курьером»? Там весьма нуждаются в беллетристике. Маша могла бы оказать тебе протекцию, ибо «Курьер» издается ее приятелями, иерусалимскими дворянами. Газета хорошая, платит хорошо. Ты можешь сразу заломить по 4 коп. за строчку. Мало? Ну, но 12 коп.

Итак, значит, я уже не издаюсь у вас, и Неупокоев уже отошел от меня, как Иаков отошел от Лавана. — «Не желаю быть знакомым», — как говорил кто-то когда-то хриплым басом.

В начале поста Суворин приедет ко мне в Ялту169.

Ты писал недавно о желании купить себе кусочек земли. Где бы ты хотел купить? На севере? На юге? Отвечай обстоятельно.

Кланяйся своему семейству и будь здоров. Если тебе Маркс прислал мои деньги, то возврати.

Твой брат и благодетель

А. Чехов.

 

 

164 Письма, т. 5, с. 333 – 334 (частично); ПССП, т. XVIII, с. 64 – 65; Акад., т. 8, № 2631.

165 Первоначальное название рассказа «Без заглавия».

166 Рассказ «Пари».

167 М. М. Иванов вел в «Новом времени» отдел «Музыкальные наброски». Напечатал хвалебные статьи о постановке в Москве своей оперы «Забава Путятишна» (по комедии В. П. Буренина).

168 Фельетонист В. С. Лялин.

169 Поездка не состоялась.

123 АЛ. П. ЧЕХОВ — ЧЕХОВУ
16 февраля 1899 г. Петербург
170

СПб. 16/II 99.

Бывший братт, а ныне богач-марксист!

Дополнение к предыдущему письму, ответа на кое я еще не получил. Пересмотрел я 87 год, ища «Скуки жизни» и «Миллионеров». Не нашел в этом году, но зато обретох следующее:

«Враги» (фельетон) янв. 3913, «Верочка» (Ф) февр. 3944, «Дома» (Субботник) 3958, «Встреча» (Ф) март 3969, «Миряне» (С) апрель 3998, «Счастье» (С) июнь 4046, «Перекати-поле» (Ф) 4084, «Свирель» (С) авг. 4130, «Холодная кровь» (С) окт. 4193, (Ф) ноябрь 4196; (в 2-х №№), «Поцелуй» (Ф) 4238. Нет ли в этом синодике чего-нибудь позабытого, что нужно переписать?

Три переписанные уже вещицы посылаю сегодня же или завтра заказной бандеролью. Остальные пишутся.

Спрашиваешь, чем ознаменовать юбилей твоего с Сувориным книгоиздательства? Изволь, отвечу. Пусть Суворин за 13-летнюю мою службу прибавит мне жалованья 25 р. в месяц, а ты подари мне комплект твоих сочинений с автографом, ибо у меня ни прибавки, ни книг нет. Ты и Суворин — люди богатые и норовите отделаться осьмушкой чаю… Вот и ознаменуете, а то вы очень зажирели…

Жду приказаний о переписке.

У нас великое брожение умов по поводу студенческого волнения умов. Виновата полиция. Студенты ведут себя великолепно, сдержанно и с тактом. Все высшие учебные заведения — технологи, инженеры, лесники, даже духовная академия солидарно прекратили лекции по собственной инициативе, пока студентам не дадут гарантии, что их полиция не будет бить по мордам арапниками. Градоначальник Клейгельс летит с места. Стараются удалить Боголепова. Полиция страшно сконфужена. Высшие сферы и министерства возмущены. Сегодня царь проезжал нарочно мимо университета, оцепленного 5-е сутки полицией: студенты сняли шапки и кричали ура. Подробностей так много, что можно написать целый том. Киевские и дерптские студенты прислали депутации о солидарности и тоже забастовали. Ждут, что студенческий пожар разольется по всем университетам. Что-то будет? Студенты поражают всех своим удивительно 124 тактичным поведением. Будет время — напишу подробнее171, а теперь надо снимать штаны и спать. Все, вся, всякая и всяческая кланяются. Врет Суворин, говоря, будто Сергеенко явился к нему уже после продажи Марксу. Сергеенко говорил мне совсем иное.

Tuus frater pauper41*.

 

Тычинкин кланяется и полон чувства любви и приятельства к тебе.

Сейчас получено известие, что и морской корпус примкнул к студентам, а через 5 минут сообщено по телефону, что женские педагогические курсы (и бабы туда же!) подали своему попечителю вел. кн. Константину Константиновичу петицию, к коей приложена жалоба студентов и изложены их нужды и требования.

 

 

170 Письма Ал. Чехова, с. 381 – 382.

171 Студенческие волнения были связаны с общим подъемом революционного движения в России на рубеже нового века. Подробнее см. в статье А. Н. Дубовикова «Письма к Чехову о студенческом движении 1899 – 1902 гг.» (ЛН, с. 449 – 476).

ЧЕХОВ — АЛ. П. ЧЕХОВУ
19 апреля 1904 г. Ялта
172

19 апреля 1904173.

Многоуважаемый Артарксеркс Павлович, рекомендуемая дача174 напоминает мне тот кофе, который хорош тем, что в нем нет цикория, и плох тем, что в нем нет кофе. В участке этом много километров, но нет дома, нужно строиться. Строиться же значило бы дать нажиться некоторым лицам предосудительного поведения (о присутствующих я не говорю).

Нового ничего нет, все по-старому. 1-го мая уеду в Москву, Леонтьевский пер., д. Катык. Пиши сюда письма, по возможности почтительные. Первородством не гордись, ибо главное не первородство, а ум.

Греческий дидаскалос175 будет у тебя после десятого мая. С женой и с педами. Поживут только до 20 сентября, 125 к сожалению, больше не могут, как я ни уговариваю.

Будь здоров, подтяни брюки. Поклон твоему семейству.

Твой А. Чехов.

 

Повторяю: не гордись первородством!

 

 

172 Неизд. письма, с. 185 – 186; Акад., т. 12, № 4409.

173 Последнее письмо Чехова к брату.

174 Ал. П. Чехов сообщал в письме от 14 апреля 1904 г.: «Высматриваю по газетам и путем расспросов для тебя имения в Финляндии. Посылаю пока, что нашел» (Письма Ал. Чехова, с. 417).

175 По-гречески — учитель. Гостя у брата в Ялте, Ал. П. Чехов познакомился с учителем Харлампидисом. Грек собирался ехать в Петербург держать экзамен, вероятно, в университете.

126 А. П. ЧЕХОВ И Н. А. ЛЕЙКИН

Николай Александрович Лейкин (1841 – 1906) — юморист и беллетрист, издатель и редактор журнала «Осколки». Родился в купеческой семье. Учился в немецком реформатском училище, но когда отец разорился, вынужден был поступить приказчиком в одну из лавок петербургского Апраксина двора.

Роман Лейкина «Апраксинцы», напечатанный в журнале «Библиотека для чтения» в 1863 году, был замечен Некрасовым и Салтыковым-Щедриным; позднее его рассказы и повести появлялись в «Современнике» и «Отечественных записках». В 1871 году М. Е. Салтыков-Щедрин отозвался о двухтомнике «Повести, рассказы и драматические сочинения Н. А. Лейкина» в одной из своих анонимных рецензий в библиографическом отделе «Отечественных записок»: «Лейкин принадлежит к числу писателей, знакомство с которыми весьма полезно для лиц, желающих иметь правильное понятие о бытовой стороне русской жизни… Это материал, имеющий скорее этнографическую, нежели беллетристическую ценность» (М. Е. Салтыков-Щедрин. Собр. соч. в 20-ти томах, т. 9. М., «Художественная литература», 1970, с. 421 – 422).

Н. А. Лейкин был знаком с В. С. Курочкиным, известным поэтом-сатириком, и с его братом, врачом, энциклопедически образованным человеком, оказавшим на него, как позднее заметил Лейкин в своих воспоминаниях, «огромное влияние». С 1863 года и позднее Лейкин время от времени сотрудничал в «Искре», едва ли зная о революционной деятельности братьев Курочкиных и о подлинном характере журнала, связанного с партией «Земля и воля» и революционным движением 60-х годов. Причастность к «Искре» была тем не менее событием огромной важности, определившим, как считал Лейкин, всю его судьбу: «… в “Искре” я начинал свое литературное поприще и много работал, но больше того учился и усваивал те принципы, которые теперь провожу в “Осколках”» (Чехову, 26 апреля 1885 г.). Эти «принципы» — демократическая направленность и журнала, и собственной литературной работы издателя.

Лейкин был чрезвычайно плодовитым литератором; по подсчетам его биографа, им выпущено около 70 книг, число же сценок 127 и рассказов, опубликованных в газетах и юмористических журналах, исчисляется тысячами. В «Петербургской газете», например, его сценки публиковались ежедневно, за вычетом понедельников, в течение многих лет.

Тем не менее имя Лейкина едва ли оставило бы хоть сколько-нибудь заметный след в истории русской литературы, если бы не та роль, какую ему посчастливилось сыграть в судьбе Чехова. Познакомились они в 1882 году в Москве. Лейкин незадолго до того приобрел право на издание «Осколков», искал молодых юмористов и фельетонистов; Чехов, в ту пору студент-третьекурсник, был приглашен в журнал по рекомендации Л. И. Пальмина (см. Вокруг Чехова, с. 65). Определенный Лейкиным гонорар — 8 коп. за строку — вскоре был увеличен, и в 1884 – 1885 годах Чехов получал в «Осколках» основную часть своего литературного заработка. «Если бы все журналы были так честны, как “Осколки”, то я на лошадях бы ездил», — писал он Ал. П. Чехову (13 мая 1883 г.). Издатель «Осколков», естественно, стремился к тому, чтобы его журнал «хоть по некоторым своим сотрудникам стоял вне конкуренции» (20/21 ноября 1885 г.), и поэтому ревновал и досадовал, находя имя Антоши Чехонте в других юмористических еженедельниках.

Переписка Чехова с Лейкиным позволяет понять сущность разногласий, которые от письма к письму становились все определеннее. Рассказы Чехова, выглядевшие среди рядового товара «Осколков» как «рассыпанные на сером сукне алмазы» (Ю. Соболев. Чехов. М., 1930, с. 35), почти не вызывали редакторских замечаний и, если не говорить о цензуре, без особых поправок шли в печать. Но зато репортерская работа, т. е. фельетоны, подписи к рисункам и прочие осколочные «мелочишки», в которых Лейкин постоянно нуждался, сильно затрудняла Чехова; сколько ни «перевоспитывал» его Лейкин, ничего не менялось. Чехов оставался самим собой. «… Вы сами знаете, что легче найти 10 тем для рассказов, чем одну порядочную подпись…» — писал он Лейкину 4 ноября 1884 года. Чехов по натуре и по характеру своего дарования не мог быть репортером-поденщиком; это и отделяло его от Лейкина, «Осколков», всей «малой прессы» 80-х годов.

В глазах Лейкина Чехов был талантливым, но совсем молодым человеком, которого нужно учить и учить писательскому ремеслу, потому что для него, Лейкина, литература была прежде всего ремеслом: «Писать надо больше, одно скажу. Надо выгнать из себя ленивого человека и нахлыстать себя… Вы говорите, надо читать, заниматься наукой. Ничего не значит…» (17/18 октября 1885 г.).

Нужно признать, что как редактор Лейкин не так уж часто и не столь глубоко правил рукописи Антоши Чехонте; известны, 128 по-видимому, все случаи его вмешательства, и почти все они вызваны стремлением обезопасить журнал от нападок цензуры. Но он отводил для рассказа не более 100 – 150 строк в номере: «Вы знаете мое правило — краткость, и этим я беру» (1 марта 1884 г.). Чехов и сам тоже стоял за краткость, но с самого начала ему был необходим пусть небольшой, но именно творческий простор.

Многоопытный литератор, Лейкин неизменно ошибался в оценках, когда ему приходилось читать не юмореску, а серьезную прозу Чехова. Так случилось, в частности, с «Унтером Пришибеевым», который показался Лейкину неудачным, т. е. попросту «длинным» и не смешным (5/8 сентября 1885 г.). Или его замечание о «Степи»: «Повесить мало тех людей, которые советовали Вам писать длинные вещи. Мое мнение такое: в мелких вещах, где Вы являетесь юмористом, Вы большой мастер» (5 марта 1888 г.). Чехов был человеком иного масштаба, другой судьбы; «Осколки», «Будильник», как и прочие издания «малой прессы», нуждались лишь в ничтожной доле сил, которыми он располагал, да и эта доля разменивалась на мелочи. Правда, «Осколки» он ставил все же выше других журналов. И даже уже по сути прощаясь с юмористической прессой, Чехов надеялся не покидать окончательно «Осколки». «В моей тугоподвижности, с какого я работаю у Вас, — писал он Лейкину 27 декабря 1887 года, — ради создателя не усмотрите злого умысла, не подумайте, что я отлыниваю от “Осколков”. Ни-ни! “Осколки” — моя купель, а Вы — мой крестный батька».

Переписка Чехова с Лейкиным, начавшаяся в 1882 году, продолжалась почти до конца жизни Чехова. Сохранилось 168 писем Чехова и 207 писем Лейкина. Публикация писем Чехова к Лейкину началась рано; 60 писем увидели свет в сборнике (Лейкин), вышедшем спустя год после смерти издателя «Осколков». Письма Лейкина напечатаны лишь в небольшой части («Новый мир», 1940, № 1 и 2 – 3).

Н. А. ЛЕЙКИН — ЧЕХОВУ
31 декабря 1882 г. Петербург
176

Декабря 31 1882 г.

Милостивый государь

Антон Павлович!

Прежде всего поздравляю Вас с Новым годом и желаю Вам исполнения всех Ваших желаний. Затем благодарю Вас за любезное сотрудничество Ваше в «Осколках» в 129 1882 году177 и прошу не оставлять журнал своими литературными вкладами в 1883 году. Вы теперь успели приглядеться и видите, что нужно «Осколкам». Мне нужно именно то, что Вы теперь посылаете, т. е. коротенькие рассказцы, сценки. Шлите только почаще. Ваши прелестные вещички «Роман репортера» и «Роман доктора» пойдут в № 2 журнала. В № 1 они не попали за неимением места. Весь № 1, как новогодний, составлен из вещиц новогодних. Нарочно подбирал так. Впрочем, Вы сами увидите, когда № журнала получится в Москве.

О безвозмездной высылке Вам «Осколков» я сделал распоряжение в конторе, и Вы будете получать их в 1883 г. Боюсь только, как бы № 1 не запоздал явиться к Вам вовремя. Список сотрудников, кому посылать журнал, я сдал несколько поздно в контору, а именно вчера; почтамт же принимает только ограниченное количество адресов в день.

Затем препровождаю Вам гонорар за помещенные Вами статьи. Вам приходится двадцать рубл. и 64 к. Расчет выражается в следующих цифрах:

№ 47 — проза — 85 стр. по 8 к.   Р. 6.80

''   48 —     ''     — 22   ''    ''   8  ''   ''   1.76

''   51 —     ''     — 99   ''    ''   8  ''   ''   7.92

''   52 —     ''     — 52   ''    ''   8  ''   ''   4.16

Итого Рб. 20.64

О получении денег благоволите меня уведомить. Свидетельствую Вам мое почтение, прошу принять уверение в моем дружественном к Вам расположении.

Н. Лейкин.

 

 

176 Публикуется впервые (ГБЛ).

177 Сотрудничество Чехова в «Осколках» началось 20 ноября 1882 г. (№ 47) рассказом «Нарвался (Из летописи Лиговско-Чернореченского банка)».

ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ
12 января 1883 г. Москва
178

3 12/I

Милостивый государь

Николай Александрович!

В ответ на Ваши любезные письма посылаю Вам несколько вещей. Гонорар получил, журнал тоже получаю 130 (по вторникам); приношу благодарность за то и другое. Благодарю также и за лестное приглашение продолжать сотрудничать. Сотрудничаю я в «Осколках» с особенной охотой. Направление Вашего журнала, его внешность и уменье, с которым он ведется, привлекут к Вам, как уж и привлекли, не одного меня.

За мелкие вещицы стою горой и я, и если бы и издавал юмористический журнал, то херил бы все продлинновенное. В московских редакциях я один только бунтую против длиннот (что, впрочем, не мешает мне наделять ими изредка кое-кого… Против рожна не пойдешь!), но в то же время, сознаюсь, рамки «от сих и до сих» приносят мне немало печалей. Мириться с этими ограничениями бывает иногда очень нелегко. Например… Вы не признаете статей выше 100 строк, что имеет свой резон… У меня есть тема. Я сажусь писать. Мысль о «100» и «не больше» толкает меня под руку с первой же строки. Я сжимаю, елико возможно, процеживаю, херю — и иногда (как подсказывает мне авторское чутье) в ущерб и теме и (главное) форме. Сжав и процедив, я начинаю считать… Насчитав 100 – 120 – 140 строк (больше я не писал в «Осколки»), я пугаюсь и… не посылаю. Чуть только я начинаю переваливаться на 4-ю страницу почтового листа малого формата, меня начинают есть сомнения, и я… не посылаю. Чаще всего приходится наскоро переклевывать конец и посылать не то, что хотелось бы… Как образец моих печалей, посылаю Вам статью «Единственное средство»… Я сжал ее и посылаю в самом сжатом виде, и все-таки мне кажется, что она чертовски длинна для Вас, а между тем, мне кажется, напиши я ее вдвое больше, в ней было бы вдвое больше соли и содержания… Есть вещи поменьше — и за них боюсь. Иной раз послал бы, и не решаешься…

Из сего проистекает просьба: расширьте мои нрава до 120 строк… Я уверен, что я редко буду пользоваться этим правом, но сознание, что у меня есть оно, избавит меня от толчков под руку179.

А за сим примите уверение в уважении и преданности покорнейшего слуги

Ант. Чехов.

 

P. S. К Новому году я приготовил Вам конверт весом в 3 лота. Явился редактор «Зрителя» и похитил его у меня. Отнять нельзя было: приятель180. Наши редакторы читают филиппики против москвичей, работающих 131 на Петербург. Но едва ли Петербург отнимает у них столько, сколько проглатывают гг. цензора. В несчастном «Будильнике» зачеркивается около 400 – 800 строк на каждый номер. Не знают, что и делать.

 

 

178 «Новый мир», 1940, № 1, с. 231; Акад., т. 1, № 31.

179 Лейкин ответил 20 января 1883 г.: «… полагаясь на то, что Вы не станете злоупотреблять длиннотами, благословляю Вас и на 120 строк и на 140 и даже на 150, присылайте только непременно что-нибудь к каждому номеру» («Новый мир», 1940, № 1, с. 232).

180 В № 1 и 2 «Зрителя» за 1883 г. напечатаны: «Пережитое», «Философские определения жизни», «Мошенники поневоле», «Гадальщики и гадальщицы», «Кривое зеркало». Редактором-издателем журнала был В. В. Давыдов.

Н. А. ЛЕЙКИН — ЧЕХОВУ
3 февраля 1883 г. Петербург
181

Февр. 3-го 1883 г.

Милостивый государь

Антон Павлович!

Сердечно благодарен Вам за Ваш последний присыл. Вещичка Ваша «На гвозде» совсем шикарная вещичка. Это настоящая сатира. Салтыковым пахнет. Я прочел ее с восторгом два раза. Читал и другим — всем нравится. Она пойдет в следующем (6) номере «Осколков».

Ваш последний присыл был как нельзя более кстати. Оригиналу для номера у меня было очень мало.

А. М. Дмитриев, который у меня пишет «Осколки московской жизни», статьи не прислал. Сообщает, что болен глазами182. Составитель «Провинциальной жизни» загулял и глаз не кажет.

Все имеющиеся у меня Ваши рассказы опять убил в один номер, оставив про запас только одну штучку «Благодарный». Но этого, пожалуй, на 7-й номер будет мало, а потому прошу Вас опять поналечь покрепче и прислать мне партийку литературного товара к понедельнику.

Гонорар за январь месяц, надеюсь, Вы получили.

Пользуюсь случаем переслать Вам обратно тему о пожаре цирка бердичевского. Дело в том, что мои художники не нашлись как рисовать на эту тему. Порфирьев попробовал было, но испортил. А теперь уже рисовать на 132 эту тему поздно183. В пользу погорельцев начались даваться спектакли и концерты, да и о самом пожаре-то что-то начали забывать.

Простите великодушно, что задержал Вашу рукописочку. А засим, пожелав Вам всего хорошего, остаюсь уважающий Вас

Н. Лейкин.

 

P. S. Жду транспорта.

К Вашему рассказцу «Трутни» Порфирьев сделал отличный рисунок на целую страницу. Он пойдет в ближайшем номере184.

 

 

181 Публикуется впервые (ГБЛ).

182 10 июня Лейкин предложил Чехову взять на себя «Осколки московской жизни»; Чехов вел это обозрение со 2 июля 1883 г. по 12 октября 1385 г.

183 В измененной редакции, под названием «На луне», чеховская тема была опубликована в «Осколках» с рисунком В. И. Порфирьева в № 25 за 1885 г.

184 «К сведению трутней» («Осколки», 1883, № 13).

Н. А. ЛЕЙКИН — ЧЕХОВУ
16 апреля 1883 г. Петербург
185

Апр. 16 1883 г.

Уважаемый Антон Павлович!

Я еще в долгу перед Вами. Я не ответил Вам на одно из Ваших писем, которое требовало ответа. В этом письме Вы прислали мне рассказ «Трубка» Аг. Единицына186. Рассказ этот до сих пор не напечатан, хотя я и порывался его печатать в «Осколках», во имя Вашей рекомендации. Несколько раз порывался печатать я рассказ, несколько раз перечитывал его, но, не поняв конца рассказа, опять откладывал его в сторону. Теперь я возвращаю Вам этот рассказ. Положительно не понял конца. В чем тут соль? Мне кажется, что в рассказе что-то пропущено при переписке.

Кстати, кто этот Единицын? Не может быть, чтобы это была настоящая фамилия.

Возвращаю Вам и Вашу маленькую мелочишку. Показалась она мне несколько сальною, а «Осколки» попали в кружок семейных читателей, так подчас боюсь сальцо-то подпускать.

133 Вы у меня просили мою книжку, не называя ее по заглавию, но рассказывая признаки ее. Ей-ей, не могу догадаться, какая это из моих книжек187. Но все равно, я Вам вышлю несколько из своих книжек. Может быть, и «потрафлю». Не высылал раньше, потому — ей-ей — голова кругом идет от литературных и иных делов.

Очень уж я захватался. Судите сами: по 8 – 9 рассказов в неделю нишу. А редактирование журнала? А идея для передовых рисунков? Ведь все это мои идеи. Кроме того, я гласный городской думы, член нескольких комиссий, заведываю двумя городскими школами.

Вышлю, скоро вышлю книги.

Рассказцы Ваши «Верба» и «Вор» прелестные рассказцы, но немножко серьезны для «Осколков». Сам я их прочел с наслаждением. Теперь у меня осталось немного Вашего добра: рассказ о проститутке и телеграфисте, дневничок «26», попорченный цензором, «Теща», «Нана»188. Все набраны и все пойдут. Присылайте еще. Пора строчить уже весенние штучки… Недели через две хватите о дачах. Я о петербургских дачах заведу свою шарманку, а Вы о московских.

Ну-с, вот и все.

Затем, поздравляю Вас с праздниками, христосуюсь, желаю быть здоровым.

Примите уверение в моем к Вам уважении.

Н. Лейкин.

 

P. S. Если Единицын псевдоним, то сообщите, кто это такой. Да пусть пишет и пришлет еще что-нибудь, Я буду рад, если что хорошенькое.

 

 

185 Публикуется впервые (ГБЛ).

186 В начале марта Чехов вместе с письмом послал Лейкину рассказ Ал. П. Чехова «Трубка».

187 В том же письме содержалась просьба: «… пришлите мне для моей библиофики единую из Ваших книжек. Какую именно, не знаю. Жил во время оно в провинции и был одним из ревностнейших Ваших читателей. Особенно врезался в мою память одни рассказ, где купцы с пасхальной заутрени приходят. Я захлебывался, читая его. Мне так знакомы эти ребята, опаздывающие с куличом, и хозяйская дочка, и праздничный “сам”, и сама заутреня… Не помню только, в какой это книжке… В этой же книжке, кстати сказать, есть фраза, которая врезалась в мою память: “Тургеневы разные бывают” — фраза, сказанная продавцом фотографий». Речь идет о книге Лейкина «Саврасы без узды» 134 (СПб., 1880) и двух рассказах: «После светлой заутрени» и «Птица».

188 Речь идет о рассказах «Слова, слова и слова», «Двадцать шесть (Выписки из дневника)», «Теща-адвокат» и «Моя Нана».

ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ
Апрель, после 17, 1883 г. Москва
189

Многоуважаемый Николай Александрович!

Посылаю Вам несколько рассказов и ответ на Ваше письмо.

Вы à propos замечаете, что мои «Верба» и «Вор» несколько серьезны для «Осколков». Пожалуй, но я не посылал бы Вам несмехотворных вещиц, если бы не руководствовался при посылке кое-какими соображениями.

Мое думается, что серьезная вещица, маленькая, строк примерно в 100, не будет сильно резать глаз, тем более что в заголовке «Осколков» нет слов «юмористический и сатирический», нет рамок в пользу безусловного юмора. Вещичка (не моя, а вообще) легенькая, в духе журнала, содержащая в себе фабулу и подобающий протест, насколько я успел подметить, читается охотно, сиречь не делает суши. Да у Вас же изредка, кстати сказать, между вещицами остроумнейшего И. Грэка попадаются вещицы, бьющие на серьез, но тоненькие, грациозные, такие, что хоть после обеда вместо десерта ешь. Они не делают контры, а напротив… Да и Лиодор Иванович190 не всегда острит, а между тем едва ли найдется такой читатель «Осколков», который пропускает его стихи не читая. Легкое и маленькое, как бы оно ни было серьезно (я не говорю про математику и кавказский транзит), не отрицает легкого чтения… Упаси боже от суши, а теплое слово, сказанное на Пасху вору, который в то же время и ссыльный, не зарежет номера. (Да и, правду сказать, трудно за юмором угоняться! Иной раз погонишься за юмором да такую штуку сморозишь, что самому тошно станет. Поневоле в область серьеза лезешь…) К Троице я пришлю Вам что-нибудь зеленое, à la «Верба». Буду серьезничать только по большим праздникам.

Агафоподу Единицыну я написал. Это мой брат, ныне чиновник, работавший в последние годы в московских изданиях. Работал сильно и в свое время с успехом: жил письмом. Был малый юмористом, ударился в лиризм, в фантасмагорию и, кажется… погиб для авторства. Хочется 135 удрать от лиризма, но поздно, увяз. Его письма полны юмора, ничего смехотворней выдумать нельзя, но как станет строчить для журнала — беда, ковылять начнет. Будь он помоложе, из него можно было бы сделать недюжинного работника. Юморист он неплохой. Это можно видеть из одного того, что в таганрогскую таможню поступил, когда уж оттуда все повыкрали. Я написал ему, и он пришлет Вам, наверное, что-нибудь. А за сим остаюсь всегда готовым к услугам

А. Чехов.

 

На 1-й день Пасхи я послал Вам рассказ: «Ваня, мамаша, тетя и секретарь». Получили?191

 

 

189 Лейкин, с. 284 – 285; Акад., т. 1, № 40.

190 Пальмин.

191 Напечатан в «Осколках» 7 мая (№ 9). Позднее назван «Случай с классиком».

Н. А. ЛЕЙКИН — ЧЕХОВУ
10 августа 1883 г. Петербург
192

Августа 10 1883 г.

Уважаемый Антон Павлович!

Письмецо Ваше от 6 августа с приложением мелочишек и рассказа получил193. Приношу за них мое спасибо.

