6 «ИТАК, ИТОГ?..»
(О творчестве Вадима Шершеневича)

Вадим Шершеневич вспоминал:

«… В девятнадцатом или двадцатом году я добился того, что, прочитав Брюсову одно из стихотворений, печатавшихся в “Лошадь как лошадь”, я увидел, как лицо учителя просияло, он заставил меня перечесть это стихотворение (“Есть страшный миг…”) еще раз и еще. Потом крепко пожал мне руку и сказал:

— По-настоящему хорошо! Завидно, что не я написал!

И, уже улыбаясь, добавил:

— Может, поменяемся? Отдайте мне это, а я вам в обмен дам пяток моих новых?»1*

Наверное, стоит привести текст стихотворения, чтобы читатель сразу мог ознакомиться с предметом несостоявшегося обмена. Вот он.

Есть страшный миг, когда, окончив ласку,
Любовник вдруг измяк и валится ничком…
И только сердце бьется (колокол на Пасху)
Да усталь ниже глаз синит карандашом.

И складки сбитых простынь смотрят слишком грубо
(Морщины лба всезнающего мудреца)…
Напрасно женщина еще шевелит губы
(Заплаты красные измятого лица)!

7 Как спичку на ветру, ее прикрыв рукою,
Она любовника вблизи грудей хранит,
Но, как поэт над конченной, удавшейся строкою,
Он знает только стыд,
Счастливый краткий стыд!

Ах! Этот жуткий миг придуман Богом Гневным;
Его он пережил воскресною порой,
Когда, насквозь вспотев, хотенья2* шестидневном,
Он землю томную увидел под собой.

 

* * *

Наконец-то опубликованные в полном объеме, воспоминания Вадима Шершеневича «Великолепный очевидец» вызывают двойственное чувство: радуя отдельными — как бы тактическими — удачами, в целом скорее удручают. И дело не в футуристической «новоречи», на которую то и дело срывается мемуарист. Эти не слишком доброкачественные языковые новообразования оказываются лишь дополнительной помехой. Главная же то ли беда, то ли вина «Очевидца» заключается в том, что он вознамерился написать воспоминания, каковые могли бы быть тотчас и опубликованы. Желание, вообще-то говоря, самое нормальное. Тем более и «прецедент» уже имелся: «Полутораглазый стрелец» Бенедикта Лившица, увидевший свет в 1933 году в Ленинграде3*. Но вот условия для реализации этого желания оказались крайне неподходящими — середина 30-х годов. И если, положим, Георгий Иванов примерно в это же время, но в Париже, мог себе позволить вспоминать все, что было (и даже то, чего не было, — по мнению его многочисленных литературных 8 оппонентов)4*, то Вадиму Шершеневичу пришлось пойти на большие жертвы: с одной стороны, основательно проредить свою память, а с другой — многое из уцелевшего перетолковать «в духе времени». И нет чтобы по старой футуристической привычке сбрасывать кого-нибудь с палубы «парохода современности», — напротив, порой кажется, что поэт, подобно Одиссею, самого себя норовит привязать покрепче к мачте этого «парохода». Причем — в отличие от античного героя — делает это самостоятельно, не прося помощи у своих не слишком-то и надежных попутчиков.

Надо отдать «Великолепному очевидцу» должное: с отменным мастерством он «юлит и изворачивается», чтобы «не подставить» никого из живых и неэмигрировавших. Но тем огорчительней, положим, его выпад против «Циников» А. Мариенгофа, увидевших свет в 1928 году за пределами СССР5*. И хотя мотивы здесь, очевидно, сугубо личные (Шершеневич вполне мог прочесть роман Мариенгофа как слегка иначе декорированную историю своего «романа» с актрисой Юлией Дижур), — это вряд ли является «смягчающим обстоятельством». А что касается некоторых «общих» рассуждений «Очевидца», то они иногда отдают «социологией», и, надо заметить, ничуть не менее вульгарной, нежели та, при помощи которой в начале 20-х годов «Вриче и Рогачевские»6* громили имажинизм.

Остается добавить, что жертвы, принесенные Шершеневичем, оказались напрасны, — воспоминания его увидели свет лишь в 1990 году.

9 Но речь у нас пойдет, однако, не о Шершеневиче-мемуаристе, не о Шершеневиче-режиссере и театральном критике и, наконец, даже не о Шершеневиче-переводчике, а переводил он много и многих: от Шекспира до Маринетти.

Речь о Вадиме Шершеневиче-поэте. А как поэт он современному читателю известен менее всего. Регулярное воспроизведение в различных хрестоматиях двух-трех отнюдь не лучших стихотворений поэта, ряд журнальных публикаций в «период перестройки» и изданная тиражом 1000 экземпляров книга избранных стихотворений и поэм В. Шершеневича «Ангел катастроф»7* вряд ли изменяют положение. При этом любопытно, что главная причина нынешней неизвестности («незаконно репрессирован» и т. д.) у Шершеневича отсутствует. Как это ни удивительно, но никаким особым «репрессиям» Вадим Шершеневич в 30-е годы не подвергся и «вполне благополучно» умер в 1942 году от туберкулеза, находясь в далеком Барнауле в эвакуации. А не в ссылке, как, положим, соратник Шершеневича по эго-футуризму петроградский поэт Константин Олимпов.

