4 От составителей
Предлагаемый вниманию читателей сборник посвящен восьмидесятипятилетнему юбилею со дня рождения выдающегося деятеля советского театра Николая Павловича Охлопкова.
Книга открывается вступительной статьей, за которой следует основная теоретическая работа Н. П. Охлопкова «Об условности», где говорится о самых важных для него творческих поисках и проблемах в развитии сценического искусства.
Центральный раздел сборника составляют воспоминания режиссеров, драматургов, актеров, критиков, сотрудников, работавших с Н. П. Охлопковым, о его жизни и творчестве.
Раздел «Спектакли» рассказывает о вошедших в историю советской сцены наиболее известных постановках Н. П. Охлопкова, осуществленных им в Театре имени Вл. Маяковского — «Молодая гвардия», «Гроза», «Гамлет», «Иркутская история», «Медея».
В приложениях публикуются статьи о поисках этого мастера режиссуры в области театральной архитектуры и о его работе над музыкальным оформлением спектаклей, о детских и юношеских годах Н. П. Охлопкова в Иркутске и другие материалы.
Составители выражают признательность авторскому коллективу этого издания, а также библиографическому кабинету библиотеки ВТО, Кабинету актерского и режиссерского мастерства, музеям Театра имени Вл. Маяковского, имени А. А. Бахрушина, ГАБТа, Театра жмени Евг. Вахтангова, которые любезно предоставили необходимые материалы.
Е. И. Зотова, Т. А. Лукина
5 Н. Абалкин
ДОРОГА ЦВЕТОВ
Самое удивительное в личности и творчестве Николая Охлопкова, во всей его бурно кипучей жизни — юношеская радостность мировосприятия, пробужденная в нем духоподъемной музыкой героического времени, мощным социальным оптимизмом новой эпохи, возникшей в истории человечества. Начало ее возвестил миру 1917 год.
И разве не знаменательно, что в тот же революционный год было положено начало и полувековой жизни в искусстве романтически настроенного ровесника великой революции — выдающегося театрального деятеля нашего советского времени. В легендарном семнадцатом году восторженным семнадцатилетним юношей пришел Охлопков в театр. Нет, не пришел, а стремительно ворвался в него с неудержимой силой вдохновенного молодого порыва. О нем нельзя было не сказать тогда: — Смотрите, он же горит театром…
Такая радостность, звонкость жизнеутверждающего пафоса охлопковского мировосприятия сказывалась во всем, чем он жил, чему отдавал всего себя.
Как талантливо любил он жизнь! Любил ее молодо, красиво, самозабвенно, по-мальчишески азартно.
Поэтическая натура Охлопкова невольно вызывает и поэтические сравнения.
Он, решимся сказать, любил жизнь подобно нежному и страстному Ромео, для которого весь смысл бытия, все надежды и мечтания, вся будущность воплощались в облике юной Джульетты. Он любил жизнь, как веселый, задиристый и неунывающий острослов, искуснейший бургундский мастер Кола Брюньон. Он славил ее, как мудрый доктор Фауст, что выстрадал «конечный вывод мудрости людской»:
«Лишь тот достоин жизни и свободы,
Кто каждый день за них идет на бой!»
И он же в своей влюбленности в революционную действительность преданно и уважительно равнялся на Маяковского — признанного властителя своих юношеских дум и стремлений. «Спасибо ему за то, что, не зная меня, не подозревая совсем о моем существовании, он выпрямил мою юную душу и направил на борьбу за новое искусство».
Поэтически мужественная радостность мироощущения и сберегла неувядаемую молодость таланта Николая Охлопкова.
6 Годы нисколько ни старили его. Молодым переступил он впервые порог искусства и молодым оставался в нем до конца — до последнего поставленного им спектакля, до последней проведенной им репетиции.