В письме своем Вы хвалите рисунки и текст последнего № «Осколков» и говорите: «жаль, что лучшее постигает увы и ах!» На это могу Вам сказать, что добрую треть всего заготовленного постигает «увы и ах!». Иногда бывает так, что просто руки отнимаются и начинает душить бессильная злоба. Пальмин знает, я писал ему об этом. Да вот хоть бы передовые рисунки… Что ни представишь хорошее — ничего нельзя. Хорошо еще, ежели представляешь в эскизе, а то ведь и по карману бьет. На прошлой неделе захерены цензурой четыре страницы готовых рисунков на первую страницу и в сущности невинных. А бытовых рисунков или богдановских женщин, как это делает «Стрекоза», на первую страницу ставить не хочется. Бьешься, бьешься и не знаешь, что делать.

Получил от Вас письмо, получил и от Пальмина. Оба вы удивляетесь, как это могло случиться, что одна и та же карикатура появилась и у нас, и в «Будильнике». 136 Очень просто. Все мы люди и все человеки, во грехах рождены, стало быть, и воруем из иностранных журналов. Рисунки «о женщине» взяты из французского журнала «Caricature». Попался хорошенький цензурный сюжет — ну, и давай его. Я заказал срисовать Порфирьеву, а в «Будильнике» тоже кому-то заказали. В подобных случаях, разумеется, надо бы было указывать источник заимствования, но ведь никто этого не делает даже за границей, не говоря уже про русские журналы. Я получаю почти все французские, немецкие, итальянские и шведские юмористические журналы и вижу, как там хапают друг у друга без указания источника. Хапают даже из «Осколков». Недавно еще была схапана целая страница из «Осколков» в одном итальянском юмористическом журнале.

Вы и Пальмин сетуете затем, зачем я поместил польку. Нельзя было не поместить, подписчики требовали. Я получил до десятка писем с требованием нот. Провинциальный подписчик памятлив, а я имел неосторожность, а может быть и глупость, упомянуть в объявлении на 1883 г. о подписке, что в «Осколках» будут время от времени помещаться ноты как для пения, так и для игры на фортепиано. И вот пришлось дать ноты, дабы выполнить обещание. На будущий год я не объявлю о нотах в объявлении о подписке и давать их не буду, но в нынешнем году я должен буду дать и еще какую-нибудь пьеску, теперь уже для пения. Вы думаете, мне дешево обошлись ноты? Думаете, что это я из сквалыжничества, что, мол, в летние месяцы все сойдет? За польку я заплатил капельмейстеру Русского купеческого общества для взаимного вспоможения (видите, какой титул!) Герману Рейнбольду тридцать рублей, а между тем на эти деньги можно бы было иметь две страницы рисунков.

Вы особенно напираете на то, что мои передовицы «подгуливают». Верно, но я не думаю, чтобы они уж очень сильно подгуливали. Они иногда бывают непонятны для Москвы и провинции, так как часто составляются на петербургские сюжеты и, следовательно, имеют местное значение, но такие, если Вы проглядываете рубрику «Осколки петербургской жизни», всегда поясняются или, так сказать, освещаются в этой рубрике.

Вы не поверите, как трудно вести в России честный, либеральный, на все отзывчивый юмористический журнал! Цензура даже в мелочи входит. Да вот хоть бы рисунок № 31, где изображены Сетов — содержатель труппы 137 в «Аркадии» и его дочь, г-жа Сетова, опереточная певица. На рисунке была надпись: «Папа Сетов и дочка Сетова, или опереточные герои Аркадии», но цензура захерила и фамилии, и даже «Аркадию». Для Москвы и для провинции и вышло непонятно. А портреты и отца и дочки очень схожие. Дело в том, что папа Сетов кормит насмерть рецензентов, дает даже взятки, чтобы рецензенты хвалили его дочь, ну и хвалят. Произвели в звезды первой величины, а она самая заурядная певица. Кроме того, отец каждый день только и делает, что разглашает по саду о каких-то небывалых антрепренерах итальянских и французских оперных театров, являющихся будто бы приглашать его дочь петь на зимний сезон. Он рассказывает, и все это попадает в печать. Рисунок этот имел большой успех в Петербурге, но только в Петербурге, да, пожалуй, еще в Киеве, так как Сетовы из Киева.

В следующем № 33 «Осколков» будет рисунок о петербургском пивоваренном заводе «Бавария», варящем свое пиво на воде из грязнейшей речки Ждановки. Петербург возмущен, перестал пить пиво «Баварии», санитарная комиссия десятки раз штрафы накладывала на завод, а ему все неймется, хотя уж и акции-то завода падать начали. Вот эта карикатура будет иметь также только местный интерес, а для Москвы и провинции останется непонятна.

Вы очень хвалите молодого писателя Евгения Вернера за его рассказцы. Ко всему даровитому я душой стремлюсь. Пригласите его, от моего имени, посылать время от времени свои рассказцы в «Осколки». Пусть и стихи присылает, но только исключительно юмористические. Пусть пишет хоть на московские сюжеты. Мне это все равно. Я такие стихи буду ставить после московского обозрения.

Также попрошу Вас написать и В. Д. Сушкову, чтобы он не забывал нас своим присылом. Мне его мелочи всегда нравились. Вы пишете, что он сердится на контору «Осколков» за то, что та не приложила ему счета при пересылке гонорара. Боже мой, да ведь это, кажется, такие пустяки, что и самому можно было рассчитать! Как случайный сотрудник журнала он получал по 10 к. за строчку стихов и по 5 к. за строчку прозы. По гонорарной книге узнать нельзя. Может быть, он и сам требовал только такой платы. За стихи это мало, и за следующий его присыл я буду считать стихи уже не по 10 к. за строку, а по 15 к. Пожалуй, можно и прозу считать по 6 к., 138 пусть только пишет. Хоть «Осколки» журнал и мизерный по своему объему, но хорошие сотрудники очень нужны.

Вы, Антон Павлович, вот что… Вы знаете всех московских, кто подаровитее, знает и Пальмин… Вот вы оба и приглашайте этих даровитых-то присылать статьи в «Осколки». Я буду к ним особенно внимателен, сам буду просматривать их рукописи, снабжайте только авторов хоть легонькой рекомендацией в две строчечки. А то среди множества ерундистов, пожалуй, и проглядишь их письма.

Не приглашайте только Пазухина. Из этого никогда ничего не выйдет путного. Вода, вода, вода… да и та заимствованная, пережеванная из чужого.

Так уж пожалуйста похлопочите. Вас и Пальмина я считаю за столпов «Осколков», ну а столпы и должны подпирать журнал.

Рассказ Ваш «Дочь Альбиона» длинноват, но мне нравится, хорошенький рассказ, оригинальный, хотя англичанка и утрирована в своей беззастенчивости. Послал его набирать в типографию.

Будьте здоровы. Заочно жму Вашу руку. Пишите, пишите обо всем. Я люблю получать от Вас письма.

Н. Лейкин.

 

 

192 Публикуется впервые (ГБЛ).

193 6 августа Чехов послал рассказ «Дочь Альбиона», заметки для «Осколков московской жизни» и, вероятно, «Краткую анатомию человека».

ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ
19 сентября 1883 г. Москва
194

19 сентябрь.

Многоуважаемый Николай Александрович!

Зима вступает в свои права. Начинаю работать по-зимнему. Впрочем, боюсь, чтоб не сглазить…

Написал Вам пропасть, дал кое-что в «Будильник»195 и в чемодан про запас спрятал штучки две-три… Посылаю Вам «В ландо», где дело идет о Тургеневе. «В Москве на Трубе»196. Последний рассказ имеет чисто московский интерес. Написал его, потому что давным-давно не писал того, что называется легенькой сценкой. Посылаю и еще кое-что197. Заметки опять не того… Отдано мною большое место «Училищу живописи» не без некоторого 139 основания. Во-первых, все художественное подлежит нашей цензуре, потому что «Осколки» сами журнал художественный, а во-вторых, вокруг упомянутого училища вертится все московское великое и малое художество. В-третьих, каждый ученик купит по номеру, что составит немалый дивиденд, а в-4-х, мы заговорим об юбилее раньше других198. Я мало-помалу перестаю унывать за свои заметки, В ваших питерских заметках тоже мало фактов. Все больше насчет общего, а не частного… (Прекрасно ведутся у Вас эти заметки… Остроумны и легки, хотя и ведет их, по-видимому, юрист199.) Потом, я уже два раза съел за свои заметки «подлеца» от самых искренних моих, а А. М. Дмитриев рассказывал мне, что он знает, кто этот Рувер200. «Он в Петербурге живет… Ему отсюда посылается материал… Талантлив, бестия!»

Недавно я искусился. Получил я приглашение от Буквы написать что-нибудь в «Альманах Стрекозы»… Я искусился и написал огромнейший рассказ в печатный лист. Рассказ пойдет. Название его «Шведская спичка», а суть — пародия на уголовные рассказы. Вышел смешной рассказ. Мне нравятся премии «Стрекозы».

Вы пишете, что Пальмин дикий человек. Немножко есть, но не совсем… Раза два он давал мне материал для заметок, и из разговоров с ним видно, что он знает многое текущее. Проза его немножко попахивает чем-то небесно-чугунно-немецким, но, ей-богу, он хороший человек. Вчера у меня были большие гимназисты… Глядели «Суворина на березе» и не поняли201.

Прощайте. С почтением имею честь быть

А. Чехов.

 

 

194 Лейкин, с. 270 – 277; Акад., т. 1, С. 54.

195 Рассказ «Осенью».

196 1 октября Лейкин возвратил рассказ: «… он имеет чисто этнографический характер, а такие рассказы для “Осколков” не идут».

197 Вероятно, рассказ «Признательный немец» и юмореска «Новая болезнь и старое средство».

198 1 октября 1883 г. исполнялось 50 лет со дня основания Московского училища живописи, ваяния и зодчества, о котором Чехов и писал в «Осколках московской жизни».

199 Автором петербургских заметок был В. В. Билибин, юрист по образованию.

200 Псевдонимом Рувер Чехов подписывал «Осколки московской жизни».

201 140 Карикатура на Суворина, помещенная в «Осколках» 17 сентября без текста, действительно была непонятна. В письме от 27 августа Лейкин рассказывая о судьбе рисунка: «Был изображен Гамлет, стоящий на сцене около березы, на коре которой очертание портрета Суворина. Гамлет с чиновничьей физиономией, старик и в очках. У ног его лежала “штрафная книга” и пук розог. Рядом с Гамлетом Офелия, с связкой книг. Гамлет говорил: “Бить или не бить? Вот вопрос”. К Офелии же он обращался С такими словами: “А ты, женщина, ступай в кухню, ступай в кухню!” Офелия отвечала: “Силы небесные! Возвратите ему рассудок”» (Акад., т. 1, с. 359), Текст был запрещен цензурой, а тема названа в заголовке: «Быть или не быть?» Суворинское «Новое время» поддерживало проект о введении телесных наказаний в средних учебных заведениях.

ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ
25 июня 1884 г. Воскресенск
202

25, VI, 4. Воскресенск. <…>

Многоуважаемый Николай Александрович!

Первый дачный блин вышел, кажется, комом. Во-первых, рассказ плохо удался. «Экзамен на чин» милая тема, как тема бытовая и для меня знакомая, но исполнение требует не часовой работы и не 70 – 80 строк, а побольше… Я писал и то и дело херил, боясь пространства. Вычеркнул вопросы экзаменаторов-уездников и ответы почтового приемщика — самую суть экзамена. Во-вторых, рассказу этому пришлось пройти все тартары, начиная с моего стола и кончая карманом богомолки. Дело в том, что, принеся свой рассказ в здешний почтамт, я был огорошен известием, что почта не идет в воскресенье и что мое письмо может попасть в Питер только в среду. Это меня зарезало. Оставалось что-нибудь из двух: или почить на лаврах, или же мчаться на железнодорожную станцию (21 верста) к почтовому поезду. Я не сделал ни того, ни другого, а решил поручить мою корреспонденцию кому-нибудь идущему на станцию. Ямщиков я не нашел. Пришлось поклониться толстой богомолке… Если богомолка поспеет на станцию к почтовому поезду и сумеет опустить письмо в надлежащее место, то я торжествую, если же бог не сподобит ее послужить литературе, то рассказ получите Вы с этим письмом203.

141 Теперь о темах для рисунков. Тут прежде всего мне нужно сознаться, что я очень туп для выдумывания острых подписей. Хоть зарежьте меня, а я Вам ничего умного не придумаю. Все те подписи, что я Вам раньше присылал, были достоянием не минуты, а всех прожитых мною веков. Отдал все, что было — хорошее и херовое, — и больше ничего не осталось. Тема, дается случаем, а у меня в жизни хоть и немало случаев, пег способности приспособлять случаи к делу, По как бы там ни было, я придумал следующий план действий. Я буду присылать Вам все, чему только угодно будет залезть в мою голову. Сочинители подписей и мертвые не имут срама. Вы не будете конфузить меня, ежели пришлю несообразное…

Я умею сочинять подписи, но — как? В компании… Лежишь этак на диване в благородном подпитии, мелешь с приятелями чепуху, ан глядь! и взбредет что-нибудь в голову… Способен также развивать чужие темы, если таковые есть…

Шиву теперь в Новом Иерусалиме… Живу с апломбом, так как ощущаю в своем кармане лекарский паспорт. Природа кругом великолепная. Простор и полное отсутствие дачников. Грыбы, рыбная ловля и земская лечебница204. Монастырь поэтичен. Стоя на всенощной в полумраке галерей и сводов, я придумываю темы для «звуков сладких»205. Тем много, но писать решительно не в состоянии… Скажите на милость, где бы я мог печатать такие «большие» рассказы, какие Вы видели в «Сказках Мельпомены»? В «Мирском толке»? И к тому же лень… Простите, ради бога… Это письмо пишу я… лежа… Каков? Примостил себе на живот книжищу и пишу. Сидеть же лень… Каждое воскресенье в монастыре производится пасхальная служба со всеми ее тиками… Лесков, вероятно, знает об этой особенности нашего монастыря. Каждый вечер гуляю по окрестностям в компании, пестреющей мужской, женской и детской modes et robes42*. Вечером же хожу на почту к Андрею Егорычу получать газеты и письма, причем копаюсь в корреспонденции и читаю адресы с усердием любопытного бездельника. Андрей Егорыч дал мне тему для рассказа «Экзамен на чин». Утром заходит за мной местный старожил, дед Прокудин, отчаянный рыболов. Я надеваю большие сапоги и иду куда-нибудь в Раменское или Рубцовское покушаться на жизнь окуней, голавлей и линей. Дед сидит по 142 целым суткам, я же довольствуюсь 5 – 6 часами. Ем до отвала и умеренно пью листовку. Со мной семья, варящая, пекущая и жарящая на средства, даваемые мне рукописанием. Жить можно… Одно только скверно: ленив и зарабатываю мало. Если будете Вы в Москве, то почему бы Вам не завернуть в Новый Иерусалим? Это так близко… Со станции Крюково на двухрублевом ямщике 21 верста — 2 часа езды. Врат Николай будет Вашим проводником. И Пальмина захватить можно… Пасхальную службу послушаете… А? Если напишете, то и я мог бы за Вами в Москву приехать…

Трепещу. На этой неделе мне нужно стряпать фельетон для «Осколков», у меня же ни единого события. Высылать теперь буду в субботы… Вы будете получать в понедельники.

Бываю в камере мирового судьи Голохвастова — известного сотрудника «Руси». Видаю Марковича, получающего от Каткова 5000 в год за свои переломы и бездны206.

Курс я кончил… Я, кажется, писал уж Вам об этом. А может быть, и не писал… Предлагали мне место земского врача в Звенигороде — отказался. (Можно будет Вам, если приедете, съездить к Савве Звенигородскому207 — это à propos). За сим… кажется, уж больше не о чем писать. Кланяюсь и вручаю себя Вашим святым молитвам.

Всегда готовый к услугам и уважающий

Лекарь и уездный врач А. Чехов.

 

Ах, да! Книжку я напечатал в кредит с уплатою в продолжение 4-х месяцев со дня выхода208. Что теперь творится в Москве с моей книжкой, не ведаю.

Хочу сейчас идти рыбу удить… Беда! Получил заказ из «Будильника» и, кажется, за неимением энергии по исполню…

См. следующее письмо209. Это, по не зависящим от редакции обстоятельствам, застряло и залежалось.

 

 

202 Лейкин, с. 292 – 295; Акад., т. 1, № 76.

203 Рассказ был напечатан в «Осколках» 14 июля, в № 28 журнала.

204 Чикинская больница, близ Воскресенска. Чехов был там практикантом в 1882 – 1884 гг.

205 Цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Поэт и толпа» (1828).

206 143 Романы Б. М. Маркевича «Перелом» и «Бездна» печатались в катковском «Русском вестнике» (1880 – 1884).

207 То есть в Саввино-Сторожевскую пустынь, монастырь под Звенигородом.

208 «Сказки Мельпомены». М., 1884.

209 Письмо от 27 июня 1884 г.

ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ
22 марта 1885 г. Моста
210

85, III, 22.

Уважаемый Николай Александрович!

Поздравляю Вас с Пасхой и желаю всех благ и успехов. Чтобы не вливать лишней горечи в Ваше праздничное настроение, шлю свой транспорт задолго до срока. Фельетона пока нет, потому что материала буквально — нуль. Кроме самоубийств, плохих мостовых и манежных гуляний, Москва не дает ничего. Схожу сегодня к московскому обер-знайке Гиляровскому, сделавшемуся в последнее время царьком московских репортеров, и попрошу у него сырого материала. Если у него есть что-нибудь, то он даст, и я пришлю Вам обозрение, по обычаю, к вечеру вторника. Если же у него ничего нет и если чтение завтрашних газет пройдет так же бесплодно, как и чтение вчерашних, то придется на сей раз обойтись без обозрения. Я, пожалуй, могу написать про думу, мостовые, про трактир Егорова… да что тут осколочного и интересного? Думаю, что сотрудники понаслали Вам к празднику много всякой святочной всячины и отсутствие обозрения не заставит Вас работать в праздник над лишним рассказом. Да и я шлю три штучки…211 Из них только одна может оказаться негодной, две же другие, нажегся, годны. Шлю при сем и подписи для рисунков212. Рад служить во все лопатки, но ничего с своей толкастикой не поделаю: начнешь выдумывать подпись, а выходит рассказ или ничего не выходит… Будь я жителем Петербурга и участвуй в Ваших с Билибиным измышлениях, я принес бы пользу, ибо сообща думается легче… По увы! Питерцем быть мне не придется… Я так уж засел в московские болота, что меня не вытянете никакими пряниками… Семья и привычка… Не будь того и другого, я не дал бы Вам покоя и заел бы Вас своими просьбами о месте…

Тема «Аптекарская такса» модная… Ею, думаю, можно воспользоваться… Предлагаю Вам воспользоваться 144 также и вопиющими банкротствами нашего времени… В Москве лопаются фирмы одна за другом… Одна лопается, падает в яму и другую за собой тянет… В Питере тоже, в Харькове тоже… Для Кирилла и Мефодия годится параллель между IX и XIX веками…213 Нарисуйте чистенькую избушку с вывеской «школа»… Вокруг одетые и сытые мужики… Это IX век… Рядом с ним XIX век: та же избушка, но уже похилившаяся и поросшая крапивой…

В IX веке были школы, больницы. В XIX есть школы, кабаки… Вообще у меня что-то копошится в голове, но ориентироваться день… Лень самая подлая — мозговая… Посылать незаконченный проект неделикатно, но уж Вы простите… Когда у меня в доме кончится приборка и сестрина не будет играть гамм, тогда, пожалуй, буду заканчивать, а теперь и бог простит… Пальмин перебрался… Совсем Вечный жид! Видимо, его натура не может удовлетворяться местами… Если натура тут ни при чем, то, конечно, виновата жена… Хорошенькое словцо: баба «дьяволит»214!

Нужно бы Вам подтянуть художественный отдел. Все хорошо в «Осколках», но художественный отдел критикуется даже в мещанском училище. Рисунки почти лубочны. Например, что это за паровые машины, рисуемые Порфирьевым? Фантазии — ни-ни… изящества тоже… Поневоле «Стрекоза» будет идти и иметь успех… Самосекальная машина, например, тема не плохая, если изобразить ее как следует, в лубочном же виде она пустяковая, мелочная… Все рисунки дают впечатление такого рода, что будто бы их рисовали для того только, чтобы отделаться: наотмашь, спусти рукава… Нам, прозаикам, и бог простит наши грехи, но художникам следует по-божески работать… Роскошью рисунка искупается и подпись… по рисункам публика привыкла судить и о всем журнале, а бывают ли в «Осколках» рисунки? Есть краски и фигуры, но типов, движений и рисунка нет…

Вообще художественный отдел у Вас в каком-то загоне… Не помещаете портретов в карикатуре, как это делают другие, не даете карикатур… Номер «Пчелки», в котором был помещен Вальяно, разошелся на юге в тысячах экземпляров… «Стрекоза», наверное, тоже… Номер «Пчелки» с портретом Пастухова был в Москве продан нарасхват… Сам Пастухов купил 200 экземпляров.

Подтяните художников! К несчастью, их так мало и так они все избалованы, что с ними каши не сваришь…

145 Прощайте, К юбилею Кирилла и Мефодия изображу что-нибудь. Правда ли, что в Кронштадте был случай холеры? Рад, что Александр угодил Вам…215 Он малый трудящий и с большим толком… Юмористика его порок врожденный… Если станет на настоящий путь и бросит лирику, то будет иметь большущий успех…

Ваш А. Чехов.

 

 

210 Лейкин, с. 307 – 309; Акад., т. 1, № 102.

211 «Красная горка», «Донесение» и, вероятно, «Об апреле (Филологическая заметка)».

212 «Аптекарская такса» была помещена 13 апреля в № 15 журнала с рисунком В. И. Порфирьева; две другие возвращены Чехову 26 апреля.

213 6 апреля 1885 г. отмечалось тысячелетие со дня смерти Мефодия.

214 Лейкинское слово (из письма 15 – 16 марта 1885 г.) использовано Чеховым в рассказе «Ведьма».

215 В том же письмо Лейкин извещал Чехова: «Две статейки, присланные Александром Павловичем, очень и очень недурные».

Н. А. ЛЕЙКИН — ЧЕХОВУ
26 апреля 1885 г. Петербург
216

26 апр. 1885 г.

Уважаемый Антон Павлович!

Сегодня получил письмо Ваше, где Вы меня поздравляете с 25-летним литературным юбилеем. Спасибо Вам. День своего юбилея я провел на похоронах Н. И. Костомарова и Вл. С. Курочкина, последнего из братьев Курочкиных. Сначала похоронил Курочкина, потом Костомарова и таким образом продежурил на Волковом кладбище с 11 часов утра до 4 часов дня. Вл. Курочкин — это брат Вас. Курочкина, переводчика Беранже, редактора-издателя «Искры». Вл. Курочкин известен в литературе только переводами опереток, но это был мой старый знакомый, с ним я познакомился у его брата в «Искре», где я начинал свое литературное поприще и много работал, но больше того учился и усвоивал себе те принципы, которые теперь провожу в «Осколках».

По поводу своего юбилея я хотел делать у себя дома празднество велие, пир горой, но, занятый по горло 146 городскими выборами, борьбою с водопроводной партией, отложил пир до окончания выборов.

Что это Вы, батюшка, такую рань, как 1 мая, думаете ехать на дачу? Благорастворение воздухов прекрасная вещь, но, соображаясь с пословицей «до святого духа не снимай кожуха», с 1 мая рано жить на даче близ Москвы. Замерзнуть можно, да и кровохарканье как бы не усилилось. Разве дачи в Воскресенске уж очень теплые? А ежели судить по нашим, хотя бы и павловским (Павловск — город), то строены они черт знает из чего, без конопатки и штукатурки. В наших питерских дачах ранней весной только болезни наживаешь, а потому вот я так думаю перебраться в Лесной только к 1 июня.

Перевод журнала по новому адресу и высылку гонорара в Воскресенск примет контора к сведению.

Вы спрашиваете: правда ли, что Николай Павлович прислал мне рисунки? Рисунок на одну страницу прислал — тот самый, который я просил его перерисовать полгода тому назад, а нового ничего не прислал.

Затем Вы задаете мне вопрос: сгодились ли подписи? Все погодились, кроме двух, которые при сем и возвращаю. Прекрасная Ваша поэмка о полковнике и повивальной бабке художественно была иллюстрирована Далькевичем, но во время последнего погрома на «Осколки» запрещена и цензором и комитетом. Буду жаловаться в Главное управление по делам печати, потрачу две гербовые 60-тикопеечные марки, но буду ли удовлетворен — сомнительно. Не пройдет — будет обидно очень, так как за рисунок даже и художнику заплачено217.

Присылайте, пожалуйста, рассказов. В запасе имеется только один: «Всяк злак». Самому писать больше одного рассказа в номер трудно, а других прозаиков отвадил, так как нужно беречь место для Вас и Вашего брата Александра Павловича. Он начинает вытанцовываться, но, очевидно, не может работать постоянно. В понедельник я просил его что-нибудь прислать к среде, он обещал, но до сих пор я не имею от него ничего.

Очень мне прискорбно, что у Вас появился рассказ в «Будильнике»218. Зачем? Или ему места не нашлось бы в «Осколках»? Или «Осколки» хуже «Будильника» платят? Присылайте, присылайте скорей. Не знаю, из чего буду составлять № 18 «Осколков» — вот до чего пусто в портфеле по части прозы. Стихов гибель, а прозы — шиш. Сам виноват, сам разогнал прозаиков.

Кстати о «обозрении». Из писем Ваших я замечал, что 147 Вы стесняетесь иногда писанием «обозрения», так я давно хотел Вам сообщить, что иногда можно и пропустить очередь московского обозрения, лишь бы вместо его был прислан рассказ. Сносный рассказ, разумеется, в 100 раз лучше плохого обозрения.

Да, вот еще что. Есть у меня к Вам предложение Худекова. Не желаете ли Вы писать в «Петербургской газете» рассказы каждый понедельник, то есть в тот день, когда я не пишу? Теперь пишет Леонидов, во он ужасно надоел публике своими бессодержательными еврейскими сценками, и его хотят сплавить. Но, согласившись писать каждый понедельник, надо уж стараться не подводить редакцию газеты, а доставлять рассказы аккуратно к субботе. Гонорар 7 к. за строчку. Будете писать, так уведомьте, и я сообщу Ваш ответ в редакцию «Петербургской газеты». Теперь редактор Худеков уехал к себе в поместье вплоть до августа и редакцией «Петербургской газеты» заведует П. А. Монтеверде (Амикус).

Еще кое-что. Не можете ли вы сходить к жидовину Липскерову и сообщить ему от моего имени, что ежели он еще раз осмелится воровать мои рассказы из «Петербургской газеты» для «Новостей дня», то я его потяну к суду и уголовным и гражданским порядком219. Больших денег не пожалею, а уж накажу, чтоб проучить нахала. Говорю это серьезно.

Затем будьте здоровы. Выздоравливайте от своего недуга — кровохарканья и приезжайте в Питер пображничать со мной, но только после 20 мая. Раньше мне некогда, занят выборами. Теперь живу на холостом положении. Жену отправил сопровождать мою мать в Варшаву, куда она (т. е. мать) поехала навестить мою сестру, родившую недавно ребенка. И жена и мать приедут в Питер только к 15 мая.

Жму руку.

Ваш Н. Лейкин.

 

P. S. Получили ли Вы от Пальмина мою книгу «Цветы лазоревые»?220

Пожалуйста, пришлите к № 18 рассказ. Плюньте Вы на «Будильник».

 

 

216 Публикуется впервые (ГБЛ).

217 Юмореска «Распереканальство!!», запрещенная цензурой, была обнаружена лишь при подготовке академического издания Чехова (Акад., Соч., т. 3, с. 474 – 476).

218 148 «Безнадежный».

219 «Новости дня» постоянно перепечатывали из «Петербургской газеты» сценки Лейкина.

220 Книга Лейкина «Юмористические рассказы. Цветы лазоревые» (СПб., 1885).

ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ
28 апреля 1885 г. Москва
221

85, IV, 28.

Уважаемый Николай Александрович!

Неужели у Вас один только мой рассказ? В воскресенье 21 апреля я послал Вам заказным большой рассказ «Упразднили!». Разве не получили? Если не получили, то уведомьте 2 – 3 строчками… Или адрес я перепутал по рассеянности, или же почта утеряла… Послал, повторяю, заказным… Всех моих рассказов у Вас имеется два: «Всяк злак» и «Упразднили!».

Насчет «Петербургской газеты» отвечаю согласием и благодарственным молебном по Вашему адресу. Буду доставлять туда рассказы аккуратнее аккуратного… В «Будильник» нельзя не писать… Взял оттуда сторублевый аванс дачных ради расходов… За четыре летних месяца нужно будет отработать… Ну, да ведь я не дам туда того, что годится для «Осколков»… Божие — богови, кесарево — кесареви… В «Развлечении» я не работал с Нового года…

Вас удивляет мой ранний переезд на дачу? Мороза, которым Вы меня пугаете, я не боюсь. В Москве, во-первых, уже 15° в тени… Дожди теплые, гремит гром, зеленеет поле… Во-вторых, я буду жить в помещичьей усадьбе222, где можно жить и зимой. Дача моя находится в 3-х верстах от Воскресенска (Нового Иерусалима) в имении Киселева, брата вашего петербургского Киселева-гофмейстера и еще чего-то… Буду жить в комнатах, в которых прошлым летом жил Б. Маркевич. Тень его будет являться мне по ночам!223 Нанял я дачу с мебелью, овощами, молоком и проч. … Усадьба, очень красивая, стоит на крутом берегу… Внизу река, богатая рыбой, за рекой громадный лес, по сю сторону реки тоже лес… Около дачи оранжереи, клумбы et caetera… Я люблю начало мая в деревне… Весело следить за тем, как распускается 149 зелень, как начинают петь соловьи… Вокруг усадьбы никто не живет, и мы будем одиноки… Киселев с женой, Бегичев, отставной тенор Владиславлев, тень Маркевича, моя семья — вот и все дачники… В мае отлично рыба ловится, в особенности караси и лини, сиречь прудовая рыба, а в усадьбе есть и пруды…

Кстати: выеду я не 1-го, как хотел, а 6-го, но смысл предыдущего моего письма остается прежним. Шлите все в Воскресенск, кроме письма о судьбе рассказа «Упразднили!»…

«Петербургская газета», насколько я заметил, не любит рассказов с душком… Из судебного отчета у меня вычеркивалось все подозрительное… Да, не любит? Если насчет моего сотрудничества уже решено, то не благоволит ли «Петербургская газета» высылаться мне в г. Воскресенск (Моск. губ.) в количестве одного экземпляра? Чем больше газет буду получать, тем веселей…

Этакий надувало мой художник! А соврал мне, что послал Вам «рисунков»! Я заберу его с собой на дачу, сниму там с него сапоги и на ключ… Авось будет работать! Гонорар за рисунок высылайте в Воскресенск, а то в Москве проэрмитажит… Пришлите ему в Воскресенск тему, две… Находясь под стражей, быстро исполнит заказ… Ручаюсь.

Какое количество строк потребно для «Петербургской газеты»?

Черт знает, как я рассыпаюсь в письмах! Точно жена, пишущая мужу о покупках: война, пуговицы, тесьма, опять пуговицы…

За «Цветы лазоревые» я уже благодарил Вас и еще раз благодарю. Прочел… В особенности понравились мне «Именины у старшего дворника».

Полковника и повивальную бабку жаль.

Скорблю — безденежен. Волком вою. Счастье мое, что еще долгов нет… На даче дешевле жизнь, но поездки в Москву — чистая смерть!

Так уведомьте же насчет «Упразднили!»224. А пока прощайте и оставайтесь здоровы.

Ваш А. Чехов.

 

 

221 Лейкин, с. 310 – 312; Акад., т. 1, № 105.

222 В Бабкине, имении А. С. и М. В. Киселевых.

223 Б. М. Маркович умер в 1884 г.

224 Рассказ «Упразднили!» был напечатан в «Осколках».

150 Н. А. ЛЕЙКИН — ЧЕХОВУ
26 сентября 1885 г. Петербург
225

Сентября 26 1885 г.

Уважаемый Антон Павлович!

Посылаю Вам корректуру Вашего рассказа «Сверхштатный блюститель»). Рассказ не прошел в двух инстанциях. Что узрела в нем такого опасного цензура, просто руками развожу. Не понял ли он выставляемого Вами ундера как деревенского шпиона, назначенного на эту должность? Но ведь это совсем не похоже. Тут просто, по-моему, кляузник con amore43*. Рассказ этот у Вас непременно уйдет в «Петербургской газете». Не посылайте только туда его в корректуре, а перепишите. Худеков страшный трус. Узнает, что рассказ не пропущен цензурой для «Осколков», и ни за что не поместит. А так поместит, потому что в рассказе ничего нет либерального226.

Нынче Худеков сделался страшным трусом. В № 39 «Осколков» идет рассказ мой «Ваканцию нужно», который был набран для «Петербургской газеты», а Худеков не решился его напечатать. У меня же в «Осколках» под цензурой проходит.

Сегодня на «Осколки» обрушился сильный цензорский погром. Погиб большой мой рассказ из раскольничьего быта, где выставлен тип старика-беспоповца начетчика, погибли два стихотворения Трефолева, половина стихотворения Пальмина, пол-обозрения «Петербургской жизни» Билибина и несколько строк из Ваших последних мелочишек. Словно Мамай прошел. Вот ежели бы не было у меня запаса, пропущенного цензурой, — и сиди на бобах. Кой-как исправил пробитые бреши, восстановил смысл (с грехом пополам) билибинского обозрения, и помер выйдет в свое время.

Что же Вы «Сентябрь»-то мне не шлете?227 Режете Вы меня. Уж взялся за гуж, так не говори, что не дюж. Да и о «Московской жизни» пора подумать. Пишите уж хоть раз в месяц ее, но только присылайте в определенные сроки. Да и подписей, бога ради подписей и тем! Не надумаете ли какую-нибудь темку для первой страницы?

Замечаете, что мы начали ударяться в политику?

Все. Будьте здоровы. Пора спать. Три часа ночи.

Ваш Н. Лейкин.

 

151 P. S. Гиляровский жалуется Вам, что я его не помещаю, но он черт знает что шлет. Нынче прислал какие-то репортерские заметки, репортерским слогом написанные. Когда он слал подходящее для журнала, я помещал. Да я недавно поместил стихи его. А недавно вышел такой случай. Присылает он мне стихотворение на тему: взятка. Я оставляю стихи, посылаю их в типографию, там набирают, хочу ставить в номер — вдруг вижу эти стихи напечатанными в «Развлечении». Разве можно так подводить? А если бы «Развлечение» мне в руки не попалось и у меня в «Осколках» появилась бы перепечатка из «Развлечения»? Что хорошего? Нет, уж это не сотрудник, который одно и то же стихотворение в два журнала сразу шлет и выжидает, где поместят скорее.

Может быть, впрочем, тут какое-нибудь недоразумение? Я переслал ему стихи и просил разъяснений, но до сих пор таковых не получал.

 

 

225 Печатается впервые (ГБЛ).

226 Рассказ появился 5 октября 1885 г. в «Петербургской газете» (№ 273) под заглавием «Кляузник (Сценка)». Позднее назван «Унтер Пришибеев».

227 Филологическая заметка «О сентябре» Чеховым написана не была.

ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ
28 января 1886 г. Москва
228

1886, I, 28.

Письмо Ваше получил, уважаемый Николай Александрович, и спешу на него ответить. Вы очень мило сделали, что написали мне, ибо я целую неделю ждал Вашего письма.

Прежде всего о книге. Тонкости, которые сообщаете мне Вы про Худекова, не казались мне толстыми до получения Вашего письма… Значение их было для меня темно иль ничтожно…229 Вообще я непрактичен, доверчив и тряпка, что, вероятно, Вы уже заметили… Спасибо Вам за откровенность, но… все-таки я не могу понять: к чему нужны были Худекову все его тонкости? Чем я мог заслужить их?230

152 На все условия, которые Вы мне предлагаете в последнем письме, я согласен, признавая их вполне основательными. Все издание отдаю на Ваше усмотрение, считая себя в деле издательства импотентом. Беру на себя только выбор статен, вид обложки и те функции, какие Вы найдете нужным преподать мне по части хождения к Ступину и проч. Отдаю и себя в Ваше распоряжение. Издавайте книгу и все время знайте, что издание моей книжки я считаю большою любезностью со стороны «Осколков» и наградою за труды вроде как бы Станислава 3-й степени.

Сегодня посылаю остальные оригиналы. Если материалу не хватит, то поспешите уведомить: еще вышлю. Если останется лишний материал, то тоже уведомьте: я напишу Вам, какие рассказы выкинуть. Обложку для книги я беру на себя по той причине, что московский виньетист, мой приятель и пациент Шехтель, который теперь в Питере, хочет подарить меня виньеткой. Шехтель будет у Вас в редакции. Надежду Вашу на то, что книга скоро окупится, разделяю и я. Почему? Сам не знаю. Предчувствие какое-то… Почему Вы не хотите печатать 2500 экземпляров? Если книга окупится, то 500 лишних экземпляров не помешают… Мы их «измором» продадим…

А какое название мы дадим книге? Я перебрал всю ботанику, зоологию, все стихии и страсти, но ничего подходящего не нашел. Придумал только два названия: «Рассказы А. Чехонте» и «Мелочь».

Буду писать И. Грэку. Пусть он выдумает.

Насчет цены книги и проч. меня не спрашивайте. Я, повторяю, на все согласен… Впрочем, нельзя ли будет прислать мне последнюю корректуру?

За сим кланяюсь и говорю спасибо. Поклонитесь Прасковье Никифоровне и Феде.

В заключение дерзость. Если б можно было выстрелить в Вас на расстоянии 600 верст, то, честное слово, я сделал бы это, увидав в предыдущем № грецкие орехи, которые Вы поднесли редакторше «Будильника». Ну за что Вы обидели бедную бабу? Но знаю, какой эффект произвели в «Будильнике» Ваши орехи… Вероятно, бранят меня, ибо как я могу доказать, что про орехи не я писал? Нет, честное слово, нехорошо… Вы меня ужасно озлили этими орехами. Если орехи будут иметь последствия, то, ей-богу, я напишу Вам ругательное письмо231.

153 А. Левитана я лечил на днях. У него маленький психоз, чем я отчасти и объясняю его размолвку с «Осколками».

Прощайте.

Ваш А. Чехов.

 

 

228 «Новый мир», 1940, № 2 – 3, с. 383; Акад., т. 1, № 136.

229 Перефразировка стихов М. Ю. Лермонтова: «Есть речи — значенье темно иль ничтожно!..» (1839).

230 Отказываясь от первоначального плана издавать книгу Чехова («Пестрые рассказы») совместно с «Петербургской газетой», Лейкин, по своему обыкновению, в отрицательном свете рисовал поведение «соперника».

231 В «Специальной почте» «Осколков» (1886, № 3), куда Чехов дал две заметки, Лейкин добавил свою обидную для издательницы «Будильника» Е. Арнольд.

ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ
8 февраля 1887 г. Москва
232

8-го февраля.

Ну, посылаю Вам, добрейший Николай Александрович, рассказ233. Целый день мне сегодня мешали писать его, но все-таки я написал. Вообще, чувствую, что начинаю входить в норму и работать регулярнее, чем в январе.

Письмо и расписка от Фонда получены234, с комплектом же235 произошел маленький инцидент. Сегодня утром, когда я еще спал, посланный от Девяткина принес мне комплект и потребовал полтинник за доставку; мои домочадцы полтинника не имели, и комплект был унесен назад. На днях пошлю за ним.

Да, Надсона, пожалуй, раздули, но так и следовало: во-первых, он, не в обиду будь сказано Лиодору Ивановичу, был лучшим современным поэтом, и, во-вторых, он был оклеветан. Протестовать же клевете можно было только преувеличенными похвалами236.

Насчет курсисток, которые ведут себя неприлично в церкви, совершенно согласен с Вами. На панихиде по Пушкине237 у нас в Москве присутствовали литераторши, которые тоже вели себя неприлично. Что делать, батенька! Образование не всегда в ладу с воспитанностью, а литературность тем паче… Кстати сосплетничать: секретарь 154 О-ва любителей словесности, изображавший собою на панихиде Общество, во все время панихиды вел оживленные разговоры и дебаты о чем-то; сама же панихида, с точки зрения «народа», ради которого она служилась, была неказистой: пели даровые певчие, служил один священник и не горели паникадила… Все это мелочи, но слишком заметные для тех, у кого внешность играет важную роль во всем, а таких людей у нас ведь большинство…

Пахнет весной. Вам скоро ехать на Тосну, а где я буду жить летом, мне неизвестно.

Иду спать. Кланяюсь Вашим и желаю всех благ. От толщины и большого живота у меня имеется прекрасное медицинское средство, преподанное мне Захарьиным.

Ваш А. Чехов.

 

 

232 Письма, т. 1, с. 261 – 262; Акад., т. 2, № 229.

233 «Неосторожность».

234 Письмо об избрании Чехова в Литературный фонд и расписка в получении членского взноса.

235 «Осколки» за 1886 год.

236 Злобные клеветнические фельетоны о С. Я. Надсоне помещал в «Новом времени» Буренин. 8 февраля 1887 г. писатель Г. Мачтет в биографическом очерке, помещенном «Русскими ведомостями» (№ 38), написал: «… в один злополучный день бедному поэту случайно попался № одной газеты с фельетоном, автор которого обвинял умирающего в притворстве с целью вымогательства денег… Этого не выдержал несчастный больной… у него открылось сильнейшее кровотечение и нервный паралич отнял всю левую половину».

237 В день 50-летия смерти поэта.

ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ
4 ноября 1887 г. Москва
238

4 ноября.

Простите, добрейший Николай Александрович, что так долго не отвечал на Ваше письмо. Моя пьеса239, сверх ожидания, — чтоб ей пусто было! — так заездила и утомила меня, что я потерял способность ориентироваться во времени, сбился с колеи и, вероятно, скоро стану психопатом. Написать ее было не трудно, но постановка требует 155 не только траты на извозчиков и времени, но и массы нервной работы. Судите сами:

1) в Москве нет ни одного искреннего человека, который умел бы говорить правду;

2) актеры капризны, самолюбивы, наполовину необразованны, самонадеянны; друг друга терпеть не могут, и какой-нибудь N готов душу продать нечистому, чтобы его товарищу Z не досталась хорошая роль.

3) Корш — купец, и ему нужен не успех артистов и пьесы, а полный сбор.

4) Женщин в его труппе нет, а у меня 2 прекрасные женские роли погибают ни за понюшку табаку.

5) Из мужского персонала только Давыдов и Киселевский будут на своих местах, а остальные выйдут бесцветными.

6) После того, как я заключил условие с Коршем, мне дали знать, что Малый театр (казенный) был бы рад взять мою пьесу.

7) По мнению Давыдова, которому я верю, моя пьеса лучше всех пьес, написанных в текущий сезон, но она неминуемо провалится благодаря бедности коршевской труппы.

8) Хотел вчера взять свою пьесу назад, но Корш задрыгал ногами и руками…

Еще хватило бы на 20 пунктов, но довольно и восьми. Можете теперь судить, каково положение «начинающего драматурга», который ни с того ни с сего полез в чужие сани и занялся не своим делом.

Утешаюсь только тем, что Давыдов и Киселевский будут блестящи. Давыдов с восторгом занялся своею ролью.

От Корша я возьму не 50 р. за представление, как Вы советовали, а больше: 8 % с валового сбора, т. е. по 2 % с акта. Таково условие.

Читателю «Осколков» будет гораздо приятнее получить в премию книгу, чем дешевую олеографию. Я рад, что Вы даете именно книгу, как я Вам во время оно советовал. Но дело в том, что на книге-премии легче осрамиться, чем на олеографии. Если бумага будет дешевая, типографская краска двадцатирублевая, рисунки плохонькие и обложка не изящная, то «Осколкам» и лично Вам не поздоровится240.

Дайте книжку тоньше, но изящнее. Нынешняя публика входит во вкус и начинает понимать… Потому-то братья Вернеры, изящно и французисто издающие свои книжонки, распродают свои издания меньше чем в 2 месяца. Это я не утрирую…

156 Я убежден, что если б я издал один том Ваших рассказов так, как думаю, то это издание пошло бы гораздо скорее, чем все вернеровские…

Пьеса моя будет впервые даваться между 19 и 27 ноября. Стало быть, в Питере я буду около начала декабря и поговорю с Вами подробно.

Преснову не давайте изданий. Это одни из самых непопулярных и серых книгопродавцев. Публика не знает ни Ступина, ни Преснова и ни Салаева, продающего специально учебники. Она (я говорю об интеллигенции и среднем читающем классе) ведает только Суворина, Глазунова, Вольфа, Васильева, Мамонтова, Карабасникова и отчасти Смирнова.

Что нового в Питере? Я получил от Билибина письмо, из которого узнал, что он ныне здоров. У него, по всем видимостям, был мышечный ревматизм (односторонний lumbago). Он простудился. Когда будете видеть его плохо одетым (плохо, т. е. не тепло), то журите его без церемонии; если же он будет кашлять, то рекомендуйте ему сидеть дома. У него ненадежный habitus44*. Достаточно легкой простуды, чтобы свалился.

Поклонитесь Прасковье Никифоровне и св. Федору-молчальнику. Прощайте.

Ваш А. Чехов.

 

 

238 Лейкин, с. 303 – 365; Акад., т. 2, № 329.

239 «Иванов», поставленный 19 ноября 1887 г. в театре Корша.

240 В качестве премии подписчикам «Осколков» на 1888 год был разослан сборник Лейкина «Пух и перья».

Н. А. ЛЕЙКИН — ЧЕХОВУ
12 ноября 1887 г. Петербург
241

12 нояб. 1887 г.

Благодарю за новую книжку Ваших рассказов, добрейший Антон Павлович. Книжка действительно издана изящно. Бумага в книге настолько роскошна, насколько уже и не надо. Я говорю о «Невинных речах»242. Имею, впрочем, основание полагать, что такая дорогая бумага, 157 какая находится на моем экземпляре, поставлена только на 25 – 30 экземплярах, предназначенных на подарки, все же издание печатано на более худшей бумаге.

А что же Вы мне книжку «В сумерках»-то? Ведь я до сих пор не имею ее от Вас.

Письмо Ваше от 4 ноября получил. Напрасно Вы так бьетесь с Вашей пьесой. Конечно, постановка пьесы для Вас новинка, первая пьеса Вас волнует, но нужно быть хладнокровнее, Я сам волновался при постановке моей первой пьесы, но потом бросил, когда ставились последующие. В 60-х годах я написал 12 пьес. Десять из них шли на императорской сцене. Делал я обыкновенно так: являлся на одну, последнюю репетицию, предоставляя постановку пьесы режиссеру. Это самое лучшее. Скажу Вам по опыту: я даже не понимаю, как это автор может ставить пьесу. Автор постановке только метает, стесняет актеров и в большинстве случаев делает только глупые указания. Суворин то же самое говорит. Я был у него и передавал содержание Вашего письма. Он и я удивляемся, как это Вы, прежде чем отдавать пьесу Корту, не обратились в Литературно-театральный комитет императорских театров. На отказ Вы не могли рассчитывать. Там сидят Ваши друзья Д. В. Григорович, старик Плещеев, Горбунов. Старик Плещеев если еще Вам не писал, то будет на днях писать и приглашать Вас участвовать в «Северном вестнике». Вот отдайте туда Вашу пьесу. Там напечатают. За пьесу, разумеется, надо взять дешевле, чем за рассказ. 75 р. с листа дадут, и слава богу. Но, предлагая пьесу, надо оговориться, что Вы такую полистную плату берете только за драматическую форму.

Далее в письме Вы мне пишете, что из всех актеров Вы верите только Давыдову, ибо, по Вашему мнению, это искренний человек. Жестоко Вы ошибаетесь. Это самый лукавый человек, которого я только знавал. В недалеком будущем Вы это увидите. Впрочем, это только между прочим.

Спешу Вас успокоить: сборник моих рассказов, выдаваемый в премию подписчикам «Осколков», будет издан изящно, с роскошной виньеткой. Содержать он будет 40 – 50 рассказов, это составит 14 – 16 листов. Рисунки делает Лебедев. Вот и здесь. Ничего я ему не указывал, что нужно делать. А просто предоставил рисовать то, что он сам захочет. Пусть выберет 16 моментов в 16 рассказах и 158 нарисует 16 рисунков. Делание виньетки покуда еще не знаю, кому поручить.

Послушайте, Антон Павлович: что Вы со мной делаете?! Вот уже месяц ни одного рассказа от Вас для «Осколков»! Ведь просто не знаю, что помещать. Грузинский и Ламанчский243 присылали такую ерунду, что совестно помещать, ну и приходилось писать самому. Два раза уже писал сам по два рассказа. Вот и на следующий №, то есть на 47, лежит рассказ Грузинского, но при всем желании его поместить — поместить невозможно, до того он плох. Ведь теперь должны быть казовые номера у журнала. Бросьте Вы к чертовой матери Вашу пьесу (без Вашего вмешательства она пойдет лучше) и напишите рассказ для № 47 «Осколков». Не заставьте меня мучаться, чтоб писать два рассказа. И на один-то рассказ насилу найдешь сюжет, а то вдруг на два!

Вы пишете по поводу книг: Преснову не давайте изданий. Преснову-то именно всегда и дам, ибо он никогда не кредитуется, а всегда берет наличные.

Вы указываете на магазины, у которых должна быть книга, то есть на Глазунова, Суворина, Васильева и Карбасникова, но у них-то она и есть. Карбасников довольно много перекупил Вашей книги.

Все. Будьте здоровы.

Н. Лейкин.

 

P. S. Сегодня приехал в Петербург Пастухов с Герсоном. Завтра вечером будут у меня. Сегодня были в редакции «Осколков». От Пастухова я узнал, что книжник Д. И. Преснов сошел с ума. Жаль. Хороший, умный старик. Всякий раз, когда я приезжал в Москву, я отправлялся с ним к Тестову и беседовал по 2 – 3 часа. Пастухов рассказывает, что старик помешался вследствие того, что у него (т. е. у Преснова) сын отравился.

Ну со стройкой дома я закончил244. 4 ноября служил молебен и делал новоселье. Было человек 60 гостей. В этом дне объединились два празднества — новоселье дома и десятилетие нашей свадьбы.

 

 

241 Публикуется впервые (ГБЛ).

242 «Невинные речи». М., 1887, издание братьев Вернеров.

243 Псевдоним Н. М. Ежова: Дон-Кихот Ламанчский.

244 В селе Ивановское.

159 ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ
11 мая 1888 г. Сумы
245

11 мая,
г. Сумы Харьк. губ.,
усадьба А. В. Линтваревой.

Здравствуйте, добрейший Николай Александрович!

Пишу Вам из теплого и зеленого далека, где я уже водворился купно со своей фамилией. Живу я в усадьбе близ Сум на высоком берегу реки Пела (приток Днепра). Река широкая и глубокая; рыбы в ней столько, что если бы пустить сюда Вашего бородатого Тимофея, та он сбесился бы и забыл, что служил когда-то у графа Строганова.

Вокруг в белых хатах живут хохлы. Народ все сытый, веселый, разговорчивый, остроумный Мужики здесь не продают ни масла, ни молока, ни яиц, а едят все сами — признак хороший. Нищих нет. Пьяных я еще не видел, а матерщина слышится очень редко, да и то в форме более или менее художественной. Помещики-хозяева, у которых я обитаю, люди хорошие и веселые.

Очень жалею, что Вы почти на все лето остаетесь сиротой. Одному на даче скучновато, особливо если кругом нет знакомых, которые симпатичны. Наймите себе бонну-француженку 25 – 26 лет <…> Это хорошо для здоровья. А когда приедут к Вам Далькевич и Билибин <…>

Катаетесь ли Вы на лодке? Прекрасная гимнастика. Я ежедневно катаюсь на лодке и с каждым разом убеждаюсь все более и более, что работа веслами упражняет мышцы рук и туловища, отчасти ног и шей и что таким образом эта гимнастика приближается к общей.

С «Сатиром и нимфой» у меня произошел досадный казус. Еще до Вашего приезда в Москву взял у меня книгу переплетчик (работающий для училища брата); взял, запил и доставил только на Фоминой неделе. Прочесть я не успел, хотя мне очень хотелось покритиковать Вас. Я читал роман в газете, помню и купца, и Акулину, и дьяволящую Катерину, и адвоката, и Пантелея, помню завязку и развязку; но знания действующих лиц и содержания романа недостаточно для того, чтобы сметь суждение иметь246. Люди в романе живые, но ведь для романа этого недостаточно. Нужно еще знать, как Вы 160 справились с архитектурой. Вообще меня очень интересуют Ваши большие вещи, и я читаю их с большим любопытством. «Стукин и Хрустальников», по моему мнению, очень хорошая вещь, гораздо лучше тех романов, которые пекутся бабами, Мачтетом и проч. «Стукин» лучше «Рабы» Баранцевича… Главное Ваше достоинство в больших вещах — отсутствие претензий и великолепный разговорный язык. Главный недостаток — Вы любите повторяться, и в каждой большой вещи Пантелеи и Катерины так много говорят об одном и том же, что читатель несколько утомляется. Засим, еще одно достоинство: чем проще фабула, тем лучше, а Ваши фабулы просты, жизненны и не вычурны. На Вашем месте я написал, бы маленький роман из купеческой жизни во вкусе Островского; описал бы обыкновенную любовь и семейную жизнь без злодеев и ангелов, без адвокатов и дьяволиц; взял бы сюжетом жизнь ровную, гладкую, обыкновенную, какова она есть на самом деле, и изобразил бы «купеческое счастье», как Помяловский изобразил мещанское. Жизнь русского торгового человека цельнее, полезнее, умнее и типичнее, чем жизни нытиков и пыжиков, которые рисует Альбов, Баранцевич, Муравлин и проч. Однако я заболтался. Будьте здоровы. Поклон Вашим… Пишите.

Ваш А. Чехов.

 

 

245 Лейкин, с. 374 – 375; Акад., т. 2, № 440.

246 Перефразировка стиха из «Горя от ума» (1824) А. С. Грибоедова.

ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ
5 июня 1890 г. Иркутск
247

5 июнь 90, Иркутск.

Здравствуйте, добрейший Николай Александрович! Шлю Вам душевный привет из Иркутска, из недр сибирских. Приехал я в Иркутск вчера ночью и очень рад, что приехал, так как замучился в дороге и соскучился по родным и знакомым, которым давно уже не писал. Ну-с, о чем же интересном написать Вам? Начну с того, что дорога необыкновенно длинна. От Тюмени до Иркутска я сделал на лошадях более трех тысяч верст. От Тюмени 161 до Томска воевал с холодом и с разливами рек; холода были ужасные, на Вознесенье стоял мороз и шел снег, так что полушубок и валенки пришлось снять только в Томске в гостинице. Что же касается разливов, то это казнь египетская. Реки выступали из берегов и на десятки верст заливали луга, а с ними и дороги; то и дело приходилось менять экипаж на лодку, лодки же не давались даром — каждая обходилась пуда крови, так как нужно было по целым суткам сидеть на берегу под дождем и холодным ветром и ждать, ждать… От Томска до Красноярска отчаянная война с невылазною грязью. Боже мой, даже вспоминать жутко! Сколько раз приходилось починять свою повозку, шагать пешком ругаться, вылезать из повозки, опять влезать и т. д.; случалось, что от станции до станции ехал я 6 – 10 часов, а на починку повозки требовалось 10 – 15 часов каждый раз. От Красноярска до Иркутска страшнейшая жара и пыль. Ко всему этому прибавьте голодуху, пыль в носу, слипающиеся от бессонницы глаза, вечный страх, что у повозки (она у меня собственная) сломается что-нибудь, и скуку… Но тем не менее все-таки я доволен и благодарю бога, что он дал мне силу и возможность пуститься в это путешествие… Многое я видел и многое пережил, и все чрезвычайно интересно и ново для меня не как для литератора, а просто как для человека. Енисей, тайга, станции, ямщики, дикая природа, дичь, физические мучительства, причиняемые дорожными неудобствами, наслаждения, получаемые от отдыха, — все, вместе взятое, так хорошо, что и описать не могу. Уж одно то, что я больше месяца день и ночь был на чистом воздухе — любопытно и здорово; целый месяц ежедневно я видел восход солнца от начала до конца.