Одна из важнейших причин неизвестности Шершеневича-поэта — его близость в начале 20-х годов к Есенину. И коль скоро Есенину посмертно были «назначены» иные друзья, а биография его не раз перекраивалась, то В. Шершеневич, подобно А. Мариенгофу, А. Кусикову и Р. Ивневу, почти автоматически выпал из «Краткого курса истории советской поэзии». Вторая, не менее основательная, причина заключается в особенностях поэзии Вадима Шершеневича — лидера отечественного имажинизма. Но об этом немного позже.

10 Следует отдать должное западной славистике. С конца 60-х годов на Западе сохраняется устойчивый интерес к Шершеневичу. Мы говорим в первую очередь о монографии, посвященной творчеству поэта (Lawtan A. Vadim Shershenevich: From futurism to imaginism)8*, капитальных исследованиях Владимира Маркова9* и небольшой по объему, но весьма толковой работе Gordon’а Mc Vay’а10*.

Интерес к творчеству Шершеневича (и русского имажинизма в целом) проявляли и отдельные поэты, такие, как Борис Божнев, с 1919 года живший во Франции и только сейчас понемногу «возвращающийся» на Родину11*. Едва ли обошла вниманием Вадима Шершеневича и модная в 80-е годы школа московских «метаметафористов». Тем более что, по позднейшему признанию А. Мариенгофа, русский имажинизм точнее было бы назвать «метафоризмом». Имя Шершеневича было известно и в ленинградских «неофициальных» литературных кругах 70-х годов. Автору этих строк посчастливилось близко знать прекрасного поэта и переводчика Владимира Михайловича Матиевского (1952 – 1985), при жизни не увидевшего в печати ни одной своей строки12*. Помню, как однажды я позволил себе «усомниться в Шершеневиче». И тогда В. Матиевский, ни слова не говоря «в защиту», прочел (разумеется, наизусть):

11 Мы живем с белокосой модисткой тоской
На лице ее мелкие прыщики грусти
Мы милуемся с нею день-деньской
Пока полночь луной
Не запустит13*

Мне ничего не оставалось, как «взять свои слова обратно».

Вадим Габриэлевич Шершеневич родился в 1893 году в Казани. Отец поэта — известный ученый-правовед, депутат I Государственной Думы от партии кадетов Г. Ф. Шершеневич, мать — оперная артистка Е. Л. Львова, сценический псевдоним — ЛьвоваШер-шеневич. В Москве Вадим Шершеневич закончил привилегированную Поливановскую частную гимназию, где с ним «рядом на парте просидел все гимназические годы гроссмейстер, чемпион шахматного мира Александр Александрович Алехин»14*. А затем… возникает странная разноголосица, источником которой является сам Шершеневич. В воспоминаниях он пишет: «Ряд вечеров, проведенных у Вельского (гимназический учитель Шершеневича, переводчик “Калевалы”. — В. Б.) в его квартире на Спиридоновке, ряд интересных бесед окончательно убили во мне желание идти на математический факультет и привели к тому, что, кончив гимназию, я стал филологом, чтоб потом (совершенно напрасно) окончить еще и юридический факультет»15*.

Между тем несколькими годами ранее он писал о себе: «кончил филологический и математический факультеты». А в письме к И. Ф. Масанову, автору известного «Словаря псевдонимов…», помимо Московского 12 университета, Шершеневич называет еще и Мюнхенский16*.

Может быть, что-то объяснят слова журналиста Н. Д. Оттена, хорошо знавшего Шершеневича, правда уже в 30 – 40-е годы: «Вопрос о том, что было главным в характере такого значительного и сложного человека, как Вадим, не только не прост, но и требует серьезных размышлений. Хочу лишь сказать, что, будучи человеком отлично воспитанным, светским, привыкшим к общению в самых разных слоях и интеллектуальных уровнях, Вадим был человеком закрытым и прекрасно владел способностью сказать много, не сказав по существу ничего. Он был блестящим собеседником, в душу которого не стоило пытаться проникнуть, пока он сам ее не откроет…»17*.

Так или иначе, но без сомнения остается следующее: статьи и стихи В. Шершеневича 20-х годов, пожалуй, более, чем у кого-либо из его современников, исполнены различного рода «математических аналогий», что непрямо, но говорит в пользу математического образования. Превосходное знание литературы и языков (английский, французский, немецкий, итальянский и др.) указывает на основательную филологическую подготовку. Что же касается ораторских способностей и полемического таланта (о которых пишут все, знавшие поэта), а также умной осторожности Шершеневича-мемуариста 30-х годов («58-я статья»!), то они косвенно свидетельствуют в пользу юридического факультета.