Достойно и гордо представлял Охлопков то молодое поколение, которое было вызвано революцией к творчеству новой жизни, к активнейшей жизнедеятельности. «Это замечательное поколение! — утверждал он. — Мы слышали выстрел “Авроры”, возвестившей всему миру, что начало жить новое государство, государство рабочих и крестьян, когда нам было по семнадцать, шестнадцать лет.
Александр Блок призывал: слушайте музыку Революции! И мы впитывали в себя музыку тех великих дней, которой внимали наши души. Мы словно были подхвачены чем-то необычайным, звучащим как лучшая симфония гениального композитора.
Нас жизнь научила сразу различать, где левая, где правая сторона. Она сразу показала нам, куда и с кем идти. Мы вышли на улицы, собирались на митингах, перевязывали раны солдат, брали ружья и шли в бой. И вот с тех пор — как святая святых, как чудо из чудес — мы храним в нашей памяти, в наших сердцах эти годы: как обогащали они нас все новыми и новыми звучаниями той грандиозной симфонии, имя которой жизнь! Ведь мы слышали голос Ленина! Мы слышали и голос поэта-трибуна Маяковского!
Но разве это только наша молодость? Это молодость самой жизни, которая не стареет, у нее ровное дыхание, замечательно бьется ее пульс, и она идет крупным шагом вперед. И мы только смотрим, как бы не отстать от этой жизни, потому что уж очень сильно, крупно и смело идет она вперед… Я начал с моего поколения, ему я благодарен, бесконечно благодарен. Мы, вступившие в сознательную жизнь в 1917 году, были воспитаны партией, были научены партией служить народу. Я один из тех солдат, которые превыше всего считают для себя служение народу».
Так говорил о молодости революции, о молодости рожденного ею поколения немолодой уже по возрасту Николай Охлопков — ему исполнилось тогда шестьдесят лет. На праздничном вечере маститый юбиляр не подводил итогов, а смотрел, как всегда, вперед. И, обращаясь к зрительному залу, подобно клятве, произнес заключительные слова:
«Я обещаю искать в своем творчестве дальше. Этому научили меня эпоха, время, мои учителя. Я обещаю вам быть в своем искусстве юным, быть смелым, не уставая продолжать свои искания».
Через год после этого обещания последовала «Медея» — талантливейший сценический опыт современного обращения к античной трагедии.
Трагедия Еврипида была поставлена Охлопковым через сорок лет после его режиссерского дебюта в Иркутске: массового действа «Борьба Труда и Капитала». Эти четыре десятилетия не стали водоразделом, отделявшим одну постановку от другой. «Спроси 7 меня, — предложил он, — сколько лет я думал над постановкой “Медеи”? Мне кажется, я вправе ответить: с 1921 года, хотя “Медея” и не снилась мне тогда…»
О чем говорит столь неожиданное признание?.. О цельности одухотворенного, беспокойного, вечно ищущего таланта.
Итак, 1921 год…
Широко распахнув простреленные пулями двери иркутского губкома партии, входил Николай Охлопков в новую жизнь, а значит, в жизнь искусства. Темпераментный юноша в солдатских обмотках, в желтой кофте (под Маяковского!) заявил там о горячем своем желании поставить в день 1 Мая массовое действо на Тихвинской площади.
Секретарь губкома немало удивился, что с таким серьезным я ответственным предложением обратился к нему возбужденный юноша, который не имел за своими плечами ни единого дня режиссерского стажа. Но из губкома юноша выходил с внушительным мандатом: «Предъявитель сего, тов. Охлопков Николай Павлович, есть действительно главный режиссер массового действа в праздновании 1 Мая. Всем организациям, учреждениям, должностным лицам предлагается оказывать тов. Охлопкову всякое содействие по выполнению возложенного на него задания, причем все требования, касающиеся устройства массового действа в празднике, должны выполняться вне очереди и в боевом порядке».