Отсюда еду на Байкал, потом в Читу, Сретенское, где меняю лошадей на пароход, и плыву по Амуру до своей цели. Не спешу, ибо желаю быть на Сахалине не раньше 1-го июля.

Если бы вздумали написать мне, то вот Вам мои адрес: Александровский пост на о. Сахалине. Почта на Сахалин идет через Сибирь ежедневно.

Вы спрашиваете меня в последнем письме, почему за деньгами («Пестрые рассказы») я обратился к Голике, а не к Вам248. Помилуйте, сударь мой, ведь Вы раньше писали и говорили мне, чтобы я обращался за деньгами именно к Голике, а не к Вам. Впрочем, это все равно. 162 Будьте здоровы, счастливы, покойны… Какова-то у Вас погода?

Почтение Прасковье Никифоровне и Феде. До свиданья.

Ваш Homo Sachaliensis45*

А. Чехов.

Дорога через Сибирь вполне безопасна. Грабежей не бывает.

 

 

247 Лейкин, с. 378 – 379; Акад., т. 4, № 828.

248 В письме к Р. Р. Голике от 11 апреля 1890 г. — перед отъездом на Сахалин.

ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ
20 июня 1890 г. Шилка под Горбицей
249

Горбица, 20 июня.

Здравствуйте, добрейший Николай Александрович! Пишу Вам сие, приближаясь к Горбице, одной из казацких станиц на берегу Шилки, притока Амура. Вот куда меня занесло! Плыву по Амуру.

Из Иркутска я послал Вам письмо. Получили ли? С того времени прошло больше недели, в продолжение которой я переплыл Байкал и проехал Забайкалье. Байкал удивителен, и недаром сибиряки величают его не озером, а морем. Вода прозрачна необыкновенно, так что видно сквозь нее, как сквозь воздух; цвет у нее нежно-бирюзовый, приятный для глаза. Берега гористые, покрытые лесами; кругом дичь непроглядная, беспросветная. Изобилие медведей, соболей, диких коз и всякой дикой всячины, которая занимается тем, что живет в тайге и закусывает друг другом. Прожил я на берегу Байкала двое суток.

Когда плыл, было тихо и жарко.

Забайкалье великолепно. Это смесь Швейцарии, Дона и Финляндии.

Проехал я на лошадях более 4000 верст. Путешествие было вполне благополучное. Все время был здоров и из всего багажа потерял только перочинный нож. Дай бог всякому так ездить. Путь вполне безопасный, и все эти 163 рассказы про беглых, про ночные нападения и проч. не что иное, как сказки, предания о давно минувшем. Револьвер совершенно лишняя вещь. Теперь я сижу в каюте первого класса и чувствую себя в Европе. Такое у меня настроение, как будто я экзамен выдержал.

Свисток. Это Горбина. Ну, до свиданья, будьте здоровы, благополучны. Если успею, то опущу это письмо в ящик, если же нет, то погожу до Покровской станицы, где буду завтра. Почта с Амура идет редко, чуть ли не 3 раза в месяц.

Привет Прасковье Никифоровне и Феде.

Ваш А. Чехов.

 

Берега у Шилки красивые, точно декорация, но, увы! чувствуется что-то гнетущее от этого сплошного безлюдья. Точно клетка без птицы.

 

 

249 Лейкин, с. 380 – 381; Акад., т. 4, № 838.

Н. А. ЛЕЙКИН — ЧЕХОВУ
12 апреля 1892 г. Петербург
250

12 апр. 1892 г.

Сердечно благодарю Вас, добрейший Антон Павлович, за присыл рассказа и двух мелочишек для «Осколков»251. И рассказ, и мелочишки прелестны. Помещу их, разумеется, не сразу, а в трех номерах, на подкраску. Очень уж у меня что-то за последнее время стали вялы мои сотрудники, да и сам я подчас бываю вял. Для разнообразия журнала, перед своим отъездом за границу, просил пописать Баранцевича. Тот дал для № 11 рассказ «Про белого бычка», но тоже вялый. Просил Назарьеву — прислала рассказ, но совсем плохенький, а в запасе лежит ее же рассказ, и еще плоше. На днях был у Суворина и говорил насчет бледности беллетристики последнего времени. Он тоже жалуется и дивится на бледность беллетристов. В толстых журналах, по-моему, еще хуже. Там ужас что помещается! Бледная немочь, хлорофилльное страдание какое-то… От Суворина узнал, что он на Фоминой едет в Москву и сбирается из Москвы побывать у Вас в имении. За мелочишку «Из записной книжки старого педагога» боюсь. Цензура не любит, когда 164 мы трогаем педагогов, хотя бы и «старых», поэтому, досыпая в цензуру мелочишку, слово «старого» заменю словом «отставного». Суть не изменится, а цензор не так испугается.

От кого получили в подарок лошадей?252 Кстати. Как называется Ваша усадьба? Спрашиваю это для того, что как нанимать лошадей, ежели приедешь на станцию Лопасня и хочешь проехать к Вам. Или можно нанимать прямо: к Чехову?

Есть ли у Вас при усадьбе оранжерейка? Если есть, то могу Вам прислать несколько семечек огурцов моего скрещивания. Огурцы эти достигают 9 – 12 вершков длины, но в парниках совсем не удаются. Я выгоняю их при температуре 25 – 28° по Р.

Будьте здоровы.

Ваш Н. Лейкин.

 

 

250 Публикуется впервые (ГБЛ).

251 31 марта 1892 г. Чехов извещал Лейкина: «На лоне природы вспомнил я старину и написал рассказ и две мелочишки в осколочном духе. Написал и бросил в стол. Как-нибудь соберусь с духом, напишу еще несколько штучек и пришлю оптом». 7 апреля в Петербург были отправлены: «История одного торгового предприятия», «Из записной книжки старого педагога», «Отрывок», Летом была написана еще «Рыбья любовь».

252 Пара выездных лошадей получена была от М. П. Чехова.

ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ
4 августа 1893 г. Мелихово
253

4 августа 93.

Большое Вам спасибо за письмо, добрейший Николай Александрович. Прочел его с большим удовольствием, ибо давно уже не получал от Вас писем и вообще скучаю по письмам. Сам я не писал Вам так долго по той самой причине, про которую в писании сказано: в лености житие мое иждих. Когда бывает свободный часок-другой, то норовишь уйти подальше от письменного стола, развалиться и, задрав ноги, читать что-нибудь.

У нас лето было тоже превосходное. Много тепла и много влаги. Урожай хороший. Мы сеяли рожь на 10 дес., овес на 10, клевер на 10, чечевицу на 4, гречиху и просо — понемножку, этак десятины 165 по две, и десятину картошки. Можете же представить себе, какая, жизнь кипит у меня в усадьбе и как часто приходится мне отпирать стол, чтобы доставать деньги для расплаты с косарями, девками и т. п. Строится новая кухня. Куры, утки, дворняжки, плотники, больные — настоящий Вавилон! Сенокос у нас был тоже шумный, беспокойный, с дождями и грозами. Собрали мы сена 4 тысячи пудов и испортили крови 20 пудов. Клеверу накосили чертову пропасть. Что касается огорода, то он не совсем удался в этом году. Капусту и кольрябию поразила болезнь, которая называется килой — что-то вроде саркомы корня. Вместо четырех-пяти тысяч голов капусты, как ждали, соберем всего три, да и того меньше. Но беда не в этом, а в том, что кила заразительна и что придется теперь отыскивать для капустных растений другое место, т. е. вне усадьбы, а это сопряжено с усиленным удобрением, наймом сторожа и другими расходными статьями. Сад тоже не удался. Вишен совсем не было, а яблони наполовину не цвели. Крыжовнику и малины очень много, но сей товар у нас совсем не имеет сбыта, да и нет людей и времени, чтобы рвать ягоды. Груши тоже не цвели. Ни одно дерево не замерзло, но случилась другая беда. Помните, я писал Вам осенью, что посадил новый молодой сад? Представьте, зайцы сожрали все молодые яблони. Снег был высок, выше заборов, так что сад ничем не был отгорожен от поля, Для зайцев раздолье полное. В этом году не было или почти не было фруктов, но зато поспели стручковый перец, кукуруза, томаты, поспевают дыни и даже арбузы — не в парнике, а на открытом грунте.

Лето в общем было невеселое, благодаря паршивой холере. Я опять участковый врач и опять ловлю за хвост холеру, лечу амбулаторных, посещаю пункты и разъезжаю по злачным местам. Не имею права выехать из дому даже на два дня. Холеры в моем участке еще не было.

Вы удивляетесь, что я мало пишу, но ведь живу и кормлюсь я только литературой и только текущей, так как за книжки не получаю уже второй год (выручка книжная у меня идет на уплату долга). Живу я на две-три тысячи в год и перебиваюсь помаленьку, хваля бога, давшего мне возможность удалиться из города, который жрал меня. Оттого, что я мало проживаю, я все лето мог возиться со своим «Сахалином» и даже сдать его в печать и получить аванс. Появится «Сахалин» в октябрьской книжке «Русской мысли» и будет печататься до конца 1894 г. Написал я также небольшую 166 повестушку254; когда кончится холера, засяду за беллетристику, так как сюжетов скопилась целая уйма.

Таксы Бром и Хина здравствуют. Первый ловок и гибок, вежлив и чувствителен, вторая неуклюжа, толста, ленива и лукава. Первый любит птиц, вторая — тычет нос в землю. Оба любят плакать от избытка чувств. Понимают, за что их наказывают. У Брома часто бывает рвота. Влюблен он в дворняжку. Хина же — все еще невинная девушка. Любят гулять по полю и в лесу, но не иначе как с нами. Драть их приходится почти каждый день: хватают больных за штаны, ссорятся, когда едят, и т. п. Спят у меня в комнате.

Желаю Вам всяких благ и хорошей погоды главным образом. У нас уже подул северный ветер.

Прасковье Никифоровне и Феде нижайший поклон.

Ваш А. Чехов.

 

 

253 «Новый мир», 1940, № 2 – 3, с. 392; Акад., т. 5, № 1331.

254 «Черный монах».

ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ
2 июля 1898 г. Мелихово
255

98 2/VII
Лопасня, Моск. губ.

Дорогой Николай Александрович!

Присланную Вами фотографию буду хранить, как все, относящееся к памяти Л. И. Пальмина, моего доброго знакомого и приятеля. Большое Вам спасибо! На фотографии, хотя это переснимок, Пальмин очень похож.

Здоровье мое довольно сносно. Зиму, как Вам известно, я провел на юге Франции, где скучал без снега и не мог работать; весною был в Париже, где прожил около четырех недель. В Париже было очень весело, интересно, и теперь я нахожу, что парижский климат для нашего брата это самый здоровый климат, как бы там ни было сыро и холодно. В Монте-Карло и в Париже, кстати сказать, виделся с семьей Худековых, которые приглашали меня к себе в Скопинский уезд. Со старым Худековым я был в магазине Thilon (maison Borel) на Quai du Louvre, где по баснословно дешевой цене продаются садовые изгороди, ворота, скамьи, лейки и проч. и проч. 167 Изделия чудесные по изяществу и прочности. Я взял прейскурант и непременно воспользуюсь. Теперь я живу дома, пишу; послал повесть в «Ниву», другую повесть — в «Русскую мысль»256. Хозяйством занимаемся, но буржуазно; ничего особенного и в общем мало интересного. Много огурцов, много фруктов, но мало роз. В этом году я вернулся домой в мае и обрезал розы поздно; многие из них захирели. Теперь придется сажать новые.

А Ваши лайки — увы и ах! Зимою, когда я был за границей, они околели от чумы. Вы не можете себе представить, какое это было огорчение для всех нас и даже для деревни. Лайки бегали по деревне, таскали там тряпки, старые калоши, но все им прощалось за их необыкновенную ласковость. Сначала околел самец, потом зачахла самка. Теперь у меня остались только знакомые Вам таксы и новый пес — овчарка, которая своим видом наводит ужас; она не лает, а, как говорят, «грюкает».

Вы мне ничего не написали о Вашем здоровье. Как Вы поживаете? От души желаю Вам здоровья, ибо без здоровья скучновато живется. Низко кланяюсь Вам, Прасковье Никифоровне и Феде. Будьте благополучны, не забывайте нас грешных.

Ваш А. Чехов.

 

 

255 Чехов, Лит. архив, с. 151 – 152; Акад., т. 7, № 2338.

256 Речь идет об «Ионыче» и о «Человеке в футляре».

168 А. П. ЧЕХОВ И И. И. ЛЕВИТАН

Исаак Ильич Левитан (1800 – 1900) учился в Московском училище живописи, ваянии и зодчества вместе с братом Чехова Николаем Павловичем, В начале 80-х годов он, как и другие молодые художники тех лет (Ф. О. Шехтель, К. Н. Коровин), стал частым гостем и другом чеховской семьи; летом 1885 года жил недалеко от Воскресенска в деревне Максимовна, а затем вместе с семьей Чеховых — в имении Бабкино. К маю 1885 года относится и первое письмо Левитана Чехову (опубликовано, как и другие письма, в кн.: Левитан, с. 23). Письма Чехова к Левитану, которых должно было быть немало (писем Левитана — 45), к сожалению, утрачены навсегда. Человек неуравновешенный, страдавший острыми припадками меланхолии, Левитан сделал такое распоряжение: «Письма все сжечь, не читая, по моей смерти. Левитан». Записка была найдена после смерти Левитана в его письменном столе, и брат, Адольф Ильич, исполнил эту волю. Но и сохранившись в ущербном, одностороннем виде, переписка с И. И. Левитаном содержит много ценных материалов для характеристики взаимоотношений Чехова и Левитана, истории их творчества, дружбы, взаимных оценок. Перерыв в переписке — в 1892 – 1894 годах, когда, после «Попрыгуньи», Левитан рассорился с Чеховым, увидев в рассказе обидный намек на свои отношения с С. П. Кувшинниковой, художницей, женой московского, полицейского врача.

После Москвы и Бабкина Чехов и Левитан встречались в Мелихове, Ялте. Левитан провожал до Троице-Сергиевой лавры уезжавшего на Сахалин Чехова и даже собирался ехать с ним. В письмах с дороги Чехов несколько раз сожалел, что художник с ним не поехал. Чехов откликнулся на зов Левитана и его друзей, когда в 1895 году, при попытке самоубийства, Левитан ранил себя и нуждался в медицинской помощи и нравственной поддержке. Для художника дни, проведенные с Чеховым, были «самыми покойными» за все тогдашнее лето. Чехову люди и быт имения, расположенного близ озера, дали некоторый материал для «Чайки».

169 Оказавшись в Ялте, Чехов сильно скучал по северной русской природе. В декабре 1899 года, гостя у Чехова, Левитан попросил картон и нарисовал лунную ночь во время сенокоса (картон был вставлен в камин и до сих пор сохраняется в чеховском Доме-музее), Кроме того, в ялтинском кабинете находится картина «Река Истра», написанная в Бабкине в 1885 году, этюды «Тяга», «Дуб и березка», Чехов высоко ценил картины и этюды Левитана, считая его «лучшим русским пейзажистом» (А. С. Суворину, 10 января 1895 г.), 21 апреля (3 мая) 1891 года Чехов писал семье из Парижа: «… русские художники гораздо серьезнее французских. В сравнении со здешними пейзажистами, которых я видел вчера, Левитан король».

Беллетрист и драматург П. П. Гнедич вспоминал: «Один раз Чехов сказал мне:

— Ах, были бы у меня деньги, купил бы я у Левитана его “Деревню”, серенькую, жалкенькую, затерянную, безобразную, но такой от нее веет невыразимой прелестью, что оторваться нельзя: все бы на нее смотрел да смотрел.

До такой изумительной простоты и ясности мотива, до которых дошел Левитан в последнее время, никто не доходил до него, да не знаю, дойдет ли кто и после» (Левитан, с. 136).

Когда С. П. Дягилев попросил написать о Левитане, Чехов ответил: «Вы хотите, чтобы я сказал несколько слов о Левитане, но мне хочется сказать не несколько слов, а много. Я не тороплюсь, потому что про Левитана написать никогда не поздно» (20 декабря 1901 г.). Для начала он собирался описать тягу на вальдшнепов — ту самую, о которой рассказано в письме к Суворину (8 апреля 1892 г.) и отзвук которой слышен в «Чайке». Но написать о Левитане Чехов не успел.

Редактор газеты «Крымский курьер» М. К. Первухин услышал от Чехова осенью 1903 года: «Как мало ценят — как мало дорожат вещами Левитана. Ведь это же стыдно. Это такой огромный, самобытный, оригинальный талант. Это что-то такое свежее и сильное, что должно было бы переворот сделать. Да, рано, рано умер Левитан» (Левитан, с. 136).

И. И. ЛЕВИТАН — ЧЕХОВУ
29 апреля 1886 г. Алупка
257

Алупка. 29 апр. 1886 г.

Простите, дорогой Антон Павлович, что так давно не писал. Не писал Вам потому, что очень уже ленив я письма писать, да и вдобавок изо дня в день собирался 170 переехать. Теперь я поселился в Алупке. Ялта мне чрезвычайно надоела, общества нет, т. е. знакомых, да и природа здесь только вначале поражает, а после становится ужасно скучно и очень хочется на север. Переехал я в Алупку затем, что мало сработал в Ялте, — и все-таки новое место, значит, и впечатлений новых авось хватит на некоторое время, а там непременно в Бабкино (видеть Ванту гнусную физиономию).

Да, скажите, с чего Вы взяли, что я поехал с женщиной? <…>

Ну как вообще живете? Много денег, а сидите в Москве! Скоро ли переедете в Бабкино? Ваши здоровы ли все? Нижайший поклон всем Вашим. Пишите.

Ваш И. Левитан.

 

Передайте Шехтелю, что пробуду я в Алупке недели еще полторы-две и очень рад буду, если он заедет. И пусть не беспокоится, — я север люблю теперь больше, чем когда-либо, я только теперь понял его… Вообще, поблагодарите его за его любезное письмо и попросите извинения, что не нишу ему отдельно; до безобразия здесь обленился!

Не забудьте написать содержание писем Григоровича, это меня крайне интересует258. Да и вообще, Вы такой талантливый крокодил, а пишете пустяки! Черт вас возьми!

Писать надо: Алупка, телеграфная станция.

 

 

257 Левитан, с. 28.

258 Видимо, Чехов сообщил Левитану о письмах Д. В. Григоровича от 25 марта и 2 апреля 1886 г.

И. И. ЛЕВИТАН — ЧЕХОВУ
10 марта 1890 г. Париж
259

Париж. 10 мар.

Пишу тебе из Парижа, дорогой Антон, где мы уже три дня живем. Не поехали прямо в Италию, оттого что в Берлине мы узнали, что в Венеции, куда мы главным образом и хотели ехать, страшнейший холод, и мы поехали на Париж. Впечатлений чертова куча! Чудесного масса в искусстве здесь, но также и масса крайне психопатического, что несомненно должно было появиться от 171 этой крайней пресыщенности, что чувствуется во всем. Отсюда и происходит, что французы восхищаются тем, что для здорового человека с здоровой головой и ясным мышлением представляется безумием. Например, здесь есть художник Пювис де Шовань, которому поклоняются и которого боготворят, а это такая мерзость, что трудно даже себе представить. Старые мастера трогательны до слез. Вот где величие духа! Сам Париж крайне красивый, но черт его знает, — к нему надо привыкнуть, а то как-то дико все.

Женщины здесь сплошное недоумение — недоделанные или слишком переделанные <…>, но что-то не категорическое.

Здесь громадный успех имеет Сара Бернар в Жанне д’Арк. Собираюсь посмотреть.

Впечатлений все-таки слишком много, а отсюда и большое утомление. Прости за каракули — устал. Следующее письмо я напишу из Италии, куда на днях едем, и тогда сообщу свой адрес, ибо следующая остановка будет большая. Передай сердечный мой привет всем твоим. Жму тебе руку.

Твой И. Левитан.

 

 

259 Левитан, с. 32.

И. И. ЛЕВИТАН — ЧЕХОВУ
29 мая 1891 г. Затишье
260

Затишье. 29 мая 91 г.

Пишу тебе из того очаровательного уголка земли, где все, начиная с воздуха и кончая, прости господи, последней что ни на есть букашкой на земле, проникнуто ею, ею — божественной Ликой!

Ее еще пока нет, но она будет здесь, ибо она любит не тебя, белобрысого, а меня, волканического брюнета, и приедет только туда, где я. Больно тебе все это читать, но из любви к правде я не мог этого скрыть.

Поселились мы в Тверской губернии вблизи усадьбы Панафидина, дяди Лики, и, говоря по совести, выбрал я место не совсем удачно. В первый мой приезд сюда мне все показалось здесь очень милым, а теперь совершенно обратное, хожу и удивляюсь, как могло мне все это понравиться. Сплошной я психопат! Тебе, если только приедешь, будет занятно — чудная рыбная ловля и довольно 172 милая наша компания, состоящая из Софьи Петровны261, меня, Дружка и Весты-девственницы. Напиши, как работает Марья Павловна. Напиши, почему вы очутились в Богимове и кто из вас очутился? Напиши, есть ли свободное помещение в Богимове, из чего оно состоит. Напиши… что хочешь, напиши, только не ругань, ибо я этого окончательно не люблю. Напиши мне, что я пропуделял, не взяв дачи в Богимове!..

Познакомились с Киселевым?262

До свидания, наисердечнейший привет твоим.

Твой И. Левитан.

 

Кто из ваших вздумает приехать к нам, — обрадует адски. Не ленись, приезжай и ты, половина расходов по пути мои. На, давись! Будь здоров и помни, что есть Левитан, который очень любит вас, подлых!

Ходил на тягу (28 мая!!!) и видел 10 штук вальдшнепов. Погода прескверная у нас. У вас?

Целую тебя в кончик носа и слышу запах дичи. Фу, как глупо, совсем по-твоему!

Дай руку, слышишь, как крепко жму я ее?

Ну, довольно, плевать.

 

 

260 Левитан, с. 35 – 36.

261 С. П. Кувшинникова.

262 А. А. Киселев.

И. И. ЛЕВИТАН — ЧЕХОВУ
Июнь 1891 г. Затишье
263

Дорогой Антоша!

Встревожило меня очень извещение о болезни Марьи Павловны. В каком положении она теперь? Что за болезнь и как ход ее? Пожалуйста, напиши. Передал я о болезни Марии Павловны Лике, а она очень встревожилась, хотя и говорит, что будь что-нибудь серьезное в болезни Марии Павловны, то ты не писал бы в таком игривом тоне. Говорит она же, что будь что-нибудь опасное, то Вы телеграфировали бы ей. Ради бога, извести, меня это крайне беспокоит. Как Вы упустили мангуса? Ведь это черт знает что такое! Просто похабно, везти из Цейлона зверя264 для того, чтоб он пропал в Калужской губернии!!! Флегма ты сплошная — писать о болезни 173 Марии Павловны и о пропаже мангуса хладнокровно, как будто бы так и следовало!

С переменой погоды стало здесь интересней, явились довольно интересные мотивы. В предыдущие мрачные дни, когда охотно сиделось дома, я внимательно прочел еще раз твои «Пестрые рассказы» и «В сумерках», и ты поразил меня как пейзажист. Я не говорю о массе очень интересных мыслей, но пейзажи в них — это верх совершенства, например, в рассказе «Счастье» картины степи, курганов, овец поразительны. Я вчера прочел этот рассказ вслух Софье Петровне и Лике, и они обе были в восторге. Замечаешь, какой я великодушный, читаю твои рассказы Лике и восторгаюсь! Вот где настоящая добродетель!

Насчет Богимова, я думаю провести там время к осени265. Но об этом еще впереди. Я приеду к Вам и еще раз посмотрю.

Будь здоров, мой сердечный привет твоим. Немедленно напиши о здоровье Марии Павловны.

Твой Левитан.

 

 

263 Левитан, с. 36 – 37.

264 Возвращаясь с Сахалина, Чехов приобрел на Цейлоне двух мангустов.

265 Поездка не состоялась. Левитан вместе с Мизиновой гостили у Чеховых в первой половине мая 1891 г., когда те жили еще в Алексине.

И. И. ЛЕВИТАН — ЧЕХОВУ
23 июня 1895 г. Горка
266

23 июня 95.

Дорогой Антон Павлович!

Ради бога, если только возможно, приезжай ко мне хоть на несколько дней. Мне ужасно тяжело, как никогда267. Приехал бы сам к тебе, но совершенно сил нет. Не откажи мне в этом. К твоим услугам будет большая комната в доме, где я один живу, в лесу, на берегу озера. Все удобства будут к твоим услугам: прекрасная рыбная ловля, лодка. Если почему-либо стеснен в деньгах теперь, то не задумывайся — займешь у меня. Ехать надо с поездом, уходящим в 8 часов вечера, по Николаевской ж. д. до станции Бологое, а там пересесть на Рыбинско-Бологовскую дорогу до Троицкой. Если напишешь заблаговременно о дне выезда, будет рессорный экипаж. 174 Если нет, то на станции найдешь всегда лошадей до имения Горки.

Приезжай, голубчик мой, доставишь большую радость мне, да, думаю, и себе удовольствие.

Душевный привет сестре и всем твоим.

Твой И. Левитан.

 

 

266 Левитан, с. 53.

267 Приступ меланхолии, сложные отношения с хозяйкой имения Горка А. Н. Турчаниновой и ее старшей дочерью привели к тому, что 21 июня 1805 г. Левитан пытался покончить с собой. Рана в голову оказалась не опасной, но общее состояние (Левитан страдал болезнью сердца) было тяжелым. 1 июля Турчанинова также приглашала Чехова, а затем он был вызван телеграммой. 5 июля Чехов приехал в Горку и провел с Левитаном 5 – 6 дней.

И. И. ЛЕВИТАН — ЧЕХОВУ
2 марта 1897 г. Москва
268

Москва. 2 марта.

Только что был у меня П. М. Третьяков, дорогой мой Антон Павлович, и просил написать тебе и узнать, когда ты будешь в Питере и на сколько времени. Он договорился с художником Бразом, очень талантливым портретистом, получившим, между прочим, первую премию за портрет. Живет он в Питере и страстно желает писать с тебя. Он обещал Третьякову долго не мучить тебя269. Ответь мне скорей.

Я скоро еду. Будь здоров и счастлив.

Дружески жму твою руку.

Твой Левитан.

 

P. S. Привет твоим.

 

 

268 Левитан, с. 66.

269 И. Э. Браз писал портрет Чехова в Мелихове 8 – 22 июля 1897 г., но остался недоволен работой и в марте 1898 г. в Ницце сделал другой портрет. Самому Чехову и второй портрет не казался удачным: «Говорят, что и я и галстук очень похожи, но выражение, как в прошлом году, такое, точно я нанюхался хрену» (А. А. Хотяинцевой, 23 марта / 4 апреля 1898 г.); «… портрет мне не кажется интересным. Что-то есть в нем не мое и нет чего-то моего» (М. П. Чеховой, 28 марта / 9 апреля 1898 г.). Портрет хранится в Третьяковской галерее.

175 И. И. ЛЕВИТАН — ЧЕХОВУ
5 мая 1897 г. Курмажер
270

5 мая. Courmajeur.