Первыми своими поэтическими сборниками В. Шершеневич числил эго-футуристические «Экстравагантные флаконы» и «Романтическую пудру» (оба 13 1913 года)18*. Однако это не совсем так. До этого увидели свет две книжки Шершеневича: «Весенние проталинки» (1911) и «Carmina» (1913); вторая — на веленевой бумаге, с «изящными» иллюстрациями в духе «преодолеваемого Бердслея». В этих сборниках (главным образом во втором) юный поэт обнаружил хорошую осведомленность в поэтических достижениях старших современников, как символистов (Блок, Бальмонт, Брюсов), так и идущих им на смену акмеистов (Кузмин, Гумилев), — и горячее желание найти «свое». Этим все, пожалуй, и ограничилось. Сборник «Carmina» получил неожиданно высокую оценку в рецензии такого проницательного критика, как Н. Гумилев: «Прекрасное впечатление производит книга Вадима Шершеневича. Выработанный стих… непритязательный, но выверенный стиль, интересные построения заставляют радоваться его стихам. Он умеет повернуть строфу, не попадая под ее власть. Изысканные рифмы у него не перевешивают строки»19*. Но согласимся, что рецензент был поставлен в затруднительное положение, обнаружа в рецензируемом сборнике следующее стихотворение:

 

ПОСВЯЩЕНИЕ Н. ГУМИЛЕВУ

О, как дерзаю я, смущенный,
Вам посвятить обломки строф,
Небрежный труд, но освещенный
Созвездьем букв «a Goumileff».

С распущенными парусами
Перевезли в своей ладье
Вы под чужими небесами
Великолепного Готье…

14 В теплицах же моих не снимут
С растений иноземных плод:
Их погубил не русский климат,
А неумелый садовод.

Скорее всего, прямодушный Гумилев не ощутил едва заметный привкус дегтя в этом на первый взгляд весьма медоточивом посвящении: «великолепным»-то назван Теофиль Готье! А Николаю Гумилеву отведена достаточно скромная роль добросовестного «перевозчика». Подтверждение тому — довольно резкие высказывания В. Шершеневича о поэзии Гумилева в дальнейшем. Правда, тон их меняется после расстрела Н. Гумилева (1921). И в статье для берлинской газеты «Накануне» (начало 1924 года) Шершеневич пишет: «За годы революции русская поэзия понесла много потерь. Нет Блока, нет лучшего мастера наших дней Н. Гумилева, этого прекрасного Ромео 20-го века»20*. Нельзя не отметить и следующее. В одном из лучших, поздних стихотворений Гумилева «Сумасшедший трамвай», где мэтр акмеизма нарушает абсолютно все каноны своей школы, — ощутима печать «взвихренной» имажинистской поэтики…

Возвращаясь к сборнику «Carmina», обнаружим, что «дерзит» в этой книге юный Шершеневич и А. Блоку (см. стихотворение «Властелину» и примечания к нему). Да и в самом названии сборника заключен определенный «подвох». Сладкозвучная «Carmina» — не есть ли она на самом деле лишь начало латинского выражения «Carmina nullo canam», что означает: «Стихов слагать не буду»?

Критик В. Львов-Рогачевский назвал стихи первых двух сборников Шершеневича «пародиями», — в уничижительном значении этого слова, как бы «жалкими 15 пародиями на…». Впрочем, даже если в этом и есть доля истины, то за юностью лет (а маститые исследователи, как правило, забывают, что «их авторы» зачастую годятся им в сыновья, если не прямо во внуки) грех этот не столь велик. А Вадиму Шершеневичу в 1913 году исполнилось 20. Что же до произнесенного Львовым-Рогачевским «бранного» слова, то как раз в этом году, коварно изменив блоковской «Прекрасной Даме» с «Дамой Новой» (стихотворение «Solo») и встав под фильдекосовое знамя эго-футуризма, Вадим Шершеневич пишет мастерскую ерническую пародию на традиционно «высокий» мотив «кинжала» (стихотворение «Русскому языку»). А пародийность, осознанная, но не всегда очевидная (особенно — для современного читателя), и, увы, не всегда удачная, — становится важной составляющей поэтики Шершеневича. Да и эго-футуризма в целом. Абсолютно верно почувствовал это в свое время Н. Гумилев, писавший о будущем «Короле поэтов», а пока вожде нового направления Игоре Северянине: «… за всеми “новаторскими” мнениями Игоря Северянина слышен твердый голос Козьмы Пруткова, но … для людей газеты Козьма Прутков нисколько не комичен…»21*. (Гумилев резко делит «читающую публику» на «людей газеты» и «людей книги».) Сказанное о Северянине во многом верным остается применительно и к Вадиму Шершеневичу — эго-футуристу.