Хорошо зная Охлопкова, легко представить себе, как с таким мандатом носился будущий режиссер на выданном ему мотоцикле по улицам Иркутска, поднимая на участие в задуманном им представлении тысячи людей: рабочие коллективы, актеров, молодежь, воинские части местного гарнизона…
Такие массовые представления на площадях и улицах, возникавшие тогда всюду — от берегов Невы до берегов Ангары, Луначарский определил как главное художественное порождение революции. Произнося эти слова, мог ли думать тогда нарком, какое близкое участие придется ему со временем принимать в судьбе режиссера, начавшего свою жизнь в искусстве с массового действа «Борьба Труда и Капитала»?
О столь необычном дебюте Николая Охлопкова иркутская газета «Власть труда» писала в те дни: «… В первом действии был изображен каторжный труд, от которого рабочие изнывали, а все их рабские протесты и попытки освободиться заканчивались под влиянием духовенства в пользу капитала. Во втором действии эти выступления становятся уже все смелее и настойчивее. Влияние духовенства оказывается уже безуспешным. На сцену выступают коронованные представители капитала. Начинается упорная борьба, в которой после нескольких неудач полная победа остается за рабочими. Действие заканчивается появлением на сцене многочисленных знамен собравшихся на площади организаций и атакой построенных там войск. Артисты, изображающие 8 одержавший победу, ликующий пролетариат, садятся на автомобили и разъезжают по площади, приветствуемые десятками тысяч народа».
На всю жизнь запомнилась Охлопкову его первая премьера, сплотившая воедино тысячи ее участников и тысячи ее зрителей, ставшая и днем рождения первого советского режиссера, которому суждено будет со временем оказаться в авангарде нашей режиссуры, прославленной именами Станиславского и Немировича-Данченко, Вахтангова и Мейерхольда, пришедшими в театр еще до революции…
О давней той премьере вспоминал Николай Павлович в марте 1963 года в одном из последних своих публичных выступлений — на встрече с режиссерами в Центральном Доме актера Всероссийского театрального общества. Он рассказывал тогда:
«… Там было много такого, к чему я могу сейчас относиться только с юмором, но в целом это было то, что мы теперь называем революционным пафосом. Пафосом революции.
1 Мая 1921 года был холод, даже метель — это Сибирь, а все участники на голое тело надели легкую одежду. Но мы не мерзли. После массового действа мы разъезжали по улицам, пели песни. Целый день мы веселились и веселили других, домой приехали охрипшие. Мамы наши спросили: “Ну как, милые сыночки?” — а мы уже ничего не можем ответить. Хрипим. Но это я забежал вперед…
Атаман Семенов со своими страшными головорезами еще был где-то недалеко, его агенты расклеивали по Иркутску воззвания, обращения и предупреждения — семеновцы угрожали, что вырежут семьи всех участников массового действа. Это было гораздо серьезнее, чем самая неодобрительная критика. Но мы сказали: “Все равно будем участвовать!”
И вот в определенный час началось массовое действо. И вдруг ударили большие колокола собора. Ничего не стало слышно. Я попросил одного командира кавалерийской части: “Мешает нам…” — “Сейчас будет сделано!”
Проскакал по площади какой-то кавалерист, и через минуту колокол перестал звонить… Что он там сделал: говорил, попросил или действовал каким-то другим путем, но колокол перестал звонить, и мы спокойно начали представление.
Я был очень доволен, что зрители не только смотрели, но сами участвовали. Они понимали, что это игра, но они понимали и то, что эта игра шла на острие ножа».
Представление на острие ножа!..
— Не каждый режиссер мог сказать так о своем первом юношеском опыте. У Николая Охлопкова проявилось в те дни не только режиссерское бесстрашие. В том смелом театральном начинании угадывался им, как он признавался впоследствии, «какой-то большой акт» — угадывалась его будущность, осененная красным знаменем революции, которое через десятилетия гордо взметнется в поставленной им «Молодой гвардии»…
9 Прошел год с памятного дня многотысячного массового действа. К следующему первомайскому празднику был приурочен новый, столь же непривычный и дерзостный дебют. Только на этот раз уже не на площади, а на сцене: в иркутском Молодом театре Охлопков