Дорогой мой Антон Павлович! Ты меня адски встревожил своим письмом. Что с тобой, неужели в самом деле болезнь легких?! Не ошибаются ли эскулапы, они все врут, не исключая даже и тебя. Как ты сам себя чувствуешь, или самому трудно себя проследить? Сделай все возможное, поезжай на кумыс, лето прекрасно в России, а на зиму поедем на юг, хоть даже в Nervi, вместе мы скучать не будем. Не нужно ли денег? Я уверен, если ты и лето и зиму проведешь хорошо, все пройдет, и врачам не придется торжествовать.

Я чувствую себя нехорошо. Болит грудь, а настроение духа? Ну, да об этом и говорить нечего — оно ужасно. Теперь я на третьем месте после Nervi. Сижу у окна и смотрю на Mont Blanc. Величаво до трепета. С вершины его — одно маленькое усилие и протянешь руку богу (если удостоит!). Хотел было вступить в законный брак с «музой», да она, подлая, не хочет! Мне очень хотелось бы родить хоть на маленьком лоскутке холста Mont Blanc, да без музы ничего не выходит. Серьезно, пытался несколько раз писать — ни к черту!271 Через несколько дней еду в Наугейм, где буду лечить специально сердце. Во всяком случае, я скоро возвращаюсь, мочи моей нет сидеть одному здесь; у меня спутник есть, да он бутафорский — скучен и молод. Пиши письма, все перешлют — я оставлю свой адрес, куда переезжаю.

Привет Марье Павловне. Пусть много работает, а главное — пусть глубоко работает, она это понимает. Привет также милой Ликуше.

Ах, зачем ты болен, зачем это нужно? Тысячи праздных, гнусных людей пользуются великолепным здоровьем! Бессмыслица. Ну, да храни тебя бог, мой милый, дорогой Антон. Обнимаю тебя. Твой искренно преданный тебе

Шмуль.

 

 

270 Левитан, с. 71.

271 Известно несколько этюдов Альп, и в частности — Мон-Блана, сделанных Левитаном в 1897 г. (хранятся в Третьяковской галерее, Краснодарском музее, Башкирском художественном музее и частных собраниях).

176 И. И. ЛЕВИТАН — ЧЕХОВУ
13 июля 1897 г. Успенское
272

Дорогой мой Антон Павлович!

Ужасно хочется съездить к тебе, повидать тебя, твоих273, но при мысли о поездке по такой жаре, да еще в вагоне, просто руки опускаются, Я всегда трудно выносил жару, а с тех пор, как получил болезнь сердца, жара меня просто убивает. Как твое здоровье, как себя чувствуешь? работаешь ли? Сегодня, кажется, освящение школы у тебя?274 Знаменательный день! Какое ты хорошее дело сделал, Браз уже начал писать тебя? Морозов раньше вернулся в деревню, думая еще застать тебя у себя, и очень сожалел, что твой и след простыл275. Он считает тебя, да, впрочем, и многие, первым в настоящее время, с чем я никак не могу и не хочу согласиться. По-моему, первый — Ежов, затем Михеев, а потом, пожалуй, и ты. Что, взял?!

Кланяйся твоим. Скажи Марии Павловне, что смертельно хочу ее видеть, да боюсь ехать по такому пеклу. Будь здоров и не забывай очень преданного тебе

Левитана.

 

Стал я понемногу работать. Большею частью дня читаю для практики французские романы. Какие пошляки большинство из французских писателей! Интересны только некоторые стихотворения Виктора Гюго. Страшно красиво, хоть тоже не без ходульности.

Ну, до свидания. Крепко жму талантливую длань.

Лике привет, если увидишь ее.

 

 

272 Левитан, с. 77 – 78, с датой: июль 1897 г. Дата уточняется по упоминанию об освящении школы.

273 Левитан все же приехал в Мелихово 22 июля, а потом гостил здесь еще три дня — 19 – 21 августа.

274 13 июля освящалась построенная Чеховым школа в Новоселках, близ Мелихова.

275 Чехов навестил Левитана в Успенском, имении С. Т. Морозова, 16 июня 1897 г. Впечатление от поездки — в письме к А. С. Суворину от 21 июня 1897 г.: «На днях был в имении миллионера Морозова; дом, как Ватикан, лакеи в белых пикейных жилетах с золотыми цепями на животах, мебель безвкусная, вина от Леве, у хозяина никакого выражения на лице — и я сбежал».

177 И. И. ЛЕВИТАН — ЧЕХОВУ
21 сентября 1897 г. Москва
276

21 сент. 97 г.

Дорогой мой Чехов!

Сейчас подали мне твою телеграмму, и я успокоился. Завтра или послезавтра будут посланы тебе 2000 рублей. Эти деньги вот откуда: я сказал Сергею Тимофеевичу Морозову, что тебе теперь нужны деньги и что если он может, пусть одолжит тебе 2000 рублей. Он охотно согласился; об векселе он, конечно, ни слова не говорил, но я думаю, что тебе самому приятнее будет поедать ему какой-либо документ; живет он: Кудринская Садовая, дом Крейц, С. Т. Морозов277.

Милый, дорогой, убедительнейше прошу не беспокоиться денежными вопросами — все будет устроено, а ты сиди на юге и наверстывай свое здоровье. Голубчик, если не хочется, не работай ничего, не утомляй себя.

Все в один голос говорят, что климат Алжира чудеса делает с легочными болезнями. Поезжай туда и не тревожься ничем. Пробудь до лета, а если понравится — и дольше. Очень вероятно, что я подъеду к тебе и сам; авось вдвоем не соскучимся.

У нас теперь пакость — дождь, снег, холод. Хоть изредка, но пиши, где ты и как себя чувствуешь.

До свидания. Храни тебя бог.

Умоляю не тревожиться, все будет прекрасно.

Жму твою руку. Очень любящий тебя.

Твой Левитан.

 

 

276 Левитан, с. 78 – 79.

277 Осень 1897 г. Чехов жил за границей (неделю в Париже, затем — в Биаррице и Ницце). 20 сентября Левитан телеграммой запросил точный адрес для отправки денег, которых Чехов не просил; о том, что Чехов перед отъездом пытался занять денег, Левитан мог узнать от Л. С. Мизиновой (см. письмо Чехова к ней от 2/14 ноября 1897 г.). Чехов деньги не принял и, выждав для вежливости небольшой срок, возвратил их Морозову.

178 И. И. ЛЕВИТАН — ЧЕХОВУ
26 января 1898 г. Москва
278

26 ян. 98 г.

Ах ты, полосатая гиена, крокодил окаянный, леший без спины с одной ноздрей, квазимодо сплошной, уж не знаю, как тебя еще и обругать! Я страдаю глистами в сердце!!! Ах ты, Вельзевул поганый! Сам ты страдаешь этим, не я, и всегда страдать будешь, до конца дней своих! Не лелей надежды увидеть меня — я не хочу тебя видеть, противен ты мне, вот что.

Если и поеду в Ниццу, то, надеюсь, избегну встречи с тобой. Я и Морозова больше не пущу к тебе, а то и он заразится от тебя глистами в сердце, — страдай ты один!

А все-таки не положить ли мне гнев на милость?! Где наше не пропадало, прощаю тебя, ты это мое великодушие помни.

Ехать еще на юг не могу теперь; вероятно, не ранее месяца, как мне удастся выбраться. Мне говорила Мария Павловна, что ты едешь на Корсику, долго ли пробудешь там? Я там тебя настигну ли?

Очень рад, что Морозов тебе понравился, он хороший, только слишком богат, вот что худо, для него в особенности. Как показался тебе доктор его? Пожалуйста, кланяйся им.

Большой переполох вызывает у нас статья Толстого о искусстве — и гениально и дико в одно и то же время. Читал ли ты ее?279

Работы кончаю, говорят, что не дурно, а впрочем, черт их знает. Был на днях Третьяков, говорил о твоем портрете, он его видел, но предпочитает, чтоб Браз поехал к тебе, если тебе это удобно, и вновь попытался написать.

P. S. Будь здоров, и постараемся быть живы назло врагам.

Твой Левитан.

P. S. Читал ли ты что-нибудь д’Аннунцио? Дивный писатель; захлебываюсь, читая.

 

 

278 Левитан, с. 83 – 84.

279 Трактат «Что такое искусство?» Л. Н. Толстого, появившийся в конце 1897 – начале 1898 г. в двух номерах журнала «Вопросы 179 философии и психологии». В январе 1898 г. Чехов писал о трактате Суворину: «Все это старо. Говорить об искусстве, что оно одряхлело, вошло в тупой переулок, что оно не то, чем должно быть, и проч., и проч., это все равно что говорить, что желание есть и пить устарело, отжило и не то, что нужно».

И. И. ЛЕВИТАН — ЧЕХОВУ
8 января 1899 г. Москва
280

8 января 99 г.

Только что вернулся из театра, где давали «Чайку»281. Не имея возможности накануне взять билет — но зная, как мое сердце поведет себя, — я являлся в театр незадолго до спектакля и несколько раз не заставал ни одного места. Вчера решил во что бы то ни стало посмотреть «Чайку» и добыл у барышника за двойную цену кресло. Вероятно, тебе писали, как идет и поставлена твоя пьеса. Скажу одно: я только ее понял теперь. В чтении она была не особенно глубока для меня. Здесь же, отлично, тщательно срепетованная, любовно поставленная, обработанная до мельчайших подробностей, она производит дивное впечатление. Как бы тебе сказать, я не совсем еще очухался, но сознаю одно: я пережил высокохудожественные минуты, смотря на «Чайку»… От нее веет той грустью, которой веет от жизни, когда всматриваешься в нее. Хорошо, очень хорошо! Публика, наша публика — публика театра Корша, Омон, и ту захватило, и она находится под давлением настоящего произведения искусства. По адресу же режиссера можно только кучу благодарностей наговорить. Если есть некоторые шероховатости, то очень незначительные. Так на малой сцене282 не поставили бы. Пьеса твоя вызывает живейший интерес, это ясно.

Как твое здоровье?

Ничего у меня не выходит из моих намерений — думал поехать отдохнуть к тебе в Ялту, а пришлось заниматься разными делами. Устаю от школы. Устаю от работ, бросить которые в то же время не могу, как говорит твой Тригорин, ибо всякий художник — крепостной. Ну, как же ты себя чувствуешь? Писал к Морозову? Родной мой, ей-богу, я просто не могу говорить с Морозовым о займе, не могу, лопни глаза; самое простое, самому 180 тебе сказать ему, и моментально все и будет сделано.

Бываю часто у твоих. Все бодры. Кстати, видел в театре m-me Немирович, просила сказать тебе, что она пятый раз смотрит «Чайку» и с все более и более захватывающим интересом. Видел и Ленского. Он тоже в восторге и от пьесы и от постановки. Каково? Это что-нибудь да значит!

Ну, будь здоров. Пошли тебе господь всего <…>

Твой Левитан.

 

 

280 Левитан, с. 93 – 94.

281 В Московском Художественном театре.

282 То есть — в Малом театре.

И. И. ЛЕВИТАН — ЧЕХОВУ
7 февраля 1900 г. Москва
283

7 февр.

Как себя чувствуешь, господин почетный академик? Длится ли лихорадка, о которой писал мне? Я склонен думать, что эта твоя лихорадка есть лихорадка самовлюбленности — твоей хронической болезни! Теперь только понял я, почему так волновал тебя вопрос о выборах в Академии и велись тобою разговоры о необходимости выбора Михайловского, а на уме себе держал: что вот, дескать, я — настоящий академик! Вот она твоя пята — обличителя человеческих пят!

Какой, брат, стыд, срам. Хоть я и простой академик284, но тем не менее я снисхожу к тебе, почетному, и протягиваю тебе руку. Бог с тобою.

Прилагаю вырезки из одного немецкого журнала — лечение туберкулеза; может быть, найдешь интересным.

Иллюстратора для тебя не нашел; решительно, при внимательном рассмотрении — никого нет285. Пастернак занят. Врубель будет дик для тебя.

Пребывание мое в Крыму удивительно восстановило меня — до сих пор работаю этим зарядом.

Ты, пожалуйста, не припиши это себе — ты гадко влиял на меня (развращал)286.

Серьезно, как здоровье, лучше? На днях видел Ливена, говорит, что в Ялте 30 градусов тепла. Правда? завидую. Познакомился с Андреевой, дивною исполнительницей 181 Кетт в «Одиноких» — восхитительна и тебя ненавидит. Я безумно влюбился.

Ну, голубчик, дружески жму Вашу талантливую длань, сумевшую испортить такую уйму бумаги!

Целую Ваш гениальный лоб.

Величайший пейзажист во вселенной. Что, взял?

Твой Левитан.

 

Привет матери.

P. S. А все-таки я должен прибавить, что тебе далеко до Гойского!

Пожалуйста, увидишь Рыбацкого, спроси его про картину Васильева, о которой он мне говорил. Посмотри сам ее. Я верю тебе. Если она интересна, дай знать, что за нее просят287.

Твой весь Левитан.

 

Трояновский свидетельствует тебе свое сердечное почтение и поздравляет с академиком.

 

 

283 Левитан, с. 101 – 102.

284 Звание академика живописи Левитану было присвоено в 1897 г.

285 Речь идет об иллюстрациях к рассказу «Каштанка» в отдельном издании А. Ф. Маркса. Вышло в 1903 г. с 55-ю рисунками Д. Н. Кардовского.

286 Левитан гостил у Чехова в Ялте в конце декабря 1899 – начало января 1900 г.

287 Ф. А. Васильев умер в Ялте; у частных лиц остались его картины.

И. И. ЛЕВИТАН — ЧЕХОВУ
16 февраля 1900 г. Москва
288

16 февр.

Вчера, дорогой Антон Павлович, справлялся в школе Живописи относительно просьбы Шаповалова. Не оказалось ни Венеры, ни бойца в просимом размере289, а есть большие, в подлинном. Про картины Васильева скажу любителям. Сходи посмотри их и отпиши мне, все-таки, как там ни на есть, у тебя должен же быть немного развит художественный вкус; какой же ты был бы академик?!

182 Голубчик, ты тоскуешь в Ялте, но смертельная тоска и здесь. Только издалека все розово.

Сегодня еду в Питер, волнуюсь, как сукин сын, — мои ученики дебютируют на Передвижной290. Больше чем за себя трепещу! Хоть и презираешь мнения большинства, а жутко, черт возьми!

На днях слышал о новом твоем рассказе в «Жизни»291 (еще сам не читал); говорят, что-то изумительное по достоинству. Неужели ты способен к созиданию таких произведений?! Был на днях у Маши и видел мою милую Книппер. Она мне больше и больше начинает нравиться, ибо замечаю должное охлаждение к почетному академику. В апреле думаю в Ялту приехать, но, конечно, не остановлюсь у буки Чехова. Бог с ним.

Относительно благодарности за знакомство с тобою, о чем ты пишешь, то если цари купят теперь на Передвижной картину мою, то 10 фунтов икры считай за мной. <…>

Последнее время не могу читать газеты, надоели с фамилией Чехова; куда ни взглянешь — всюду А. Чехов. Опротивели газетчики!

Ну, будь здоров, это главное, и не тоскуй — бесплодно это. Набирайся сил на утеху человечеству. Каково сказано?

Привет матери. Дружески жму тебе руки. Очень любящий тебя

Левитан.

 

 

288 Левитан, с. 102 – 103.

289 Архитектор Л. Н. Шаповалов строил в Ялте дачу Чехову. Гипсовые слепки Венеры Милосской и Боргезского бойца — наиболее распространенные модели для рисования.

290 На XXVIII Передвижной выставке, открывшейся 27 февраля в Петербурге, экспонировались работы Левитана («Ручей, весна», «Альпы, вечные снега», «Стога, сумерки», «Летний вечер», «Сумерки») и его учеников («Вешние воды» и «Осенние листья» П. И. Петровичева, «Зима» Н. Н. Сапунова).

291 Повесть «В овраге».

183 А. П. ЧЕХОВ И А. С. СУВОРИН

Алексей Сергеевич Суворин (1834 – 1912) — издатель газеты «Новое время», владелец одной из крупнейших в России книгоиздательских фирм, фельетонист, прозаик и драматург, человек больших и разносторонних способностей. В молодости — учитель уездного училища, демократически настроенный писатель 60-х годов, чьи повести и рассказы появлялись в «Современнике», «Отечественных записках», в журнале Л. Н. Толстого «Ясная Поляна». Под псевдонимом «Незнакомец» печатался в петербургских газетах, вел фельетон «Недельные очерки и картинки», пользовавшийся популярностью в кругах демократической интеллигенции. В эту пору А. С. Суворин, автор политических памфлетов, в которых обличались такие столпы реакции, как Катков, Мещерский, Скарятин и другие, подвергался цензурным преследованиям, а в 1866 году, за издание сборника «Всякие», был даже привлечен к суду. Став в 1876 году издателем «Нового времени», Суворин придал газете умеренно-либеральный характер. Успех ее (за один только 1876 г. тираж газеты поднялся с 3-х тысяч до 16 тысяч экз., держась в последующие годы на уровне 25 – 30 тысяч) был обусловлен интересом широких читательских кругов к событиям русско-турецкой войны, ход которой Суворин освещал подробно и разносторонне, в духе славянского патриотизма.

Но уже к концу 70-х годов «Новое время» превратилось, по заключению цензуры, в самую «умеренную и благонамеренную из петербургских газет». Ведущими ее сотрудниками стали Буренин и Столыпин; М. Е. Салтыков-Щедрин в цикле «В среде умеренности и аккуратности» дал суворинской газете сатирическое прозвище «Чего изволите?». К концу века газета стала органом крайней реакции. Одна из программных идей издания сводилась к тому, что русское революционное движение по своим истокам и характеру не является русским; нападки на революционных деятелей и передовые мысли сочетались в газете с травлей иноверцев и крайним антисемитизмом. Суворин «повернул к национализму, 184 к шовинизму, к беспардонному лакейству перед власть имущими» (В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 22, с. 44), Впрочем, и в конце жизни этот неглупый и проницательный человек ясно видел пороки высокопоставленных яиц, писал об этом достаточно откровенно в своем дневнике, интересовался запрещенными в царской России изданиями и посылал их Чехову.

Знакомство Чехова с Сувориным состоялось зимою 1885 года, когда молодой писатель впервые приехал в Петербург и был тепло принят в литературных кругах столицы: «Я был поражен приемом, который оказали мне питерцы. Суворин, Григорович… все это приглашало, воспевало… и мне жутко стало, что я писал небрежно, спустя рукава» (Ал. П. Чехову, 4 января 1886 г.). По-видимому, тогда же Суворин предложил относительно надежный гонорар и возможность печатать рассказы без всяких построчных Ограничений, под настоящей фамилией. Отпала необходимость в торопливой фельетонной работе и «Осколках» и «Петербургской газете». По словам самого Чехова, начав работать в «Новом времени», он «почувствовал себя в Калифорнии» (Суворину, 29 августа 1888 г.). В письме к брату Ал. П. Чехову о Суворине сказано: «хороший человечина» (11 сентября 1888 г.).

На первых порах Суворин стремился привязать к себе Чехова, предназначая ему в «Новом времени» какое-то определенное и твердое положение и место. «… Останусь для Вас бесполезным человеком», «стать в газете прочно не решусь ни за какие тысячи, хоть Вы меня зарежьте», — писал ему Чехов 29 августа 1888 года.

Громадная начитанность делала Суворина интереснейшим собеседником и корреспондентом. Чехов охотно переписывался и ценил разговоры с Сувориным: общим оказался у них интерес к литературной и театральной жизни, к философским и психологическим проблемам творчества.

Суворин сыграл немаловажную роль в присуждении Чехову Пушкинской премии за сборник «В сумерках».

Но многое даже в их личных отношениях должно было стеснять и затруднять Чехова. «Дружба» между столь несхожими по характеру и положению людьми, конечно, и не могла бы сложиться: старшему из них явно не хватало доброжелательности и такта, младший никогда не допустил бы даже тени неравенства или зависимости.

В письмах Чехова много значительных страниц, без которых заметно обеднели бы представления о его творческой биографии. О содержании суворинских писем можно судить лишь по беглым цитатам и отдельным полемическим репликам Чехова, но не приходится сомневаться, что полемика между этими людьми выходила далеко за рамки личных разногласий. Если Чехов не скрывал своей неприязни к нововременским идеологам и публицистам, то 185 Суворин, в свой черед, должен был как-то защищать свою газету. С годами он, по-видимому, делал это все определеннее, и тем резче возражал ему Чехов, тем больше отдалялся от него. Рассуждения о материализме, вне которого, как писал Чехов, нет опыта и, следовательно, нет знаний; мысли о возрастающей роли естественных наук, о наследии 60-х годов, о кризисе религиозного сознания, о субъективности и объективности творчества — все здесь было полемически заострено и противопоставлено нововременской программе и становилось острее и полемичнее по мере того как прояснялась и ожесточалась эта программа. Многие замечании Чехова — например, о «слизняках и мокрицах» в письмо 27 декабря 1889 года, о молодежи, которая «легко соглашается», «живет без своего петуха» (29 марта 1890 г.) и т. д. — вообще не могут быть правильно поняты вне этого полемического контекста.

Еще 4 апреля 1893 года Чехов писал брату Александру Павловичу: «… старое здание затрещало и должно рухнуть. Старика мне жалко… с ним, вероятно, не придется рвать окончательно; что же касается редакции и дофинов, то какие бы то ни было отношения с ними мне совсем не улыбаются… по убеждениям своим я стою на 7375 верст от Жителя и Ко. Как публицисты они мне просто гадки, и это я заявлял тебе уже неоднократно».

Чехов с его независимостью и чувством личной свободы сыграл далеко не последнюю роль в том, что до половины 90-х годов Суворин отделял свои личные взгляды от программных выступлений «Нового времени» и не опускался до откровенного верноподданничества. Но в конце десятилетия, когда газета и ее издатель заняли открыто реакционную позицию по отношению к студенческим волнениям и в деле Дрейфуса, пути Чехова и Суворина разошлись окончательно. «Составилось убеждение, что “Новое время” получает субсидию от правительства и от французского генерального штаба», — писал Чехов в одном из последних писем к Суворину 24 апреля 1899 года.

И. Леонтьев-Щеглов сохранил в своих дневниках суждения Суворина, очень далекие от хрестоматийных представлений о добром, мягкосердечном, «похожем на барышню» Чехове: «… кремень-человек и жестокий талант по своей суровой объективности». Но есть и другие, несправедливые слова, продиктованные досадой: «Певец среднего сословия! Никогда большим писателем не был и не будет…» (ЛН, с. 484 – 485).

Начавшаяся в 1886 году переписка Чехова с Сувориным продолжалась 17 лет, до 1903 года. Сохранились только письма Чехова (их 337); свои письма Суворин изъял из архива писателя после его смерти, они никогда не публиковались и к настоящему времени, если не считать случайно уцелевших черновиков и нескольких телеграмм, утрачены, по-видимому, безвозвратно.

186 Сразу после смерти Чехова Суворин напечатал воспоминания, включив туда отрывки из нескольких чеховских писем. Затем письма к Суворину вошли в 6-томное собрание, выпущенное М. П. Чеховой.

ЧЕХОВ — А. С. СУВОРИНУ
21 февраля 1886 г. Москва
292

86. II.21

Милостивый государь Алексей Сергеевич!

Письмо Ваше я получил. Благодарю Вас за лестный отзыв о моих работах и за скорое напечатание рассказа293. Как освежающе и даже вдохновляюще подействовало на мое авторство любезное внимание такого опытного и талантливого человека, как Вы, можете судить сами…

Ваше мнение о выброшенном конце моего рассказа я разделяю и благодарю за полезное указание. Работаю я уже шесть лет, но Вы первый, который не затруднились указанием и мотивировкой.

Псевдоним П. Чехонте294, вероятно, и странен, и изыскан. Но придуман он еще на заре туманной юности295, я привык к нему, а потому и не замечаю его странности…

Пишу я сравнительно немного: не более 2 – 3 мелких рассказов в неделю. Время для работы в «Новом времени» найдется, но тем не менее я радуюсь, что условием моего сотрудничества Вы не поставили срочность работы. Где срочность, там спешка и ощущение тяжести на шее, а то и другое мешает работать… Лично для меня срочность неудобна уже и потому, что я врач и занимаюсь медициной… Не могу я ручаться за то, что завтра меня не оторвут на целый день от стола… Тут риск не написать к сроку и опоздать постоянный…

Назначенного Вами гонорара296 для меня пока вполне достаточно. Если еще сделаете распоряжение о высылке мне газеты, которую мне приходится редко видеть, то буду Вам очень благодарен.

На этот раз шлю рассказ297, который ровно вдвое больше предыдущего и… боюсь, вдвое хуже…

 

С почтением имею честь быть

А. Чехов.

Якиманка, д. Клименкова.

 

 

292 187 Письма, т. 1, с. 148 – 149; Акад., т. 1, № 149.

293 Первый рассказ, напечатанный в «Новом времени», — «Панихида» (1886, № 3581, 15 февраля). Подписан: Ан. Чехов.

294 Чехов выбрал своим псевдонимом прозвище, данное ему законоучителем таганрогской гимназии протоиереем Покровским.

295 Из стихотворения А. В. Кольцова «Разлука» (1840).

296 По 12 коп. со строки.

297 «Ведьма».

ЧЕХОВ — А. С. СУВОРИНУ
30 мая 1888 г. Сумы
298

30 май,
Сумы, усадьба Линтваревой.

Уважаемый Алексей Сергеевич!

Отвечаю на Ваше письмо, которое получено мною только вчера; конверт у письма разорван, помят и испачкан, чему мои хозяева и домочадцы придали густую политическую окраску299.

Живу я на берегу Псла, во флигеле старой барской усадьбы. Нанял я дачу заглазно, наугад и пока еще не раскаялся в этом. Река широка, глубока, изобильна островами, рыбой и раками, берега красивы, зелени много… А главное, просторно до такой степени, что мне кажется, что за свои сто рублей я получил право жить на пространстве, которому не видно конца. Природа и жизнь построены по тому самому шаблону, который теперь так устарел и бракуется в редакциях: не говоря уж о соловьях, которые поют день и ночь, о лае собак, который слышится издали, о старых запущенных садах, о забитых наглухо, очень поэтичных и грустных усадьбах, в которых живут души красивых женщин, не говоря уж о старых, дышащих на ладан лакеях-крепостниках, о девицах, жаждущих самой шаблонной любви, недалеко от меня имеется даже такой заезженный шаблон, как водяная мельница (о 16 колесах) с мельником и его дочкой, которая всегда сидит у окна и, по-видимому, чего-то ждет. Все, что я теперь вижу и слышу, мне кажется, давно уже знакомо мне по старинным повестям и сказкам. Новизной повеяло на меня только от таинственной птицы — «водяной бугай», который сидит где-то далеко в камышах и днем и ночью издает крик, похожий отчасти на удар по пустой бочке, отчасти на рев запертой в сарае коровы. Каждый из хохлов видел на своем веку эту птицу, 188 но все описывают ее различно, стало быть, никто ее не видел. Есть новизна и другого сорта, но наносная, а потому и не совсем новая.

Каждый день я езжу в лодке на мельницу, а вечерами с маньяками-рыболовами из завода Харитоненко отправляюсь на острова ловить рыбу. Разговоры бывают интересные. Под Троицу все маньяки будут ночевать на островах и всю ночь ловить рыбу; я тоже. Есть типы превосходные.

Хозяева мои оказались очень милыми и гостеприимными людьми. Семья, достойная изучения. Состоит она из 6 членов. Мать-старуха, очень добрая, сырая, настрадавшаяся вдоволь женщина; читает Шопенгауера и ездит в церковь на акафист; добросовестно штудирует каждый № «Вестника Европы» и «Северного вестника» и знает таких беллетристов, какие мне и во сне не снились; придает большое значение тому, что в ее флигеле жил когда-то художник Маковский, а теперь живет молодой литератор; разговаривая с Плещеевым, чувствует во всем теле священную дрожь и ежеминутно радуется, что «сподобилась» видеть великого поэта.