В отличие от подчеркнуто серьезного (особняком стоит А. Белый — автор гениального «Петербурга») символизма и крайне редко позволявшего себе ироничную усмешку (вопреки своему же призыву «следовать традиции Рабле») акмеизма, русский футуризм в обеих своих — «кубо» и «эго» — ипостасях занимался реабилитацией категории комического в «серьезной» 16 поэзии. Другое дело, что юмор этот был достаточно своеобразен и не только соединялся с глумлением над «благонамеренным» читателем, но зачастую эпатажем этим и ограничивался.

Можно сказать, что пушкинский ироничный же «завет» — «поэзия должна быть глуповата» — эго-футурист Шершеневич исполнял ревностно и всерьез. Читая стихи Шершеневича этого периода (1913 – 1915 гг., да и позже), всегда следует ожидать подвоха: а вдруг это сказано-написано только «ради смеха», именно затем, чтобы ты, читая, подумал: «Ну и идиот же этот Шершеневич!» — к вящему удовольствию последнего.

Впрочем, своеобразного совершенства в этой области достигли, пожалуй, не футуристы, но такие петербургские поэты, как член «Цеха поэтов» Сергей Нельдихен22* («поэт-дурак», как представлял его публике Гумилев, Нельдихена любивший), Александр Тиняков23* и — позднее — члены ОБЭРИУ.

Один из многочисленных псевдонимов Шершеневича той поры, «Георгий Гаер» (иногда «Г. Гаер»), весьма «говорящ». И уж не с этого ли «англизированного» «гаера» Есенин впоследствии калькировал своего знаменитого «хулигана»? Обратим внимание и на литературную группировку петроградских поэтов начала 20-х годов, именовавшую себя «Аббатство гаеров». Входил в нее, между прочим, и юный Константин Ваганов24*. Не удержимся, чтобы не припомнить 18 слова Константина Леонтьева: «… наша серебряная утварь, наши иконы, наши мозаики, создание нашего Византизма, суть до сих пор почти единственное спасение нашего эстетического самолюбия на выставках, с которых пришлось бы нам без этого Византизма бежать, закрывши лицо руками»25*. Безусловно, Леонтьев прав. Но не забудем, что речь-то у него идет о «выставках», то есть своеобразном «внешнем рынке». Что же до «рынка внутреннего», то на этой «выставке» в ходу иные «картины». И «Василий Федоров» «хорошо идет» лишь при условии, что он «из Парижа и Лондона».

Кстати, еще о псевдонимах. И. Масанову Шершеневич сообщал следующее: «Мои главные псевдонимы. Венич (“Голос Москвы”) и В. Гальский (“Утро России” и “Раннее утро”) — корреспонденции с фронта во время войны. Дормидонт Буян и Георгий Гаер — литературные по всем альманахам и журналам футуристического периода. Пингвин и Аббат-Фанферлюш — по театральным журналам (“Театральная Москва”, “Зрелища”, “Киногазета” и др.). Случайно — Векша, В. Ш., Хрисанф (совместно с Львом Заком) и М. Россиянский (с ним же) — по “Мезонину поэзии…”»26*. В «Великолепном очевидце», однако, о Льве Заке пишется несколько иное: «Это он был Хрисанф…» И чуть дальше: «… [он] боролся под фамилией Михаила Россиянского с беспредметностью неологизмов Крученых»27*.

С начала 10-х годов у В. Шершеневича складываются дружеские отношения со сводным братом известного философа С. Франка, талантливым художником, поэтом и филологом-любителем Львом Васильевичем 19 Заком28*, вскоре эмигрировавшим. В 1913 году в недрах созданного ими сообща крохотного издательства «Мезонин поэзии», в приватных беседах Льва Зака и Вадима Шершеневича и в их «открытых письмах» друг другу (см. «Перчатка кубо-футуристам» М. Россиянского и «Открытое письмо М. М. Россиянскому» Шершеневича) вызревает, еще как бы внутриутробно, теория отечественного имажинизма, к которой В. Шершеневич обратится несколько лет спустя.

В это же время Шершеневич переводит и активно пропагандирует в России творчество вождя итальянских будетлян Ф. Т. Маринетти29*, а во время пребывания последнего в Москве состоит при нем в качестве гида-переводчика, пишет статьи о футуризме30*.

В период непродолжительного сближения «Гилей» (группа кубо-футуристов: братья Бурлюки, Маяковский, Крученых, Лившиц, Хлебников) с эго-футуристами у Шершеневича завязываются личные отношения с Маяковским. Заметим, что поэтика «раннего» (до 1917) Маяковского решительным образом повлияла на практику «левого крыла» (Шершеневич, Мариенгоф) имажинизма, что бы ни говорил об этом сам имажинизм в лице своих представителей. Впрочем, ничего зазорного в этом влиянии нет. И говорим о нем не в упрек, но скорей в похвалу. Вместе с тем, сопрягая эти имена (Маяковский и Шершеневич), корректней было бы, наверное, говорить и о каком-то, конечно «неравнообъемном», но — взаимовлиянии.