Ее старшая дочь, женщина-врач — гордость всей семьи и, как величают ее мужики, святая — изображает из себя воистину что-то необыкновенное. У нее опухоль в мозгу; от этого она совершенно слепа, страдает эпилепсией и постоянной головной болью. Она знает, что ожидает ее, и стоически, с поразительным хладнокровием говорит о смерти, которая близка. Врачуя публику, я привык видеть людей, которые скоро умрут, и я всегда чувствовал себя как-то странно, когда при мне говорили, улыбались или плакали люди, смерть которых была близка, но здесь, когда я вижу на террасе слепую, которая смеется, шутит или слушает, как ей читают мои «Сумерки», мне уж начинает казаться странным не то, что докторша умрет, а то, что мы не чувствуем своей собственной смерти и пишем «Сумерки», точно никогда не умрем.

Вторая дочь — тоже женщина-врач, старая дева, тихое, застенчивое, бесконечно доброе, любящее всех и некрасивое создание. Больные для нее сущая пытка, и с ними она мнительна до психоза. На консилиумах мы всегда не соглашаемся: я являюсь благовестником там, где она видит смерть, и удваиваю те дозы, которые она дает. Где же смерть очевидна и необходима, там моя докторша чувствует себя совсем не по-докторски. Раз я принимал с нею больных на фельдшерском пункте; пришла молодая 189 хохлушка с злокачественной опухолью желез на шее и на затылке. Поражение захватило так много моста, что немыслимо никакое лечение. И вот оттого, что баба теперь не чувствует боли, а через полгода умрет в страшных мучениях, докторша глядела на нее так глубоко виновато, как будто извинялась за свое здоровье и совестилась, что медицина беспомощна. Она занимается усердно хозяйством и понимает его во всех мелочах. Даже лошадей знает. Когда, например, пристяжная не везет или начинает беспокоиться, она знает, как помочь беде, и наставляет кучера. Очень любит семейную жизнь, в которой отказала ей судьба, и, кажется, мечтает о иен; когда вечерами в большом доме играют и поют, она быстро и нервно шагает взад и вперед по темной аллее, как животное, которое заперли… Я думаю, что она никому никогда не сделала зла, и сдается мне, что она никогда не была и не будет счастлива ни одной минуты.

Третья дщерь, кончившая курс в Бестужевке, — молодая девица мужского телосложения, сильная, костистая, как лещ, мускулистая, загорелая, горластая… Хохочет так, что за версту слышно. Страстная хохломанка. Построила у себя в усадьбе на свой счет школу и учит хохлят басням Крылова в малороссийском переводе. Ездит на могилу Шевченко, как турок в Мекку. Не стрижется, носит корсет и турнюр, занимается хозяйством, любит петь и хохотать и не откажется от самой шаблонной любви, хотя и читала «Капитал» Маркса, но замуж едва ли выйдет, так как некрасива.

Старший сын — тихий, скромный, умный, бесталанный и трудящийся молодой человек, без претензий и, по-видимому, довольный тем, что дала ему жизнь. Исключен из 4 курса университета, чем не хвастает. Говорит мало. Любит хозяйство и землю, с хохлами живет в согласии.

Второй сын — молодой человек, помешанный на том, что Чайковский гений. Пианист. Мечтает о жизни по Толстому.

Вот Вам краткое описание публики, около которой я теперь живу300. Что касается хохлов, то женщины напоминают мне Заньковецкую, а все мужчины — Панаса Садовского. Бывает много гостей.

У меня гостит А. Н. Плещеев. На него глядят все как на полубога, считают за счастье, если он удостоит своим вниманием чью-нибудь простоквашу, подносят ему букеты, приглашают всюду и проч. Особенно ухаживает за 190 ним девица Вата301, полтавская институтка, которая гостит у хозяев. А он «слушает да ест»302 и курит свои сигары, от которых у его поклонниц разбаливаются головы. Он тугоподвижен и старчески ленив, но это не мешает прекрасному полу катать его на лодках, возить в соседние имения и петь ему романсы. Здесь он изображает из себя то же, что и в Петербурге, т. е. икону, которой молятся за то, что она стара и висела когда-то рядом с чудотворными иконами. Я же лично, помимо того, что он очень хороший, теплый и искренний человек, вижу в нем сосуд, полный традиций, интересных воспоминаний и хороших общих мест.

Я написал и уже послал в «Новое время» рассказ303.

То, что пишете Вы об «Огнях», совершенно справедливо. — «Николай и Маша» проходят через «Огни» красной ниткой, но что делать? От непривычки писать длинно я мнителен; когда я пишу, меня всякий раз пугает мысль, что моя повесть длинна не по чину, и я стараюсь писать возможно короче. Финал инженера с Кисочкой представлялся мне неважной деталью, запружающей повесть, а потому я выбросил его, поневоле заменив его «Николаем и Машей»304.

Вы пишете, что ни разговор о пессимизме, ни повесть Кисочки нимало не подвигают и не решают вопроса о пессимизме. Мне кажется, что не беллетристы должны решать такие вопросы, как бог, пессимизм и т. п. Дело беллетриста изобразить только, кто, как и при каких обстоятельствах говорили или думали о боге или пессимизме. Художник должен быть не судьею своих персонажей и того, о чем говорят они, а только беспристрастным свидетелем. Я слышал беспорядочный, ничего не решающий разговор двух русских людей о пессимизме и должен передать этот разговор в том самом виде, в каком слышал, а делать оценку ему будут присяжные, т. е. читатели. Мое дело только в том, чтобы быть талантливым, т. е. уметь отличать важные показания от не важных, уметь освещать фигуры и говорить их языком. Щеглов-Леонтьев ставит мне в вину, что я кончил рассказ фразой: «Ничего не разберешь на этом свете!» По его мнению, художник-психолог должен разобрать, на то он психолог. Но я с ним не согласен. Пишущим людям, особливо художникам, пора уже сознаться, что на этом свете ничего не разберешь, как когда-то сознался Сократ и как сознавался Вольтер305. Толпа думает, что она все знает и 191 все понимает; и чем она глупее, тем кажется шире ее кругозор. Если же художник, которому толпа верит, решится заявить, что он ничего не понимает из того, что видит, то уж это одно составит большое знание в области мысли и большой шаг вперед.

Что касается Вашей пьесы306, то Вы напрасно ее хаете. Недостатки ее не в том, что у Вас не хватило таланта и наблюдательности, а в характере Вашей творческой способности. Вы больше склонны к творчеству строгому, воспитанному в Вас частым чтением классических образцов и любовью к ним. Вообразите, что Ваша «Татьяна» написана стихами, и тогда увидите, что ее недостатки получат иную физиономию. Если бы она была написана в стихах, то никто бы не заметил, что все действующие лица говорят одним и тем же языком, никто не упрекнул бы Ваших героев в том, что они не говорят, а философствуют и фельетонизируют, — все это в стихотворной, классической форме сливается с общим фоном, как дым с воздухом, — и не было бы заметно отсутствие пошлого языка и пошлых, мелких движений, коими должны изобиловать современные драма и комедия и коих в Вашей «Татьяне» нет совсем. Дайте Вашим героям латинские фамилии, оденьте их в тоги, и получится то же самое… Недостатки Вашей пьесы непоправимы, потому что они органические. Утешайтесь на том, что они являются у Вас продуктом Ваших положительных качеств и что если бы Вы эти Ваши недостатки подарили другим драматургам, например Крылову или Тихонову, то их пьесы стали бы и интереснее, и умнее.

Теперь о будущем. В конце июня или в начале июля я поеду в Киев, оттуда вниз по Днепру в Екатеринослав, потом в Александровск и так до Черного моря. Побываю в Феодосии. Если в самом деле поедете в Константинополь, то нельзя ли и мне с Вами поехать? Мы побывали бы у о. Паисия, который докажет нам, что учение Толстого идет от беса307. Весь июнь я буду писать, а потому, по всей вероятности, денег у меня на дорогу хватит. Из Крыма я поеду в Поти, из Поти в Тифлис, из Тифлиса на Дон, с Дона на Псел… В Крыму начну писать лирическую пьесу308.

Какое, однако, письмо я Вам накатал! Надо кончить. Поклонитесь Анне Ивановне, Насте и Боре. Алексей Николаевич шлет Вам привет. Он сегодня немножко болен; тяжело дышать, и пульс хромает, как Лейкин. Буду его 192 лечить. Прощайте, будьте здоровы, и дай бог Вам всего хорошего.

Искренно преданный

А. Чехов.

 

 

298 Письма, т. 2, с. 96 – 103 (частично); ПССП, т. XIV, с. 115 – 120; Акад., т. 2. № 447.

299 Либерально настроенная семья Линтваревых была на подозрении у полиции.

300 Дети А. В. Линтваровой: дочери — Зинаида, Елена и Наталья, сыновья — Павел и Георгий.

301 В. Н. Иванова.

302 Из басни И. А. Крылова «Кот и повар» (1813).

303 «Житейская мелочь».

304 Смысл замечания о «Николае и Маше» неясен, поскольку не сохранилось письмо Суворина.

305 Имеются в виду известное изречение Сократа: «Я знаю, что я ничего не знаю» и рассуждение в мемуарах Вольтера: «Мы ничего не знаем о самих себе… мы — слепцы, бредущие и рассуждающие ощупью» («Памятные заметки для жизнеописания г-на Вольтера, сочиненные им самим», русский перевод — М., 1807 – 1808).

306 «Татьяна Репина». Сюжет пьесы Суворина навеян трагической судьбой актрисы Е. П. Кадминой (1853 – 1881). Потрясенная изменой возлюбленного, она во время представления приняла яд и через несколько дней скончалась. Событие это отразилось также в повести И. С. Тургенева «После смерти» («Клара Милич»), в рассказе А. И. Куприна «Последний дебют» и других произведениях того времени.

307 Монах, затем таганрогский архимандрит Паисий, человек необычной судьбы и «болезненной совести», как заметил Чехов в письме к Суворину (14 февраля 1889 г.), любил говорить, что «все от беса».

308 Чехов задумал пьесу «Леший».

А. С. СУВОРИН — ЧЕХОВУ
7 октября 1888 г. Петербург
309

Сейчас радостный Григорович принес Вам и мне радостную весточку. Академия наук присудила Вам единогласно вторую премию 500 руб. за Ваши рассказы. Поздравляю от всей души.

Суворин.

 

 

309 Акад., т. 3, с. 322.

193 ЧЕХОВ — А. С. СУВОРИНУ
10 октября 1888 г. Москва
310

10 октябрь.

Известив о премии имело ошеломляющее действие. Оно пронеслось по моей квартире и по Москве, как грозный гром бессмертного Зевеса. Я все эти дни хожу как влюбленный; мать и отец несут ужасную чепуху и несказанно рады, сестра, стерегущая нашу репутацию со строгостью и мелочностью придворной дамы, честолюбивая и нервная, ходит к подругам и всюду трезвонит. Жан Щеглов толкует о литературных Яго и о пятистах врагах, каких я приобрету за 500 руб. Встретились мне супруги Ленские и взяли слово, что я приеду к ним обедать; встретилась одна дама, любительница талантов311, и тоже пригласила обедать; приезжал ко мне с поздравлением инспектор Мещанского училища312 и покупал у меня «Каштанку» за 200 руб., чтоб «пажить»… Я думаю так, что даже Анна Ивановна, не признающая меня и Щеглова наравне с Расстрыгиным, пригласила бы меня теперь обедать. Иксы, Зеты и Эны, работающие в «Будильниках», в «Стрекозах» и «Листках», переполошились и с надеждою взирают на свое будущее. Еще раз повторяю: газетные беллетристы второго и третьего сорта должны воздвигнуть мне памятник или по крайней мере поднести серебряный портсигар; я проложил для них дорогу в толстые журналы, к лаврам и к сердцам порядочных людей. Пока это моя единственная заслуга, все же, что я написал и за что мне дали премию, не проживет в памяти людей и десяти лет.

Мне ужасно везет. Лето я провел великолепно, счастливо, истратив почти гроши и не наделав особенно больших долгов. Улыбались мне и Псел, и море, и Кавказ, и хутор, и книжная торговля (я ежемесячно получал за свои «Сумерки»). В сентябре я отработал половину долга и написал повестушку в 2 1/4 листа313, что дало мне больше 300 р. Вышло 2-е издание «Сумерек». И вдруг, точно град с неба, эта премия!

Так мне везет, что я начинаю подозрительно коситься на небеса. Поскорее спрячусь под стол и буду сидеть тихо, смирно, не возвышая голоса. Пока не решусь на серьезный шаг, т. е. не напишу романа, буду держать себя в стороне тихо и скромно, писать мелкие рассказы 194 без претензий, мелкие пьесы, не лезть в гору и не падать вниз, а работать ровно, как работает пульс Буренина: . Я послушаюсь того хохла, который сказал: «колы б я був царем, то украв бы сто рублив и утик». Пока я маленький царек в своем муравейнике, украду сто рублей и убегу. Впрочем, кажется, я уж начинаю писать чепуху.

Теперь обо мне говорят. Куй железо, пока горячо. Надо бы напечатать объявление об обеих моих книгах314 раза три подряд теперь и 19-го, когда о премии будет объявлено официально. 500 рублей я спрячу на покупку хутора. Книжная выручка пойдет туда же.

Что мне делать с братом?315 Горе, да и только. В трезвом состоянии он умен, робок, правдив и мягок, в пьяном же — невыносим. Выпив 2 – 3 рюмки, он возбуждается в высшей степени и начинает врать. Письмо написано им из страстного желания сказать, написать или совершить какую-нибудь безвредную, но эффектную ложь. До галлюцинаций он еще не доходил, потому что пьет сравнительно немного. Я по его письмам умею узнавать, когда он трезв и когда пьян: одни письма глубоко порядочны и искренни, другие лживы от начала до конца. Он страдает запоем — несомненно. Что такое запой? Этот психоз такой же, как морфинизм, онанизм, нимфомания и проч. Чаще всего запой переходит в наследство от отца или матери, от деда или бабушки. Но у нас в роду нет пьяниц. Дед и отец иногда напивались с гостями шибко, но это не мешало им благовременно приниматься за дело или просыпаться к заутрене. Вино делало их благодушными и остроумными; оно веселило сердце и возбуждало ум. Я и мой брат-учитель316 никогда не пьем solo, не знаем толку в винах, можем пить сколько угодно, но просыпаемся с здоровой головой. Этим летом я и один харьковский профессор317 вздумали однажды напиться. Мы пили, пили и бросили, так как ничего у нас не вышло; наутро проснулись как ни в чем не бывало. Между тем Александр и художник318 сходят с ума от 2 – 3 рюмок и временами жаждут выпить… В кого они уродились, бог их знает. Мне известно только, что Александр не пьет зря, а напивается, когда бывает несчастлив или обескуражен чем-нибудь. Я не знаю его адреса. Если Вас не затруднит, то, пожалуйста, пришлите его домашний 195 адрес. Я напишу ему политично-ругательно-нежное письмо. На него ион письма действуют.

Рад, что мои передовая пригодилась319. Рассказ о молодом человеке и о проституции, о котором я говорил Вам, посылается в Гаршинский сборник320.

На душе у меня непокойно. Впрочем, все это пустяки. Поклон и привет всем Вашим. Список врачей я послал в календарь321. Пришлось переделать все. Если позволите, я в будущем году возьму на себя всю календарную медицину. Летом займусь в охотку. Будьте здоровы и покойны.

Ваш А. Чехов.

 

Маслов пишет мне: «2-й раз мне передают Ваш совет жениться. Что значит этот совет, благородный сэр?»

Посылаю рассказ учителя Ежова. Рассказ так же незрел и наивен, как его героиня Леля, — этим он хорош. Все деревянное я вычеркнул.

Если рассказ не сгодится, то не бросайте. Мой протеже будет уязвлен322.

 

 

310 Письма, т. 2, с. 171 – 174 (частично); ПССП, т. XIV, с. 187 – 190; Акад., т. 3, № 500.

311 Вероятно, С. П. Кувшинникова.

312 М. М. Дюковский.

313 «Именины».

314 «В сумерках» и «Рассказы».

315 14 октября 1888 г. Ал. П. Чехов писал брату: «Выдержал у Суворина вполне заслуженную и подавляющую всепрощением встрепку за поклонение Бахусу. Повесил было нос, но теперь снова наладилось и старичина снова ласков со мною» (Письма Ал. Чехова, с. 219).

316 И. П. Чехов.

317 В. Ф. Тимофеев, который гостил летом 1888 г. у Линтваровых.

318 Н. П. Чехов.

319 «Московские лицемеры».

320 «Припадок»; напечатан в 1889 г. в сб. «Памяти В. М. Гаршина».

321 Суворин ежегодно издавал «Русский календарь».

322 Рассказ напечатан в «Новом времени» 15 октября 1888 г., № 4537, под заглавием, данным Чеховым, — «Леля» (у Ежова било: «Одна»).

196 ЧЕХОВ — А. С. СУВОРИНУ
27 октября 1888 г. Москва
323

27 окт.

Ежов не воробей, а скорее (выражаясь на благородном языке охотников) он щенок, который еще не опсовел. Он еще только бегает и нюхает, бросается без разбора и на птиц и на лягушек. Определить его породу и способности пока затрудняюсь. В пользу его сильно говорят молодость, порядочность и неиспорченность в московско-газетном смысле324.

Я иногда проповедую ересь, но до абсолютного отрицания вопросов в художестве еще не доходил ни разу. В разговорах с пишущей братией я всегда настаиваю на том, что не дело художника решать узкоспециальные вопросы. Дурно, если художник берется за то, чего не понимает. Для специальных вопросов существуют у нас специалисты; их дело судить об общине, о судьбах капитала, о вреде пьянства, о сапогах, о женских болезнях… Художник же должен судить только о том, что он понимает; его круг так же ограничен, как и у всякого другого специалиста, — это я повторяю и на этом всегда настаиваю. Что в его сфере нет вопросов, а всплошную один только ответы, может говорить только тот, кто никогда не писал и не имел дела с образами. Художник наблюдает, выбирает, догадывается, компонует — уж одни эти действия предполагают в своем начале вопрос; если с самого начала не задал себе вопроса, то не о чем догадываться и нечего выбирать. Чтобы быть покороче, закончу психиатрией: если отрицать в творчестве вопрос и намерение, то нужно признать, что художник творит непреднамеренно, без умысла, под влиянием аффекта; поэтому если бы какой-нибудь автор похвастал мне, что он написал повесть без заранее обдуманного намерения, а только по вдохновению, то я назвал бы его сумасшедшим.

Требуя от художника сознательного отношения к работе, Вы нравы, но Вы смешиваете два понятия: решение вопроса и правильная постановка вопроса. Только второе обязательно для художника. В «Анне Карениной» и в «Онегине» не решен ни один вопрос, но они Вас вполне удовлетворяют, потому только, что все вопросы поставлены в них правильно. Суд обязан ставить правильно вопросы, а решают пусть присяжные, каждый на свой вкус.

197 Ежов еще не вырос. Другой, которого я рекомендую Вашему вниманию, А. Грузинский (Лазарев) талантливое, умное и крепче.

Приводил я Алексея Алексеевича с наставленном — ложиться спать не позже полночи. Проводить ночи в работе и в разговорах так же вредно, как кутить по ночам. В Москве он выглядел веселей, чем в Феодосии; жили мы дружно и по средствам; он угощал меня операми, а я его плохими обедами.

Завтра у Корша идет мой «Медведь». Написал я еще один водевиль: две мужские ролы, одна женская325.

Вы пышете, что герой моих «Именин» — фигура, которою следовало бы заняться. Господи, я ведь не бесчувственная скотина, я понимаю это. Я понимаю, что я режу своих героев и порчу, что хороший материал пропадает у меня зря… Говоря по совести, я охотно просидел бы над «Именинами» полгода. Я люблю кейфовать и не вижу никакой прелести в скоропалительном печатании. Я охотно, с удовольствием, с чувством и с расстановкой описал бы всего моего героя, описал бы его душу во время родов жены, суд над ним, его пакостное чувство после оправдательного приговора, описал бы, как акушерка и доктора ночью пьют чай, описал бы дождь… Это доставило бы мне одно только удовольствие, потому что я люблю рыться и возиться. Но что мне делать? Начинаю я рассказ 10 сентября с мыслью, что я обязан кончить его к 5 октября — крайний срок; если просрочу, то обману и останусь без денег. Начало нишу покойно, не стесняя себя, но в средние я уж начинаю робеть и бояться, чтобы рассказ мой не вышел длинен: я должен помнить, что у «Северного вестника» мало денег и что я один из дорогих сотрудников. Потому-то начало выходит у меня всегда многообещающее, точно я роман начал; середина скомканная, робкая, а конец, как в маленьком рассказе, фейерверочный. Поневоле, делая рассказ, хлопочешь прежде всего о его рамках: из массы героев и полугероев берешь только одно лицо — жену или мужа, — кладешь это лицо на фон и рисуешь только его, его и подчеркиваешь, а остальных разбрасываешь по фону, как мелкую монету, и получается нечто вроде небесного свода: одна большая луна и вокруг нее масса очень маленьких звезд. Луна же не удается, потому что ее можно понять только тогда, если понятны и другие звезды, а заезды не отделаны. И выходит у меня не литература, а нечто вроде 198 шитья тришкиного кафтана. Что делать? Не знаю и не знаю. Полошусь на всеисцеляющее время.

Если опять говорить по совести, то я еще не начинал своей литературной деятельности, хотя и получил премию. У меня в голове томятся сюжеты для пяти повестей и двух романов. Одни из романов задуман уже давно, так что некоторые из действующих лиц уже устарели, не успев быть написаны. В голове у меня целая армия людей, просящихся наружу и ждущих команды. Все, что я писал до сих пор, ерунда в сравнении с тем, что я хотел бы написать и что писал бы с восторгом. Для меня безразлично — писать ли «Именины», или «Огни», или водевиль, или письмо к приятелю, — все это скучно, машинально, вяло, и мне бывает досадно за того критика, который придает значение, например, «Огням», мне кажется, что я его обманываю своими произведениями, как обманываю многих своим серьезным или веселым не в меру лицом… Мне не нравится, что я имею успех; те сюжеты, которые сидят в голове, досадливо ревнуют к уже написанному; обидно, что чепуха уже сделана, а хорошее валяется в складе, как книжный хлам. Конечно, в этом вопле много преувеличенного, многое мне только кажется, но доля правды есть, и большая доля. Что я называю хорошим? Те образы, которые кажутся мне наилучшими, которые я люблю и ревниво берегу, чтоб не потратить и не зарезать к срочным «Именинам»… Если моя любовь ошибается, то я неправ, но ведь возможно же, что она не ошибается! Я дурак и самонадеянный, человек или же в самом деле я организм, способный быть хорошим писателем; все, что теперь пишется, не нравится мне и нагоняет скуку, все же, что сидит у меня в голове, интересует меня, трогает и волнует — и из этого я вывожу, что все делают не то, что нужно, а я один только знаю секрет, как надо делать. Вероятнее всего, что все пишущие так думают. Впрочем, сам черт сломает шею в этих вопросах…

В решении, как мне быть и что делать, деньги не помогут. Лишняя тысяча рублей не решит вопроса, а сто тысяч — на небе вилами писаны. К тому же, когда у меня бывают деньги (быть может, это от непривычки, не знаю), я становлюсь крайне беспечен и лепив: мне тогда море по колено… Мне нужно одиночество и время.

Простите, что я занимаю Ваше внимание своей особой. Сорвалось с пера. Почему-то я теперь не работаю.

Спасибо, что помещаете мои статейки326. Ради создателя, 199 не церемоньтесь с ними: сокращайте, удлиняйте, видоизменяйте, бросайте и делайте что хотите. Даю Вам, как говорит Корш, карт-бланш, и буду рад, если мои статьи не будут занимать чужого места.

Прочтите в «Стоглава»327 почтовые правила — об отсылке денежных пакетов. Это Алексей Алексеевич сочиняет такие правила. Его медицинский отдел ниже всякой критики — можете передать ему это мнение специалиста!

Напишите мне, как по-латыни называется глазная болезнь Анны Ивановны. Я Вам напишу, серьезно это или нет. Если ей прописан атропин, то серьезно, хотя не безусловно. А у Насти что? Если думаете вылечиться в Москве от скуки, то напрасно: скучища страшная. Арестовано много литераторов, в том числе и всюду сующийся Гольцев, автор «Девятой симфонии»328. За одного из них хлопочет В. С. Мамышов, который был сегодня у меня.

Поклон всем Вашим.

Ваш А. Чехов.

 

У меня в комнате летает комар. Откуда он взялся?

Благодарю за глазастые объявления о моих книгах.

 

 

323 Письма, т. 2, с. 190 – 200; Акад., т. 3, № 515.

324 Суворин отказался печатать рассказ Ежова «Пощечина» и написал автору: «Вы бы прочитала рассказ Чехова, где доктор ударил фельдшера <“Неприятность”>. Посмотрите, как просто и понятно объясняет Чехов душевное состояние этих лиц после скандального происшествия. Читатель скажет да, это верно, так и бывает на деле… Повторяю, поглядите, как все ясно в рассказах Чехова, а у вас, новейших дебютантов, темно» (Н. Ежов. Алексей Сергеевич Суворин — «Исторический вестник», 1915, № 1, с. 119).

325 «Предложение».

326 В октябре 1888 г. в «Новом времени» были напечатаны «Московские лицемеры», некролог «Н. М. Пржевальский» и театральные рецензии (в которых авторство Чехова устанавливается достаточно определенно — см.: Акад., Соч., т. 10, 18).

327 Иллюстрированный календарь «Стоглав» издавала сыновья Суворина.

328 В. А. Гольцев был арестован из-за того, что к нему обращался, в поисках работы, нелегальный, скрывшийся от ссылки. Рассказ Гольцева «Девятая симфония» напечатан в № 9 «Русской мысли» за 1885 г.

200 ЧЕХОВ — А. С. СУВОРИНУ
23 декабря 1888 г. Москва
329

23 дек.

Дорогой Алексей Сергеевич, пьесу330 я получил вчера в 8 часов вечера, но не двумя днями раньше, как Вы обещали и как бы следовало. Никулина спешит, как угорелая, и каждый час промедления портит ей пуд кропи. Вчера от нее не было посланного. Плохой признак. Боюсь, что она не выдержала и велела переписывать роли по старому экземпляру.

Вчера я послал ей экземпляры, удержав у себя экземпляр старой редакции: боюсь, чтоб не напутали. Сегодня был у меня ее посланный с приглашением пожаловать в 5 часов. Вчера я написал ей: «Если гг. артисты пожелают сделать какие-нибудь изменения и выпуски, то автор (т. е. Вы) предоставляет им полную свободу действий. Он просит оставить неприкосновенными лишь некоторые места, указанные им в письме ко мне». Я буду спасать одного только Адашева — этого достаточно, чтобы была спасена от опустошения вся пьеса. Раз Адашев будет говорить, Репина поневоле должна будет отвечать ему.

Я прочел снова Вашу пьесу. В ней очень много хорошего и оригинального, чего раньше не было в драматической литературе, и много нехорошего (например, язык). Ее достоинства и недостатки — это такой капитал, которым можно было бы поживиться, будь у нас критика. Но этот капитал будет лежать даром, непроизводительно до тех пор, пока не устареет и не выйдет в тираж. Критики нет. Дующий в шаблон Татищев, осел Михневич и равнодушный Буренин — вот и вся российская критическая сила. А писать для этой силы не стоит, как не стоит давать нюхать цветы тому, у кого насморк. Бывают минуты, когда я положительно падаю духом. Для кого и для чего я шину? Для публики? Но я ее не вижу и в нее верю меньше, чем в домового: она необразованна, дурно воспитана, а ее лучшие элементы недобросовестны и неискренни по отношению к нам. Нужен я этой публике или не нужен, понять я не могу. Буренин говорит, что я не нужен и занимаюсь пустяками! Академия дала премию — сам черт ничего не поймет. Писать для денег? Но денег у меня никогда нет, и к ним я от непривычки иметь их почти равнодушен. Для денег я работаю вяло. 201 Писать для похвал? Но они меня только раздражают. Литературное общество, студенты, Евреинова, Плещеев, девицы и проч. расхвалили мой «Припадок» повею, а описание первого снега заметил один только Григорович, и т. д. и т. д. Будь же у нас критика, тогда бы я знал, что я составляю материал — хороший или дурной, все равно, — что для людей, посвятивших себя изучении) жизни, я так же нужен, как для астронома звезда. И я бы тогда старался работать и знал бы, для чего работаю. А теперь я, Вы, Муравлин и проч. похожи на маньяков, пишущих книги и пьесы для собственного удовольствия. Собственное удовольствие, конечно, хорошая штука; оно чувствуется, пока пишешь, а потом? Но… закрываю клапан. Одним словом, мне обидно за Татьяну Репину и жаль не потому, что она отравилась, а потому, что прожила свой век, страдальчески умерла и была описана совершенно напрасно и без всякой пользы для людей. Исчезла бесследно масса племен, религий, языков, культур — исчезла, потому что не было историков и биологов. Так исчезает на наших глазах масса жизней и произведений искусств, благодаря полному отсутствию критики. Скажут, что критике у нас нечего делать, что все современные произведения ничтожны и плохи. Но это узкий взгляд. Жизнь изучается не по одним только плюсам, но и минусам. Одно убеждение, что восьмидесятые годы не дали ни одного писателя, может послужить материалом для пяти томов.

Изменения в пьесе не слишком заметны. Прерывать монолог, если его будет читать Ленский, особенной необходимости нет. Но от этого, впрочем, пожалуй, выиграет Репина. Для молодого человека, утомленного жизнью, не убедительны никакие аргументы, никакие ссылки на бога, мать и проч. Утомление — это сила, с которой надо считаться. К тому же еще у Репиной болит нестерпимо желудок. Может ли она молча и не морщась слушать длинный монолог? Нет. Ее фраза: «Не то, не то вы говорите…» — взята верно, а фраза на стр. 139: «Для жизни, для жизни…» — мне непонятна. Не нужно, чтоб она соглашалась с Адашевым. Если ее заставит желать жить боль, то я пойму, но в силу слов адашевских я не верю. Да и не нужно, чтоб он был убедителен. Вставка про ласки матери… «я одна, одна» — это хорошо. Merci. Монолог с цветами (1 явление) короток, можно бы длинней и сочней. У Вас в речи Репиной почти отсутствует сочная фраза. Конец III акта в руце Ермоловой. Напрасно 202 Татьяна часто употребляет слово «проклятый»: обидчик проклятый, жид проклятый… В I действии новые слова Репиной о том, что она великодушнее, хороши и кстати, но рассказ Котельникова о золотом тельце взят произвольно и составляет излишний орнамент.

Сейчас получил Ваше письмо. Отсутствие Саши в конце IV акта Вам резко бросилось в глаза. Так и надо331. Пусть лея публика заметит, что Саши нет. Вы настаиваете на ее появлении: законы, мол, сцены того требуют. Хорошо, пусть явится, но что же она будет говорить? Какие слова? Такие девицы (она не девушка, а девица) говорить не умеют и не должны. Проясняя Саша могла говорить и была симпатична, а новая своим появлением только раздражит публику. Ведь не может же она броситься Иванову на шею и сказать: «Я вас люблю!» Ведь она не любит и созналась в этом. Чтобы вывести ее в конце, нужно переделать ее всю с самого начала. Вы говорите, что ни одной женщины нет и что это сушит конец. Согласен. Могли явиться в конце и вступиться за Иванова только две женщины, которые в самом деле любили его: родная мать и жидовка. Но так как они обо умерли, то и разговора быть не может. Сирота пусть и остается сиротой, черт с ним.

«Медведь» печатается вторым изданием332. А Вы говорите, что я не превосходный драматург. Я придумал для Савиной, Давыдова и министров водевиль под заглавием «Гром и молния». Во время грозы ночью я заставлю земского врача Давыдова заехать к девице Савиной. У Давыдова зубы болят, а у Савиной несносный характер. Интересные разговоры, прерываемые громом. В конце — женю. Когда я испишусь, то стану писать водевили и жить ими. Мне кажется, что я мог бы писать их по сотне в год. Из меня водевильные сюжеты прут, как нефть из бакинских недр. Зачем я не могу отдать свой нефтяной участок Щеглову?

Послал Худекову за 100 рублей рассказ, который прошу не читать: мне стыдно за него333. Вчера я сел вечером, чтобы писать в «Новое время» сказку, но явилась баба и потащила меня на Плющиху к поэту Пальмину, который в пьяном образе упал и расшиб себе лоб до кости. Возился я с ним, с пьяным, часа полтора-два, утомился, провонял йодоформом, озлился и вернулся домой утомленным. Сегодня писать было бы уже поздно. Вообще живется мне скучно, и начинаю я временами ненавидеть, чего раньше со мной никогда не бывало. 203 Длинные, глупые разговоры, гости, просители, рублевые, двух- и трехрублевые подачки, траты на извозчиков ради больных, не дающих мне ни гроша, — одним словом, такой кавардак, что хоть из дому беги. Берут у меня взаймы и не отдают, книги тащат, временем моим не дорожат… Но хватает только несчастной любви.

 

Вернулся от Никулиной. Когда роль Олениной была уже отдана Лешковской, Федотова изъявила желанно взять эту роль, но уж было поздно. Видите, какая Вам честь со всех сторон! Даже ненавидящие Вас ищут угодить Вам. Котельникова играет Садовский. Это решено. Горев сдается, но еще не сдался. Ваши строчки подействовали на него. Южин повешен за плечи, но дамам нравится. Вы уж слишком! Он в Сабинине будет в 1000 раз лучше Далматова. Зонненштейн — Правдин. Раиса — Медведева. Садовская не умеет играть жидовок, а Медведева мастер по этой части. Она Вам понравится. Авдотья отдана Рыкаловой. Никулина скорбит, что ее роль слишком коротка для бенефициантки. Это правда. Бенефис будет 16-го января. Прибавьте-ка что-нибудь Никулиной! До 16 Вы успеете написать два-три варианта и прислать. Увеличьте для Никулиной 2, 3 и 4 акты. Пусть во II она поговорит с Сабининым о любви и о мужчинах — слегка и в бойкой, юмористической форме. Вы напишите варианты явлений, пошлите их в цензуру — вот и все, а после бенефиса их бросить можно. Я дал слово Никулиной, что упрошу Вас. Дайте ей говорить в конце IV акта. Пусть ахнет или что-нибудь вроде.

Надеюсь, что Вы приедете к 16-му января. Если не будет Вас, то актеры обидятся. Они питают к Вам хорошее чувство, а ненавидящие все-таки уважают и ценят. Разыграют они лучше александринских. По крайней мере ансамбль будет лучше. После второй репетиции я еду к Ленскому и говорю о сокращениях, буде таковые актерам понадобятся.

Это письмо Вы получите в первый день Рождества. Значит, с праздником Вас поздравляю. Отдыхайте. Сестра кланяется Вам, Анне Ивановне и детям. Я тоже низко кланяюсь и пребываю скучающим.

А. Чехов.

 

204 Материал для «Детворы» пришлю на праздниках. Хорошая выйдет книжка334. Соберу также материал для третьей книжки «Рассказов». Подлецы приятели-художники подвели меня с «Каштанкой». До сих пор рисунки не готовы.

В «Северный вестник» я дам рассказ в марте, до марта же буду писать только у Вас. Даю слово. Мне стыдно. К Новому году пришлю сказку, а в январе «Княгиню»335.

 

 

329 Письма, т. 2, с. 246 – 252; Акад., т. 3, № 559.

330 «Татьяна Репина», постановка которой готовилась в Московском Малом театре. Премьера состоялась 10 января 1889 г. в бенефис Н. А. Никулиной.

331 Для Александринского театра Чехов переделал пьесу, ослабив комические и усилив драматические ее стороны. Подробнее см. в статье И. Ю. Твердохлебова «К творческой истории пьесы “Иванов”» (сб. «В творческой лаборатории Чехова». М., «Наука», 1974).

332 В «Театральной библиотеке» С. Ф. Рассохина.

333 «Сапожник и нечистая сила».

334 Вышла в изд. А. С. Суворина в марте 1889 г.

335 Рассказ «Пари» был закончен 28 декабря 1888 г. «Княгиня» — в марте 1889 г.

ЧЕХОВ — А. С. СУВОРИНУ
30 декабря 1888 г. Москва
336

30 дек.

Никулина благодарит Вас за поправки. Сабинина играет Горев. Репетиции еще не начались. В том, что пьеса будет иметь успех, я уверен337, ибо глаза у актеров ясные и лица не предательские — это значит, что пьеса им нравится и что они сами верят в успех. Никулина приглашала обедать. Благодарю Вас.

Режиссер338 считает Иванова липшим человеком в тургеневском вкусе; Савина спрашивает: почему Иванов подлец? Вы пишете: «Иванову необходимо дать что-нибудь такое, из чего видно было бы, почему две женщины на него вешаются и почему он подлец, а доктор — великий человек». Если вы трое так поняли меня, то это значит, что мой «Иванов» никуда не годится. У меня, вероятно, зашел ум за разум, и я написал совсем не то, что хотел. 205 Если Иванов выходит у меня подлецом или лишним человеком, а доктор великим человеком, если непонятно, почему Сарра и Саша любят Иванова, то, очевидно, пьеса моя не вытанцевалась и о постановке ее не может быть речи.

Героев своих я понимаю так, Иванов, дворянин, университетский человек, ничем не замечательный; натура легко возбуждающаяся, горячая, сильно склонная к увлечениям, честная и прямая, как большинство образованных дворян. Он жид в усадьбе и служил в земстве. Что он делал и как вел себя, что занимало и увлекало его, видно из следующих слов его, обращенных к доктору (акт I, явл. 5): «Не женитесь вы ни на еврейках, ни на психопатках, ни на синих чулках, не воюйте вы в одиночку с тысячами, не сражайтесь с мельницами, не бейтесь лбом о стены… Да хранит вас бог от всевозможных рациональных хозяйств, необыкновенных школ, горячих речей…» Вот что у него в прошлом. Сарра, которая видела его рациональные хозяйства и прочие затеи, говорит о нем доктору: «Это, доктор, замечательный человек, и я жалею, что вы не знали его года два-три тому назад. Он теперь хандрит, молчит, ничего не делает, но прежде… какая прелесть!» (I акт, явл. 7). Прошлое у него прекрасное, как у большинства русских интеллигентных людей. Нет или почти нет того русского барина или университетского человека, который не хвастался бы своим прошлым. Настоящее всегда хуже прошлого. Почему? Потому что русская возбудимость имеет одно специфическое свойство: ее быстро сменяет утомляемость. Человек сгоряча, едва спрыгнув со школьной скамьи, берет ношу не по силам, берется сразу и за школы, и за мужика, и за рациональное хозяйство, и за «Вестник Европы», говорит речи, пишет министру, воюет со злом, рукоплещет добру, любит не просто и не как-нибудь, а непременно или синих чулков, или психопаток, или жидовок, или даже проституток, которых спасает, и проч. и проч. … Но едва дожил он до 30 – 35 лет, как начинает уж чувствовать утомление и скуку. У него еще и порядочных усов нет, но он уж авторитетно говорит: «Не женитесь, батенька… Верьте моему опыту». Или: «Что такое в сущности либерализм? Между нами говоря, Катков часто был прав…» Он готов уж отрицать и земство, и рациональное хозяйство, и науку, и любовь… Мой Иванов говорит доктору (I акт, 5 явл.): «Вы, милый друг, кончили курс только в прошлом году, еще молоды 206 и бодры, а мне тридцать пять. Я имею право вам советовать…» Таков тон у этих преждевременно утомленных людей. Далее, авторитетно вздыхая, он советует: «Не женитесь вы так-то и так-то (зрите выше одну из выписок), а выбирайте себе что-нибудь заурядное, серенькое, без ярких красок, без лишних звуков… Вообще всю жизнь стройте по шаблону. Чем серее и монотоннее фон, тем лучше…… А жизнь, которую я пережил, как она утомительна! … ах, как утомительна!»

Чувствуя физическое утомление и скуку, он не понимает, что с ним делается и что произошло. Ужасаясь, он говорит доктору (акт I, явл. 3): «Вы вот говорите, что она скоро умрет, а я не чувствую ни любви, ни жалости, а какую-то пустоту, утомление… Если со стороны поглядеть на меня, то это, вероятно, ужасно, сам же я не понимаю, что делается с моей душой…» Попав в такое положение, узкие и недобросовестные люди обыкновенно сваливают всю вину на среду или же записываются в штат лишних людей и гамлетов и на том успокаиваются, Иванов же, человек прямой, открыто заявляет доктору и публике, что он себя не понимает: «Не понимаю, не понимаю…» Что он искренно не понимает себя, видно из большого монолога в III акте, где он, беседуя с глазу на глаз с публикой и исповедуясь перед ней, даже плачет!

Перемена, происшедшая в нем, оскорбляет его порядочность. Он ищет причин вне и не находит; начинает искать внутри себя и находит одно только неопределенное чувство вины. Это чувство русское. Русский человек — умер ли у него кто-нибудь в доме, заболел ли, должен ли он кому-нибудь или сам дает взаймы — всегда чувствует себя виноватым. Все время Иванов толкует о какой-то своей вине, и чувство вины растет в нем при каждом толчке. В I акте он говорит: «Вероятно, я страшно виноват, но мысли мои перепутались, душа скована какого-то ленью, и я не в силах понимать себя…» Во II акте он говорит Саше: «День и ночь болит моя совесть, чувствую, что глубоко виноват, но в чем собственно моя вина, не понимаю…»

К утомлению, скуке и чувству вины прибавьте еще одного врага. Это — одиночество. Будь Иванов чиновником, актером, попом, профессором, то он бы свыкся со своим положением. Но он живет в усадьбе. Он в уезде. Люди — или пьяницы, или картежники, или такие, как 207 доктор… Всем им нет дела до его чувств и перемены и нем. Он одинок. Длинные зимы, длинные вечера, пустой сад, пустые комнаты, брюзжащий граф, больная жена… Уехать некуда. Поэтому каждую минуту его томит вопрос: куда деваться?

Теперь пятый враг. Иванов утомлен, не понимает себя, но жизни нет до этого никакого дела. Она предъявляет к нему свои законные требования, и он, хочешь не хочешь, должен решать вопросы. Больная жена — вопрос, куча долгов — вопрос, Саша вешается на шею — вопрос. Как он решает все эти вопросы, должно быть видно из монолога III акта и из содержимого двух последних актов. Такие люди, как Иванов, не решают вопросов, а падают под их тяжестью. Они теряются, разводят руками, нервничают, жалуются, делают глупости и в конце концов, дав волю своим рыхлым, распущенным нервам, теряют под ногами почву и поступают в разряд «надломленных» и «непонятых».

Разочарованность, апатия, нервная рыхлость и утомляемость являются непременным следствием чрезмерной возбудимости, а такая возбудимость присуща нашей молодежи в крайней степени. Возьмите литературу. Возьмите настоящее… Социализм — один из видов возбуждения. Где же он? Он в письме Тихомирова к царю339. Социалисты поженились и критикуют земство. Где либерализм? Даже Михайловский говорит, что все шашки теперь смешались. А чего стоят все русские увлечения? Война утомила, Болгария утомила до иронии, Цукки утомила, оперетка тоже…

Утомляемость (это подтвердит и д-р Бертенсон) выражается не в одном только нытье или ощущении скуки. Жизнь утомленного человека нельзя изобразить так: Она очень не ровна. Все утомленные люди не теряют способности возбуждаться в сильнейшей степени, но очень ненадолго, причем после каждого возбуждения наступает еще бóльшая апатия. Это графически можно изобразить так: . 208 Падение вниз, как видите, идет не по наклонной плоскости, а несколько иначе. Объясняется Саша в любви. Иванов в восторге кричит: «Новая жизнь!», а на другое утро верит в эту жизнь столько же, сколько в домового (монолог III акта); жена оскорбляет его, он выходит из себя, возбуждается и бросает ей жестокое оскорбление. Его обзывают подлецом. Если это не убивает его рыхлый мозг, то он возбуждается и произносит себе приговор.

Чтобы не утомить Вас до изнеможения, перехожу к доктору Львову. Это тип честного, прямого, горячего, но узкого и прямолинейного человека. Про таких умные люди говорят: «Он глуп, но в нем есть честное чувство». Все, что похоже на широту взгляда или на непосредственность чувства, чуждо Львову. Это олицетворенный шаблон, ходячая тенденция. На каждое явление и лицо он смотрит сквозь тесную раму, обо всем судит предвзято. Кто кричит: «Дорогу честному труду!», на того он молится; кто же не кричит этого, тот подлец и кулак. Середины нет. Он воспитался на романах Михайлова; в театре видел на сцене «новых людей», т. е. кулаков и сынов века сего, рисуемых новыми драматургами, «людей наживы» (Пропорьев, Охлябьев, Наварыгин340 и проч.). Он намотал себе это на ус, и так сильно намотал, что, читая «Рудина», непременно спрашивает себя: «Подлец Рудин или нет?» Литература и сцена так воспитали его, что он ко всякому лицу в жизни и в литературе подступает с этим вопросом… Если бы ему удалось увидеть Вашу пьесу, то он поставил бы Вам в вину, что Вы не сказали ясно: подлецы гг. Котельников, Сабинин, Адашев, Матвеев или не подлецы? Этот вопрос для него важен. Ему мало, что все люди грешны. Подавай ему святых и подлецов!

В уезд приехал он уже предубежденный. Во всех зажиточных мужиках он сразу увидел кулаков, а в непонятном для него Иванове — сразу подлеца. У человека больна жена, а он ездит к богатой соседке — ну не подлец ли? Очевидно, убивает жену, чтоб жениться на богатой…

Львов честен, прям и рубит сплеча, не щадя живота. Если нужно, он бросит под карету бомбу, даст по рылу инспектору, пустит подлеца. Он ни перед чем не остановится. Угрызений совести никогда не чувствует — на то он «честный труженик», чтоб казнить «темную силу»!

209 Такие люди нужны и в большинство симпатичны. Рисовать их в карикатуре, хотя бы в интересах сцены, нечестно, да и ни к чему. Правда, карикатура резче и потому понятнее, но лучше не дорисовать, чем замарать…

Теперь о женщинах. За что они любят? Сарра любит Иванова за то, что он хороший человек, за то, что он пылок, блестящ и говорит так же горячо, как Львов (I акт, явл. 7). Любит она, пока он возбужден и интересен; когда же он начинает туманиться в ее глазах и терять определенную физиономию, она уж не понимает его и в конце третьего акта высказывается прямо и резко.

Саша — девица новейшей формации. Она образованна, умна, честна и проч. На безрыбье и рак рыба, и поэтому она отличает 35-летнего Иванова. Он лучше всех. Она знала его, когда была маленькой, и видела близко его деятельность в ту пору, когда он не был еще утомлен. Он друг ее отца.

Это самка, которую побеждают самцы не яркостью перьев, не гибкостью, не храбростью, а своими жалобами, нытьем, неудачами. Это женщина, которая любит мужчин в период их падения. Едва Иванов пал духом, как девица — тут как тут. Она этого только и ждала. Помилуйте, у нее такая благодарная, святая задача! Она воскресит упавшего, поставит его на ноги, даст ему счастье… Любит она не Иванова, а эту задачу. Аржантон у Додэ сказал: жизнь не роман!341 Саша не знает этого. Она не знает, что любовь для Иванова составляет только излишнее осложнение, липший удар в спину. И что ж? Бьется Саша с Ивановым целый год, а он все не воскресает и падает все ниже и шике.

У меня болят пальцы, кончаю… Если всего вышеписанного нет в пьесе, то о постановке ее не может быть и речи. Значит, я написал не то, что хотел. Возьмите пьесу назад. Я не хочу проповедовать со сцены ересь. Если публика выйдет из театра с сознанием, что Ивановы — подлецы, а доктора Львовы — великие люди, то мне придется подать в отставку и забросить к черту свое перо. Поправками и вставками ничего не поделаешь. Никакие поправки не могут низвести великого человека с пьедестала, и никакие вставки не способны из подлеца сделать обыкновенного грешного человека. Сашу можно вывести в конце, но в Иванове и Львове прибавить уж больше ничего не могу. Не умею. Если же и прибавлю что-нибудь, то чувствую, что еще больше испорчу. Верьте моему чувству, ведь оно авторское.

210 Извиняюсь перед Потехиным342 и Юрковским, что напрасно только беспокоил их. Пусть простят. Откровенно говоря, постановка пьесы соблазняла меня не славою, не Савиной… Я рассчитывал пажить около тысячи рублем. Но лучше взять эту тысячу взаймы, чем рисковать сделать глупость.

Не соблазняйте меня успехом! Успех у меня, коли по умру, еще впереди. Держу пари, что рано или поздно я сдеру с дирекции 6 – 7 тысяч. Хотите держать пари?

Киселевскому ни за что бы не дал играть графа! Моя пьеса причиняла ему в Москве немало огорчений! Он всюду ходил и жаловался, что его заставляют играть такого сукиного сына, как мой граф. Зачем же мне опять огорчать его?

Говорят, неловко: он уж играл… Почему же это ловко отдать Иванова Сазонову или Далматову? Ведь Иванова играл Давыдов!

Ах, да и утомил же я Вас этим письмом! Шабаш, баста!

Поздравляю Вас с Новым годом! Ура-а-а-а!

Счастливцы, Вы будете пить или уже пили настоящее шампанское, а я бурду!

Сестра больна. Ломота, высокая температура, голова болит и проч. То же самое и у кухарки. Обе лежат. Боюсь, что тиф.

Простите, голубчик, за отчаянно длинное, докучливое письмо. Кланяюсь всем Вашим, а у Анны Ивановны целую руку. Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

 

Если публика по поймет «железо в крови», то черт с ней, т. е. с кровью, в которой нет железа.

Я прочел это письмо. В характеристике Иванова часто попадается слово «русский». Не рассердитесь за это. Когда я писал пьесу, то имел в виду только то, что нужно, то есть одни только типичные русские черты. Так, чрезмерная возбудимость, чувство вины, утомляемость — чисто русские. Немцы никогда не возбуждаются, и потому Германия не знает ни разочарованных, ни лишних, ни утомленных… Возбудимость французов держится постоянно на одной и той же высоте, не делая крутых повышений и понижений, и потому француз до самой дряхлой старости нормально возбужден. Другими словами, французам не приходится расходовать свои силы на чрезмерное возбуждение; расходуют они свои силы умно, поэтому не знают банкротства.

211 Понятно, что в пьесе я не употреблял таких терминов, как русский, возбудимость, утомляемость и проч., в полной надежде, что читатель и зритель будут внимательны и что для них не понадобится вывеска: «Цо не гарбуз, а слива». Я старался выражаться просто, не хитрил и был далек от подозрения, что читатели и зрители будут ловить моих героев на фразе, подчеркивать разговоры о приданом и т. п.

Я не сумел написать пьесу. Конечно, жаль. Иванов и Львов представляются моему воображению живыми людьми. Говорю Вам по совести, искренно, эти люди родились в моей голове не из морской пены, не из предвзятых идей, не из «умственности», не случайно. Они результат наблюдения и изучения жизни. Они стоят в моем мозгу, и я чувствую, что я не солгал ни на один сантиметр и не перемудрил ни на одну йоту. Если же они на бумаге вышли неживыми и неясными, то виноваты не они, а мое неуменье передавать свои мысли. Значит, рано мне еще за пьесы браться.

 

 

336 Письма, т. 2, с. 259 – 268; Акад., т. 3, № 505.

337 Речь идет о суворинской «Татьяне Репиной».

338 Ф. А. Федоров (Юрковский), режиссер Александринского театра, ставивший «Иванова».

339 Отход от революционного движения — характерная черта народничества 80-х годов. Бывший член комитета «Народной воли» Л. А. Тихомиров в 1888 г. выпустил в Париже брошюру «Почему я перестал быть революционером», а царю Александру III писал о «горьком раскаянии» и просил разрешении вернуться в Россию.

340 Пропорьев и Наварыгин — в пьесах А. И. Сумбатова-Южина «Цепи» и «Арказановы»; Охлопьев (не Охлябьев) — у В. А. Тихонова в пьесах «Козырь» и «Без кормила и весла».

341 В романе А. Доде «Жак» (1876).

342 А. А. Потехин заведовал репертуарной частью Александринского театра.

ЧЕХОВ — А. С. СУВОРИНУ
7 января 1889 г. Москва
343

7 янв.

Посылаю Вам бумажку, которую прошу скрепить Вашею подписью и выслать мне. Членом Общества344 Вы считаетесь с 7 января по то число, какое будет 212 ровно через 50 лет после Вашей смерти. И это удовольствие стоит только 15 рублей.

Я послал Вам сегодня два варианта для своего «Иванова». Если б Иванова играл гибкий, энергичный актер, то я многое бы прибавил и изменил. У меня разошлась рука. Но увы! Иванова играет Давыдов. Это значит, что нужно писать покороче и посерее, памятуя, что все тонкости и «нюансы» сольются в серый круг и будут скучны. Разве Давыдов может быть то мягким, то бешеным? Когда он играет серьезные роли, то у него в горле сидит мельничка, монотонная и слабозвучная, которая играет вместо него… Мне жаль бедную Савину, что она играет дохлую Сашу. Для Савиной я рад бы всей душой, но если Иванов будет мямлить, то, как я Сашу ни отделывай, ничего у меня не выйдет. Мне просто стыдно, что Савина в моей пьесе будет играть черт знает что. Знай я во времена оны, что она будет играть Сашу, а Давыдов Иванова, я назвал бы свою пьесу «Саша» и на этой роли построил бы всю суть, а Иванова прицепил бы только сбоку, но кто мог знать?

У Иванова есть два больших, роковых для пьесы монолога: один в III акте, другой в конце IV… Первый нужно петь, второй читать свирепо. То и другое для Давыдова невозможно. Оба монолога он прочтет «умно», т. е. бесконечно вяло.

Как зовут Федорова?

Я с большим бы удовольствием прочитал в Литературном обществе реферат о том, откуда мне пришла мысль написать «Иванова». Я бы публично покаялся. Я лелеял дерзкую мечту суммировать все то, что доселе писалось о ноющих и тоскующих людях, и своим «Ивановым» положить предел этим писаньям. Мне казалось, что всеми русскими беллетристами и драматургами чувствовалась потребность рисовать унылого человека и что все они писали инстинктивно, не имея определенных образов и взгляда на дело. По замыслу-то я попал приблизительно в настоящую точку, но исполнение не годится ни к черту. Надо было бы подождать! Я рад, что 2 – 3 года тому назад я не слушался Григоровича и не писал романа! Воображаю, сколько бы добра я напортил, если бы послушался. Он говорит: «Талант и свежесть все одолеют». Талант и свежесть многое испортить могут — это вернее. Кроме изобилия материала и таланта, нужно еще кое-что, не менее важное. Нужна возмужалость — это раз; во-вторых, необходимо чувство личной свободы, 213 а это чувство стало разгораться во мне только недавно. Раньше его у меня не было; его заменяли с успехом мое легкомыслие, небрежность и неуважение к делу.

Что писатели-дворяне брали у природы даром, то разночинцы покупают ценою молодости. Напишите-ка рассказ о том, как молодой человек, сын крепостного, бывший лавочник, певчий, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям, благодаривший за каждый кусок хлеба, много раз сеченный, ходивший по урокам без калош, дравшийся, мучивший животных, любивший обедать у богатых родственников, лицемеривший и богу и людям без всякой надобности, только из сознания своего ничтожества, — напишите, как этот молодой человек выдавливает из себя по каплям раба и как он, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течет уже не рабская кровь, а настоящая человеческая…

В Москве есть поэт Пальмин, очень скупой человек. Недавно он пробил себе голову, и я лечил его. Сегодня, придя на перевязку, он принес мне флакон настоящего Ilang-Ilang’а, стоящий 3 р. 50 к. Это меня тронуло.