В это время (начало 1914) Вадим Шершеневич, 20 очевидно (сам он это отрицал), редактирует второе издание футуристического сборника «Дохлая луна», что приводит его к острому конфликту с Б. Лившицем и осложняет дальнейшие отношения с кубо-футуристами. Добавим, что конфликт этот освещен Лившицем в книге «Полутораглазый стрелец», на наш взгляд, не слишком объективно (см. прим. к с. 102).

Можно было бы вменить Вадиму Шершеневичу некое «шляхетски-ветреное» непостоянство. Действительно, за 1913 – 1914 гг. он побывал в стане символистов, слегка пококетничал с акмеизмом и затем — в качестве эго-футуриста — пошел на альянс с «Гилеей». Но не будем столь строги к двадцатилетнему … юноше? молодому человеку? — талантливому, самолюбивому, самоуверенному, но себя явно еще не нашедшему.

Между тем наступило лето 1914 года. За годы войны «вольноопределяющийся Вадим Шершеневич» выпустил несколько книг: сборник стихотворений «Автомобилья поступь», сборник статей о футуризме «Зеленая улица» и поэму (в духе времени и модной «теории монодрамы» именуемую «монологической драмой») «Быстрь». Поэма, или, как гласил подзаголовок, «трагедия великолепного отчаяния», «Вечный жид», написанная в 1916 году, увидела свет уже после революции31*.

1917 год позволил Вадиму Шершеневичу (и не одному ему; ограничив себя рамками имажинизма, назовем еще Есенина и Мариенгофа) снять погоны вольноопределяющегося. Отметим в связи с этим один любопытный факт. На полях «империалистической 21 бойни» не погиб ни один не то чтобы крупный, но даже «средний» русский писатель (в то время как, положим, французская и английская литературы понесли серьезные потери). И остается недоумевать: то ли «администрация» проявляла трогательную заботу о «культурных кадрах», то ли сами литераторы умели и отчизне послужить, и «дар напрасный» сохранить. Тут следует, наверное, учесть и ту роковую роль, которую сыграл родившийся в нейтральной, цветущей Швейцарии подлый лозунг пожелания «поражения своему правительству», адресованный, правда, в первую очередь пролетариату, «у которого нет родины». Слегка забегая вперед, заметим: службу в Красной Армии (во время гражданской войны) русские поэты и писатели в подавляющем большинстве своем сумели «закосить»! И это при «поголовных мобилизациях» и «жестокости комиссаров»! И воевал «за красных» едва ли не один Константин Ваганов, менее всего к этому пригодный «эллинист». И сын жандармского полковника вдобавок.

Итак, 1917 год. Шершеневич, если придерживаться устоявшейся терминологии, его скорее «принял». Но «принял» отнюдь не с тем восторгом, с которым другой будущий имажинист, Анатолий Мариенгоф, восклицал: «Я только счастливый безумец, поставивший все на октябрь!»32*. Более трезвый Вадим Шершеневич («романтическая пудра» образца 1913-го за годы войны осыпалась с его мужественного лица) отнесся к «октябрю» как к некоему природному катаклизму, «не принимать» который глупо, коль уж скоро он случился. Кстати, прояснить истинное отношение Шершеневича к «октябрю» поможет излюбленный им самим прием (см. «Кому я жму руку») — сопоставление сегментов 22 текста, содержащих то или иное «ключевое», или (в имажинистских терминах) «лейт-слово». Итак, посмотрим, в каком контексте у Шершеневича возникает слово «красный». (Любопытно, что в стихотворениях до 1917 года этот цвет практически отсутствует в его палитре.)

«Лошадь как лошадь» (стихотворения 1915 – 1919 гг.):

«Бесстыдному красному закату»;
«Заплаты красные измятого лица».
               «Крематорий» (1918):

«Кто-то самый безумный назвал революцией
менструацию
этих кровавых знамен».
               «Итак итог» (1926):

«Демонстрация красных прыщей».

Закончим этот отнюдь не исчерпанный данными примерами перечень достаточно «опасной» шуткой из письма В. Шершеневича за границу (январь 1924 года, речь идет о продолжении издания имажинистского журнала «Гостиница для путешествующих в прекрасном»): «… нужен журнал, как еврею октябрезанье»33*.

Но избави нас Бог пытаться делать из В. Шершеневича чуть ли не «героя сопротивления»! Все эти фразы — с неврастеническим оттенком бравада «всё понимающего» интеллигента — и не более того. Лишнее подтверждение тому находим в только что цитированном письме А. Кусикову в Берлин (речь идет о Есенине): «О Сергее. Он вышел из санатория и опять 23 наскандалил. Хорошо раз, но два — это уже скучно и не нужно. Снова еврейские речи, жандармы и прочие прелести человека, который думает, что ему все сходит с рук. Мне очень жаль Сережу, но принципиальной глупости я не люблю»34*.

Итак, «приняв» (скорей похожее на «приняв меры»), Шершеневич «включается в работу», даже делает частушечные подписи к политическим плакатам «Окон РОСТА». Но «лиру отдавать» явно не спешит. Единственная, наверное, попытка такого рода, к счастью для Шершеневича-поэта, закончилась полной неудачей. В вяло написанном, затянутом (20 строф) стихотворении «Украина» (1925) появляется, как Deus ex machina, Ленин. Но эмоциональный фокус стихотворения отнюдь не здесь, но в строфе, долженствующей продемонстрировать бесчинства «белых» на Украине. А выглядят эти бесчинства следующим образом:

Ребята радостно свистели,
К окну прижавшись, как под гам
Поручик щупал на постели
Приятно взвизгивавших дам.

Роль Ленина, в сущности, сводится к роли разрушителя описанной выше «гармонии» (доволен «поручик», «по определению» довольны и «дамы», а про «ребят» — известных любителей подобных зрелищ — и говорить не приходится…).

Еще в 1913 году Шершеневич-футурист писал: «Во что разовьется в будущем это течение, вызывающее сейчас столько брани и похвал, конечно, предугадать трудно. Мне кажется, что в ближайшем будущем предстоит новая перегруппировка»35*.

24 В начале 1919 года печатно объявила о своем существовании новая литературная группа: имажинисты (см. с. 369 наст. изд.). Просуществовала она восемь лет: до 1924 года — под крылом анархистского толка «Ассоциации вольнодумцев», председателем которой был Есенин, ас 1924 года и до самороспуска, последовавшего в 1927 году, — как самостоятельное Общество под председательством Рюрика Ивнева. Однако подлинной «душой Общества», его «неформальным лидером» и главным теоретиком был Вадим Шершеневич, до конца остававшийся верным заветам имажинизма.

Еще в «Зеленой улице», изданной в 1916 году, футурист Вадим Шершеневич писал: «Я по преимуществу имажионист. Т. е. образы прежде всего. А так как теория футуризма наиболее соответствует моим взглядам на образ, то я охотно надеваю, как сандвич, вывеску футуризма…»36*. Итак, с одной стороны — «имажионист», с другой — «имажинисты»… Прояснить терминологическую путаницу взялся в 1921 году поэт Ипполит Соколов:

«Все мы более или менее уже окончательно сжились со словом имажинизм.

Но на самом деле правильно производить от французского слова image не имажинизм, а имажизм, и не имажинисты, а имажисты (между прочим, от латинского слова imago существует слово имагины, означающее образники или что-то в этом роде).

По-моему, нужно было бы употреблять имажизм не только потому, что [это] единственно правильная форма обычного словообразования, но и потому, что иностранные имажинисты называют себя имажистами, а не имажинистами. Имажинисты во Франции называют себя imagist’ами. Английские же имажинисты не 25 хотят даже переводить на английский язык с французского слово имажизм, и они пишут в своих журналах и книгах по-французски “les imagistes”.

Русским имажинистам необходимо с западноевропейскими товарищами установить единство в наименовании своей школы. И потому-то я считаю не только правильным, но и необходимым употреблять имажизм вместо имажинизма и также вместо имажионизма, как предлагал В. Шершеневич, образуя имажионизм от итальянского слова»37*.

Резонные, но слегка запоздалые советы «ученого соседа» — экспрессиониста — во внимание приняты, однако, не были, и русский имажинизм так и остался «неправильно названным».

Пик шумной, скандальной, воистину всероссийской известности имажинизма (а вместе с ним и Вадима Шершеневича) приходится на 1920 – 1922 годы. В 1914 году Маяковский писал о Велимире Хлебникове: «Дружина поэтов, имеющая такого воина, уже вправе требовать первенства в царстве песни»38*. Между тем в 1920 году (факт малоизвестный) «Председатель Земного Шара», «такой воин» Хлебников в блужданиях своих по стране забредает в становище имажинистов39*, чем как бы узаконивает их претензии на «первенство» в поименованном «царстве».

Кстати, отношение В. Шершеневича к творчеству Хлебникова претерпело в 10 – 20-е годы значительные изменения. В ранних футуристических статьях он отзывался о Хлебникове крайне сдержанно, скорей отрицательно. Но вот что писал Шершеневич в 1922 году, когда Хлебников был уже мертв: «Ряды левого 26 искусства потеряли с его смертью если не завершителя и не мастера, то, во всяком случае, гениального исследователя»40*.

В 1920 году Шершеневич удостаивается редкой для современных ему поэтов чести: его читает Ленин. Правда, происходит это благодаря недоразумению. Весь тираж поэтического сборника В. Шершеневича «Лошадь как лошадь» в силу «лошадиного названия» отправляется на склад Наркомзема для дальнейшего распространения среди трудового крестьянства. О случившемся «вопиющем факте» докладывают «Ильичу»…41*

Благодаря знакомствам в высших эшелонах власти (не исключая ВЧК) и личным «пробивным» качествам имажинисты (главным образом четверо: Шершеневич, Кусиков, Есенин и Мариенгоф) в интервале 1919 – 1922 в московском полулегальном издательстве «Имажинисты», равно как и в иных городах и издательствах, выпустили огромное количество альманахов и персональных сборников (у одного Мариенгофа их девять!)42*. Выступления имажинистов собирали полные аудитории. Добавим к этому, что в качестве своего рода «шоу-мэна» с Вадимом Шершеневичем в то время мог сравниться только «сам» Маяковский. «Реварсавр» — «Революционный Арсений Авраамов» — писал об имажинистах: «Заклинаю Вас, читатель, слушайте живых поэтов — не читайте мертвых, и живых не читайте: печатное слово — гибель для поэзии. Я готов бы не курсивом давать цитаты: граммофонную пластинку приложить к каждой книге, начитанную 28 самими авторами, — только бы дошла до вас красота живого слова»43*.