Ну, будьте здоровы и простите за длинное письмо.

Ваш А. Чехов.

 

 

343 Письма, т. 2, с. 281 – 283; Акад., т. 3, № 579.

344 Общество русских драматических писателей и оперных композиторов, учрежденное в Москве в 1874 г. А. Н. Островским и Н. Г. Рубинштейном для защиты авторских прав драматургов и композиторов.

ЧЕХОВ — А. С. СУВОРИНУ
Начало мая 1889 г. Сумы
345

Сумы, усадьба Линтваревой.

Я глазам не верю. Недавно были снег и холод, а теперь я сижу у открытого окна и слушаю, как в зеленом саду, не смолкая, кричат соловьи, удоды, иволги и прочие твари. Псел величественно ласков, тоны неба и дали теплы. Цветут яблони и вишни. Ходят гуси с гусенятами. Одним словом, весна со всеми онерами.

Стива не прислал лодок346, не на чем кататься. Хозяйские лодки где-то в лесу у лесника. Ограничиваюсь поэтому 214 только хождением по берегу и острою завистью к рыбалкам46*, которые снуют по Пслу на своих челноках. Встаю я рано, ложусь рано, ем много, пишу и читаю. Живописец347 кашляет и злится. Дела его швах. — За неимением новых книг повторяю зады, прочитываю то, что читал уже. Между прочим, читаю Гончарова и удивляюсь. Удивляюсь себе: на что я до сих пор считал Гончарова первоклассным писателем? Его «Обломов» совсем неважная штука. Сам Илья Ильич, утрированная фигура, не так уж крупен, чтобы из-за него стоило писать целую книгу. Обрюзглый лентяй, каких много, натура не сложная, дюжинная, мелкая; возводить сию персону в общественный тип — это дань не по чину. Я спрашиваю себя: если бы Обломов не был лентяем, то чем бы он был? И отвечаю: ничем. А коли так, то и пусть себе дрыхнет. Остальные лица мелкие, пахнут лейковщиной, взяты небрежно и наполовину сочинены. Эпохи они не характеризуют и нового ничего не дают. Штольц не внушает мне никакого доверия. Автор говорит, что это великолепный малый, а я не верю. Это продувная бестия, думающая о себе очень хорошо и собою довольная. Наполовину он сочинен, на три четверти ходулен. Ольга сочинена и притянута за хвост. А главная беда — во всем романе холод, холод, холод… Вычеркиваю Гончарова из списка моих полубогов.

Зато как непосредственен, как силен Гоголь и какой он художник! Одна его «Коляска» стоит двести тысяч рублей. Сплошной восторг и больше ничего. Это величайший русский писатель. В «Ревизоре» лучше всего сделан первый акт, в «Женитьбе» хуже всех III акт. Буду читать нашим вслух.

Когда Вы едете? С каким удовольствием я поехал бы теперь куда-нибудь в Биарриц, где играет музыка и где много женщин. Если бы не художник, то, право, я поехал бы Вам вдогонку. Деньги нашлись бы. Даю слово, что в будущем году, коли останусь жив и здрав, непременно побываю в Европе. Содрать бы мне только с дирекции тысячи три да кончить роман348.

В Вашем книжном шкафу на Сумском вокзале нет ни «Сумерек», ни «Рассказов», и давно уже не было349. А в Сумах между тем я модный литератор — живу близко. Если б Михаил Алексеевич прислал полсотни, то все бы продано было.

215 По ночам ужасно воют собаки и не дают спать. Мой «Леший» вытанцовывается.

Анне Ивановне, Насте и Боре мой сердечный привет. В эту ночь мне снилась m-lle Эмили. Почему? Не знаю.

Будьте счастливы и не забывайте меня и своих святых молитвах350.

Ваш Акакий Тарантулов351.

 

 

345 Письма, т. 2, с. 348 – 350; Акад., т. 3, № 647.

346 Оболенский, хозяин имения в Тульской губ., где летом 1888 г. жил Суворин, должен был переправить в Сумы лодки. Стивой Оболенский назван в шутку, по созвучию с фамилией героя Толстого Стивой Облонским в «Анне Карениной».

347 Н. П. Чехов.

348 О своей работе над романом Чехов писал Суворину раньше, 11 марта 1889 г.: «Начал его, т. е. роман, сначала, сильно исправив и сократив то, что уже было написано. Очертил уже ясно девять физиономий. Какая интрига! Назвал я его так: “Рассказы из жизни моих друзей”, я пишу его в форме отдельных законченных рассказов, тесно связанных между собою общностью интриги, идеи и действующих лиц. У каждого рассказа особое заглавие. Не думайте, что роман будет состоять из клочьев. Нет, он будет настоящий роман, целое тело, где каждое лицо будет органически необходимо».

349 Суворин пользовался монопольным правом продажи своих изданий на железных дорогах.

350 Перефразировка слов Гамлета в трагедии В. Шекспира (д. 3, сц. 1).

351 В апреле 1889 г. в «Новом времени» был опубликован фельетон Чехова «Вынужденное заявление… Скоропостижная конская смерть, или Великодушие русского народа», где высмеивалась деятельность Общества русских драматических писателей. Акакий Тарантулов — вымышленный автор сценки, входящей в этот фельетон.

ЧЕХОВ — А. С. СУВОРИНУ
7 мая 1889 г. Сумы
352

7 май.

Я прочел «Ученика» Бурже в Вашем изложении и в русском переводе («Северный вестник»)353. Дело мне представляется в таком виде. Бурже талантливый, очень умный и образованный человек. Он так полно знаком с методом естественных наук и так его прочувствовал, как 216 будто хорошо учился на естественном или медицинском факультете. Он не чужой в той области, где берется хозяйничать, — заслуга, которой не знают русские писатели, ни новые, ни старые. Что же касается книжной, ученой психологии, то он ее так же плохо знает, как лучшие из психологов. Знать ее все равно что не знать, так как она не наука, а фикция, почто вроде алхимии, которую пора уже сдать в архив. Поэтому говорить о Бурже как о хорошем или плохом психологе я не стану. Роман интересен. Прочел я его и понял, почему он так занял Вас. Умно, интересно, местами остроумно, отчасти фантастично… Если говорить о его недостатках, то главный из них — это претенциозный поход против материалистического направления354. Подобных походов я, простите, не понимаю. Они никогда ничем не оканчиваются и вносят в область мысли только ненужную путаницу. Против кого поход и зачем? Где враг и в чем его опасная сторона? Прежде всего, материалистическое направление — не школа и не направление в узком газетном смысле; оно не есть нечто случайное, преходящее; оно необходимо и неизбежно и не во власти человека. Все, что живет на земле, материалистично по необходимости. В животных, в дикарях, в московских купцах все высшее, не-животное обусловлено бессознательным инстинктом, все же остальное материалистично в них, и, конечно, не по их воле. Существа высшего порядка, мыслящие люди — материалисты тоже по необходимости. Они ищут истину в материи, ибо искать ее больше им негде, так как видят, слышат и ощущают они одну только материю. По необходимости они могут искать истину только там, где пригодны их микроскопы, зонды, ножи… Воспретить человеку материалистическое направление равносильно запрещению искать истину. Вне материи нет ни опыта, ни знаний, значит, нет и истины. Быть может, дурно, что г. Сикст, как может показаться, сует свой нос в чужую область, имеет дерзость изучать внутреннего человека, исходя из учения о клеточке? Но чем он виноват, что психические явления поразительно похожи на физические, что не разберешь, где начинаются первые и кончаются вторые? Я думаю, что, когда вскрываешь труп, даже у самого заядлого спиритуалиста необходимо явится вопрос; где тут душа? А если знаешь, как велико сходство между телесными и душевными болезнями, и когда знаешь, что те и другие болезни лечатся одними и теми же лекарствами, поневоле захочешь не отделять душу от тела.

217 Что касается «психологических опытов», прививок детям пороков и самой фигуры Сикста, то все это донельзя утрировано.

Спиритуалисты — это не ученое, а почетное звание. Они не нужны как ученые. Во всем же, что они делают и чего добиваются, они такие же материалисты по необходимости, как и сам Сикст. Если, что невозможно, они победят материалистов и сотрут их с лица земли, то этой одной победой они явят себя величайшими материалистами, так как разрушат целый культ, почти религию.

Говорить о вреде и опасности материалистического направления, а тем паче воевать против него, по меньшей мере преждевременно. У нас нет достаточно данных для состава обвинения. Теорий и предположений много, но фактов нет, и вся наша антипатия не идет дальше фантастического жупела. Жупел противен купчихам, а почему? неизвестно. Попы ссылаются на неверие, разврат и проч. Неверия нет. Во что-нибудь да верят, хотя бы и тот же Сикст. Что же касается разврата, то за утонченных развратников, блудников и пьяниц слывут не Сиксты и не Менделеевы, а поэты, аббаты и особы, исправно посещающие посольские церкви.

Одним словом, поход Бурже мне непонятен. Если бы Бурже, идучи в поход, одновременно потрудился указать материалистам на бесплотного бога в небе, и указать так, чтобы его увидели, тогда бы другое дело, я понял бы его экскурсию.

Простите за философию. Еду на почту. Поклон всем Вашим, а Вы будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

 

 

352 Письма, т. 2, с. 354 – 357; Акад., т. 3, № 650.

353 В мае 1889 г. в «Новом времени» (№ 4731, 4736, 4737, 4738) печаталась хвалебная статья Суворина о романе Поля Бурже «Ученик» (1889). Перевод романа — в № 4, 6, 7 и 8 «Северного вестника».

354 Главный тезис Бурже: материализм, атеизм несовместимы с моралью. Спор с Бурже Чехов продолжил и в следующих письмах к Суворину: «Правда, Бурже приделал благополучный конец, но этот банальный конец скоро забывается, и в памяти остаются только Сикст и “опыты”, которые убивают сразу сто зайцев: компрометируют в глазах толпы науку, которая, подобно жене Цезаря, не должна быть подозреваема, и третируют с высоты писательского величия совесть, свободу, любовь, честь, нравственность, вселяя в толпу уверенность, что все это, что сдерживает 218 в ней зверя и отличает ее от собаки и что добыто путем вековой борьбы с природою, легко может быть дискредитировано “опытами”, если не теперь, то в будущем» (27 декабря 1889 г.).

ЧЕХОВ — А. С. СУВОРИНУ
9 марта 1890 г. Москва
355

9 марта.
Сорок мучеников и 10000 жаворонков.

Насчет Сахалина ошибаемся мы оба, но Вы, вероятно, больше, чем я. Еду я совершенно уверенный, что моя поездка не даст ценного вклада ни в литературу, ни в науку: не хватит на это ни знаний, ни времени, ни претензий. Нет у меня планов ни гумбольдтских, ни даже кеннановских356. Я хочу написать хоть 100 – 200 страниц и этим немножко заплатить своей медицине, перед которой я, как Вам известно, свинья. Быть может, я не сумею ничего написать, но все-таки поездка не теряет для меня синего аромата: читая, глядя по сторонам и слушая, я многое узнаю и выучу. Я еще по ездил, но благодаря тем книжкам, которые прочел теперь по необходимости, я узнал многое такое, что следует знать всякому под страхом 40 плетей и чего я имел невежество не знать раньше. К тому же, полагаю, поездка — это непрерывный полугодовой труд, физический и умственный, а для меня это необходимо, так как я хохол и стал уже лениться. Надо себя дрессировать. Пусть поездка моя пустяк, упрямство, блажь, но подумайте и скажите, что я потеряю, если поеду. Время? Деньги? Буду испытывать лишения? Время мое ничего не стоит, денег у меня все равно никогда не бывает, что же касается лишений, то на лошадях я буду ехать 25 – 30 дней, не больше, все же остальное время просижу на палубе парохода или в комнате и буду непрерывно бомбардировать Вас письмами. Пусть поездка не даст мне ровно ничего, но неужели все-таки за всю поездку не случится таких 2 – 3 дней, о которых я всю жизнь буду вспоминать с восторгом или с горечью? И т. д. и т. д. Так-то, государь мой. Все это неубедительно, но ведь и Вы пишете столь же неубедительно. Например, Вы пишете, что Сахалин никому не нужен и ни для кого не интересен. Будто бы это верно? Сахалин может быть ненужным и неинтересным только для того общества, которое не ссылает на него тысячи людей и не тратит на него миллионов. После Австралии в прошлом и Каноны Сахалин — это единственное 219 место, где можно изучать колонизацию из преступников; им заинтересована вся Европа, а нам он не нужен? Не дальше как 25 – 30 лет назад наши же русские люди, исследуя Сахалин, совершали изумительные подвиги, за которые можно боготворить человека357, а нам это не нужно, мы не знаем, что это за люди, и только сидим в четырех стенах и жалуемся, что бог дурно создал человека. Сахалин — это место невыносимых страданий, на какие только бывает способен человек вольный и подневольный. Работавшие около него и на нем решали страшные, ответственные задачи и теперь решают. Жалею, что я не сентиментален, а то я сказал бы, что в места, подобные Сахалину, мы должны ездить на поклонение, как турки ездят в Мекку, а моряки и тюрьмоведы должны глядеть, в частности, на Сахалин, как военные на Севастополь. Из книг, которые я прочел и читаю, видно, что мы сгноили в тюрьмах миллионы людей, сгноили зря, без рассуждение, варварски; мы гоняли людей по холоду в кандалах десятки тысяч верст, заражали сифилисом, развращали, размножали преступников и все это сваливали на тюремных красноносых смотрителей. Теперь вся образованная Европа знает, что виноваты не смотрители, а все мы, но нам до этого дела нет, это неинтересно. Прославленные шестидесятые годы не сделали ничего для больных и заключенных, нарушив таким образом самую главную заповедь христианской цивилизации. В наше время для больных делается кое-что, для заключенных же ничего; тюрьмоведение совершенно не интересует наших юристов. Нет, уверяю Вас, Сахалин нужен и интересен, и нужно пожалеть только, что туда еду я, а не кто-нибудь другой, более смыслящий в деле и более способный возбудить интерес в обществе. Я же лично еду за пустяками.

Что касается моего письма насчет Плещеева, то я писал Вам, что я возбудил в своих молодых друзьях неудовольствие своим бездельем, и в свое оправдание написал Вам, что, невзирая на свое безделье, я сделал все-таки больше моих друзей, которые ровно ничего не делают. Я хоть «Морской сборник» прочел и у Галкина был, а они ничего. Вот и все, кажется358.

У нас грандиозные студенческие беспорядки. Началось с Петровской академии, где начальство запретило водить на казенные квартиры девиц, подозревая в сих последних не одну только проституцию, но и политику. Из Академии перешло в университет, где теперь студиозы, 220 окруженные тяжеловооруженными Гекторами и Ахиллами на конях и с пиками, требуют следующее:

1) Полная автономия университетов.

2) Полная свобода преподавания.

3) Свободный доступ в университеты без различия вероисповедания, национальности, пола и общественного положения.

4) Прием евреев в университеты без всяких ограничений и уравнение их в правах с прочими студентами.

5) Свобода сходок и признание студенческих корпораций.

6) Учреждение университетского и студенческого суда.

7) Уничтожение полицейской функции инспекции.

8) Понижение платы за учение.

Это скопировано мною с прокламации с кое-какими сокращениями. Думаю, что сыр-бор сильнее всего горит в толпе еврейчиков и того пола, который жаждет попасть в университет, будучи подготовлен к нему в 5 раз хуже, чем мужчина, а мужчина подготовлен скверно и учится в университете, за редкими исключениями, гнусно.

Я послал Вам: Крашенинникова, Хвостова и Давыдова, «Русский архив» (79 г. III) и «Чтение в Обществе археологии» (75 г. 1 и 2).

Хвостова и Давыдова благоволите прислать следующую часть, буде есть, а «Русский архив» мне нужен не III том, а V 1879 г. Остальные книги пришлю завтра или послезавтра359.

Гею сочувствую всей душой, но напрасно он так убивается. Сифилис лечится теперь превосходно и излечим — сие несомненно.

С книгами пришлите мой водевиль «Свадьбу»360. Больше ничего. Приезжайте смотреть пьесу Маслова361.

Будьте здоровы и благополучны. В Вашу старость я верю так же охотно, как в четвертое измерение. Во-первых, Вы еще не старик; думаете и работаете Вы за десятерых и способ мышления у Вас далеко не старческий; во-вторых, болезней, кроме мигрени, у Вас никаких нет, и в этом я готов поклясться, а в-третьих, старость плоха только у плохих стариков и тяжела для тяжелых, а Вы хороший и не тяжелый человек. В-четвертых же, разность между молодостью и старостью весьма относительна и условна. А засим позвольте из уважения к Вам броситься в глубокую пропасть и размозжить себе голову.

Ваш А. Чехов.

 

221 Как-то я писал Вам об Островском. Он опять был у меня. Что сказать ему?

Поезжайте в Феодосию! Погода чудная.

 

 

355 Письма, т. 3, с. 19 – 23; Акад., т. 4, № 782.

356 А. Гумбольдт по приглашению русского правительства в 1829 г. обследовал Сибирь с точки зрения геологии и географии. Дж. Кеннан изучал Сибирь в 80-е годы как место ссылки политических заключенных. Книга Дж. Кеннана «Сибирь и ссылка» печаталась в американском журнале, а затем выпущена отдельным изданием и переведена на многие языки.

357 Чехов читал о них в книге Г. И. Невельского «Подвиги русских морских офицеров на крайнем Востоке России. 1849 – 1855» (СПб., 1878), где рассказывается об экспедициях Н. В. Буссе, Н. К. Бошняка и др.

358 В Петербурге Чехов много работал, готовясь к сахалинскому путешествию. 17 февраля 1890 г. Чехов сообщал Суворину: «Плещеев писал мне, что все мои петербургские друзья и знакомые сердятся на меня за то, что я якобы скрывался от них», и около 20 февраля: «… живя в Питере, в один месяц я сделал столько, сколько моим молодым друзьям, которые за что-то на меня сердятся, не сделать в целый год…»

359 Чехов брал у Суворина книги, готовясь к поездке на Сахалин.

360 Рукопись водевиля «Свадьба» Чехов дал А. И. Южину, а тот случайно вложил в книгу, возвращенную Суворину.

361 9 апреля 1890 г. в Малом театре состоялась премьера пьесы А. Н. Маслова (Бежецкого) «Севильский обольститель».

ЧЕХОВ — А. С. СУВОРИНУ
1 апреля 1890 г. Москва
362

1 апрель.

Христос воскрес! Поздравляю Вас, голубчик, и всех Ваших и желаю счастья.

Уезжаю я на Фоминой подоле или несколько позже, смотря по тому, когда вскроется Кама. Скоро начну делать прощальные визиты. Перед отъездом я буду просить у Вас корреспондентского бланка363 и денег. Первый пришлите, пожалуйста, а насчет вторых надо погодить, так как я не знаю, сколько мне понадобится. Я теперь собираю с лица земли принадлежащие мне капиталы, еще не собрал, а когда соберу, видно будет, чего мне недостает.

222 Семья обеспечена до октября — в этом отношении я уже покоен.

Да, Ежов грубоват. Это плебей, весьма мало образованный, но неглупый и порядочный. С каждым годом он пишет все лучше и лучше — это я констатирую. Вы пишете, что его фельетон имел успех. Если это тот, в котором идет речь о попе, то спешу заявить, что я не исправлял его364. По-моему, теперь Ежову как работнику пятак цена, но через 5 – 10 лет, когда он станет постарше, он будет нужным человеком. Главное, он порядочен и не пьяница. Есть другой, Лазарев, — это тоже хороший человек.

Вчера я прочел Ежову письмо Алексея Алексеевича, который пишет, что Вы предлагаете ему, Ежову, аванс в 100 рублей. У Ежова жена больна чахоткой, нужно везти ее на юг, и от аванса он не отказывается, находя его своевременным. Он просит Вас прислать ему 100 рублей и просит также, чтобы контора удерживала в счет аванса не весь гонорар, а только половину. Все это прекрасно, но я прошу позволения вмешаться и выдать ему сей аванс не теперь, а накануне его отъезда. Если позволите, я выдам ему сто рублей, когда он придет ко мне прощаться. Раньше выдавать нельзя, так как он потратит на чепуху и чахоточной жене его придется ехать в III классе.

Теперь об Островском. Ответьте мне что-нибудь. Вы обещали издать рассказы его сестры. Напишите же, когда книга начнет печататься. Вся фамилия Островских томится.

Если у Алексея Алексеевича в самом деле полип, то излечить его насморк так же легко, как выкурить папиросу. Но едва ли у него полип.

Пришлите мне мой водевиль «Свадьбу». Если потеряли, то так тому и быть, отслужим сему водевилю панихиду.

Вчера был у меня один актер, участвующий в пьесе Маслова. Не бранится. Значит, пьеса идет хорошо. Он уверял меня, что «Севильский обольститель» не оригинальная пьеса, а перевод.

Вы браните меня за объективность, называя ее равнодушием к добру и злу, отсутствием идеалов и идей и проч. Вы хотите, чтобы я, изображая конокрадов, говорил бы: кража лошадей ест к зло365. Но ведь это и без меня давно уже известно. Пусть судят их присяжные заседатели, а мое дело показать только, какие они есть. Я пишу: вы 223 имеете дело с конокрадами, так знайте все, что это не нищие, а сытые люди, что это люди культа и что конокрадство есть не просто кража, а страсть. Конечно, было бы приятно сочетать художество с проповедью, но для меня лично это чрезвычайно трудно и почти невозможно по условиям техники. Ведь чтобы изобразить конокрадов в 700 строках, я все время должен говорить и думать в их тоне и чувствовать в их духе, иначе, если я подбавлю субъективности, образы расплывутся и рассказ не будет так компактен, как надлежит быть всем коротеньким рассказам. Когда я пинту, я вполне рассчитываю на читателя, полагая, что недостающие в рассказе субъективные элементы он подбавит сам. Пульте благополучны.

Ваш А. Чехов.

 

 

362 Письма, т. 3, с. 42 – 44; Акад., т. 4, № 797.

363 Бланк газеты «Новое время», датированный 15 апреля 1890 г., был подписан А. Сувориным и М. Федоровым: «Предъявитель сего, Антон Павлович Чехов, отправляется корреспондентом “Нового времени” в разные места России и за границу» (Акад., Соч., т. 14 – 15, с. 67). Чехов выехал из Москвы 21 апреля 1890 г.

364 «Звезды» («Новое время». 1890, № 5050, 21 марта).

365 Речь идет о рассказе Чехова «Воры».

ЧЕХОВ — А. С. СУВОРИНУ
20 мая 1890 г. Томск
366

Томск, 20 май.

Наконец, здравствуйте! Привет Вам от сибирского человека, милый Алексеи Сергеевич! Соскучился я по Вас и по переписке ужасно.

Однако начну сначала. В Тюмени мне сказали, что первый пароход в Томск идет 18-го мая. Пришлось скакать на лошадях. В первые три дня болели все жилы и суставы, потом же привык и никаких болей не чувствовал. Только от неспанья и постоянной возни с багажом, от прыганья и голодовки было кровохарканье, которое портило мне настроение, и без того неважное. В первые дни было сносно, но потом задул холодный ветер, разверзлись хляби небесные, реки затопили луга и дороги. То и дело приходилось менять повозку на лодку. О войне моей с разливом и с грязью Вы прочтете в прилагаемых листках; 224 я там умолчал, что мои большие сапоги оказались узкими и что я по грязи и по воде ходил в валенках и что валенки мои обратились в студень. Дорога так гнусна, что в последние два дня своего вояжа я сделал только 70 верст.

Уезжая, я обещал присылать Вам путевые заметки, начиная, с Томска, ибо путь между Тюменью и Томском давно уже описан и эксплоатировался тысячу раз. Но Вы в Вашей телеграмме изъявили желание иметь от меня сибирские впечатления возможно скорее и даже, сударь, имели жестокость попрекнуть меня в слабой памяти, т. е. в том, как будто я забыл о Вас. Дорогою писать было положительно невозможно; я вел короткий дневник карандашом и могу предложить Вам теперь только то, что в этом дневнике записано. Чтобы не писать очень длинно и не запутаться, я все свои записанные впечатления разделил на главы. Посылаю Вам шесть глав367. Написаны они лично для Вас. Писал я только для Вас и потому не боялся быть в своих заметках слишком субъективным и не боялся, что в них больше чеховских чувств и мыслей, чем Сибири. Если какие строки найдете интересными и достойными печати, то передайте их благодетельной гласности, подписав мою фамилию и печатая их тоже отдельными главками, через час по столовой ложке. Общее название можно дать «Из Сибири», потом «Из Забайкалья», потом «С Амура»368 и т. д.

Новую порцию Вы получите из Иркутска, куда я еду завтра и куда буду ехать не меньше 10 дней — дорога плоха. Вышлю опять несколько глав и буду высылать, независимо от того, будете Вы печатать или нет. Читайте, а когда надоест, то телеграфируйте мне: «Уймись!»

Всю дорогу я голодал, как собака. Набивал себе брюхо хлебом, чтобы не мечтать о тюрбо, спарже и проч. Даже о гречневой кате мечтал. По целым часам мечтал.

В Тюмени я купил себе на дорогу колбасы, но что за колбаса! Когда берешь кусок в рот, то во рту такой запах, как будто вошел в конюшню в тот самый момент, когда кучера снимают портянки; когда же начинаешь жевать, то такое чувство, как будто вцепился зубами в собачий хвост, опачканный в деготь. Тьфу! Поел раза два и бросил.

Получил от Вас одну телеграмму и письмо, в котором Вы пишете, что хотите издавать энциклопедический словарь369. Не знаю почему, но весть об этом словаре меня очень порадовала. Издавайте, голубчик! Если я гожусь 225 в работники, то отдаю Вам ноябрь и декабрь; буду жить эти месяцы в Питере. От утра до ночи буду сидеть.

Свои путевые заметки писал я начисто в Томске при сквернейшей номерной обстановке, но со старанием и не без желания угодить Вам. Думаю, ему скучновато в Феодосии и жарко, пусть почитает о холоде. Заметки эти идут к Вам вместо письма, которое складывалось у меня в голове в продолжение всего пути. За это Вы высылайте мне на Сахалин все Ваши критические фельетоны, кроме первых двух, которые я читал; распорядитесь также, чтобы мне высылали туда же «Народоведение» Пошеля, кроме первых двух выпусков, которые я уже имею370.

Почта на Сахалин идет и морем, и через Сибирь; значит, если мне будут писать, я буду часто получать корреспонденцию. Не потеряйте мой адрес: о. Сахалин, Александровский пост.

Ах, какие расходы! Гевалт! Благодаря разливу я везде платил возницам почти вдвое, а иногда втрое, ибо работа каторжная, адская. Чемодан мой, милейший сундучок оказался неудобным в дороге: занимает много места, толкает в бок, гремит, а главное — грозит разбиться. «Не берите с собой в дальнюю дорогу сундуки!» — говорили мне добрые люди, но этот совет припомнился мне только на полдороге. Что ж? Оставляю свой чемодан в Томске на поселении, а вместо него купил себе какую-то кожаную стерву, которая имеет то удобство, что распластывается на дне тарантаса, как угодно. Заплатил 16 рублей. Далее… На перекладных скакать до Амура — это пытка. Разобьешь и себя, и весь свой багаж. Посоветовали купить повозку. Купил сегодня за 130 рублей. Если не удастся продать ее в Сретенске, где кончается мой лошадиный путь, то я останусь на бобах и взвою. Сегодня обедал с редактором «Сибирского вестника» Картамышевым. Местный Ноздрев, широкая натура… Пропил 6 рублев.</