По его мнению, для описания ритмического строя имажинистской поэзии (в первую очередь Мариенгофа) требуется отказ от обычной «метрической номенклатуры» — и переход к более тонко дифференцирующей «номенклатуре музыкальной». Впрочем, эстрадный успех имел и свою оборотную сторону: «имажинистский стих» (в случае Шершеневича ритмически близкий «стиху Маяковского» и предваряющий «так-товик» конструктивистов) оказывался порой не сбалансирован между полюсами «живого» и «печатного» слова. И, выигрывая «на граммофонной пластинке» (которой, разумеется, не было), нес определенные потери, будучи воспроизведен традиционным «гутенберговским» способом. Ощущая этот дисбаланс, Шершеневич старался компенсировать его различными графическими новациями (наиболее показательна в этом смысле поэма «Крематорий» с полным отказом от пунктуации и выравниванием текста по правому полю листа). Достиг ли он при этом желаемого — вопрос остается открытым.

«Триумфальное шествие» имажинизма по городам и весям (нет, веси остались равнодушны даже к имажинизму!) Советской России было приостановлено летом 1922 года введением Главлита. Тем самым «попутчики» (а в их числе и имажинисты) были лишены возможности печататься где-либо помимо Госиздата. А госиздатовским (= главлитовским) требованиям анархическая муза Вадима Шершеневича отвечала мало. В том же 1922 году был арестован тираж имажинистского 29 альманаха «Мы Чем Каемся»44* (главным образом за «провокационное» название). В 1924 году прекратил существование имажинистский журнал «Гостиница для путешествующих в прекрасном», задуманный в свое время как имажинистский аналог знаменитых символистских «Весов»45*. Последний коллективный сборник «Имажинисты»46* (1925) вызвал следующий отклик прессы:

«Агония идеологического вырождения имажинизма закончилась очень быстро, и первые же годы НЭПа похоронили почти окончательно имажинизм как литературную школу: “моль времени” оказалась сильнее “нафталина образов”.

Зачем же мы пишем об имажинизме? Зачем тревожим прах литературных покойников? Не оставить ли мертвым хоронить своих мертвецов?..

Перед нами напечатанный на роскошной бумаге сборник стихов “Имажинисты”. <…>

И этот возмутительный бред печатается не в Париже, не для чающих материала о “большевистских зверствах”, не для белогвардейских генералов, а у нас, в Москве. И благодетельная виза Главлита № 29960 охраняет этот сборник от возможных подозрений в “подпольности” издания и делает ненужной попытку читателя найти на книжке марку белогвардейского издательства.

Так, значит, имажинисты не только продолжают творить, но и оборачиваются “лицом к нашей эпохе”?

К сожалению, это так! Не только продолжают творить, но и благополучно создают себе соответствующую обстановку для творчества.

30 Приютившая их во Втором Доме Советов (?!) кафэ-пивная “Калоша” принадлежит имажинизму. Портреты его “вождей” красуются на стенах кафэ, и их фамилии начертаны аршинными буквами на стенах и потолке…»

Заканчивалась «рецензия» «методическими указаниями»: «Нужно решительно пресечь попытки подобной “литературной деятельности имажинистов”»47*.

«Методические указания» к исполнению были приняты. И хотя основной удар «рецензент» наносил по поэме Рюрика Ивнева «Осада монастыря» — с имажинизмом было кончено.

Последний свой поэтический сборник «Итак итог» («подводящему последнюю черту» исполнилось 33 года) Вадим Шершеневич, воспользовавшись законодательной лазейкой, издал в 1926 году на свои средства.

 

* * *

Возникает ощущение, что Вадим Шершеневич был прямо-таки обуреваем желанием во всех начинаниях быть первым. И так уж выходило, что почему-то всегда оставался вторым. Даже в недрах самого имажинизма, — как ни поверни, а основателем его будет либо библейский Соломон с «Песнью песней», либо экс-американец Эзра Паунд48*. А Шершеневич — и в том, и в другом случае только в России первый. Но вообще-то второй.

Согласимся, с амбициями лидера «войти в литературу» «Серебряного века» было непросто. Все «роли» 31 были уже как бы распределены. Стать лидером символизма? Но куда денешь Брюсова, Белого, Блока, Сологуба наконец? Эго-футуризм? Но перещеголять Игоря Северянина человеку с двумя высшими образованиями и отменным знанием языков не дано. Можно подумать, что и имажинизм-то русский возник лишь потому, что Вадиму Шершеневичу стало в тягость ходить «в тени Маяковского». И действительно, если мы сравним стихи Шершеневича-футуриста 15 – 17-х годов с его же имажинистскими стихами 18 – 19-х годов (задача облегчается тем, что они помещены в сборнике «Лошадь как лошадь»), то никаких разительных стилистических отличий меж ними обнаружить нам не удастся.

Однако и с отечественным имажинизмом все оказалось не так-то просто. Довольно скоро Есенин предъявил свои права на первенство, и права, по мненью многих, вполне законные.

Но однажды Вадим Шершеневич достиг, сам того и не ожидая должно быть, несомненного первенства.

Вспомним известные строки В. Кириллова и В. Маяковского. Первый предлагал: «Во имя нашего Завтра — сожжем Рафаэля!»49*. Мысль второго была конкретней:

Белогвардейца
                    найдете — и к стенке.
                                             А Рафаэля забыли?50*

Принято считать, что именно они первые «объявили войну Рафаэлю». И случилось это во взвихренном 1918-м.

32 Однако за пять лет до того, в статистически-безоблачном 1913 году, юный Вадим Шершеневич воззвал:

В костер картины Рафаэля и прочих,
Снимавших с нас голубое пенею!51*

Правда, обнажаться (а Рафаэль был одной из главных помех для реализации плана «Начнем с нуля, или Голый человек на голой земле») все трое начали с разной целью. Если Маяковский, державший путь в сторону ЛЕФа, и пролеткультовец Кириллов, заголясь, тотчас намеревались облачиться в родченковскую «прозодежду» либо замятинскую «юнифу», то эго-футурист определенно собирался так, в натур-философском виде, и остаться, намерения свои маскируя неким «голубым пенснэ». Ясно, что никакого пенсне ни в 1913 году, ни позже Шершеневич не носил!

В «Записках поэта» конструктивиста Сельвинского можно обнаружить следующую эпиграмму на имажиниста Шершеневича:

Лицо-то девичье,
А душа Шершеневича52*.

Автором эпиграммы является, скорее всего, сам Сельвинский. Но попробуем как бы закрыть глаза на общее для практически всех поэтических школ свойство: самоутверждаться в первую очередь за счет оплевывания тех, кому они, как школы, более всего обязаны. Такова, очевидно, диалектика развития поэзии. И не только отечественной. Тем более и сам имажинизм (в лице Вадима Шершеневича) расставался с «Прекрасной Дамой» символизма, или с «Проституткой» 33 (а таков был, в сущности, эстетический женский идеал эго-футуризма), отнюдь не как лорд Байрон расставался с леди Байрон. Но «душа» Вадима Шершеневича, каковой она раскрывается в лирике поэта, действительно имеет весьма мало традиционно «девичьих» черт. Может показаться даже, что Психея эта — мужского пола. Не опровергает такое предположение и сам Шершеневич — теоретик имажинизма: «Имажинизм есть первое проявление вечномужского. <…> До сих пор покоренный мужчина за отсутствием героинь превозносил дур; ныне он хвалит только самого себя»53*. Правда, нечто подобное было уже провозглашаемо — и Ф. Т. Маринетти, и — в более «джентельменской форме» — русским акмеизмом. Но в схватке с сильно «полефевшим» русским футуризмом вождь имажинизма мог себе позволить не заметить других врагов, к тому же, казалось, уже поверженных. Вместе с тем стоит задаться вопросом: а ставил ли имажинизм (говоря имажинизм, подразумеваем: Шершеневич) перед собою задачу «раскрытия души»?

Едва ли. Ибо по Шершеневичу: «Имажинизм таит в себе зарождение нового, внеклассового, общечеловеческого идеализма арлекинадного порядка»54*. Итак, «арлекинада», иначе говоря «игра». А какие же задачи у игры, кроме самой игры? Она вполне самодостаточна.

Изданная в 1920 году брошюра Вадима Шершеневича «2x2=5» представляет собой краткое изложение теории имажинизма, изобилующее «примерами из практики». Эту остроумную книжку можно рассматривать как одну из поэм Шершеневича. Строго филологически она, может быть, и не слишком оригинальна: 34 читавшему прежде А. Потебню, знакомому со стиховедческими работами В. Брюсова и А. Белого — многое в ней покажется не столь уж и новым. Но работа содержит «правила игры» имажинизма, довольно строго соблюдаемые В. Шершеневичем в его поэтической практике. Более того, знакомство со стихами Шершеневича-имажиниста лучше всего предварить чтением этой книжки. Тогда многочисленные вопросы по поводу тех или иных многочисленных «отклонений от языковой нормы» в его стихах просто-напросто не возникнут.

Любопытное наблюдение. Эксперименты с поэтическим языком, предлагаемые Шершеневичем в «2x2=5» (особенно — глава «Ломать грамматику», посвященная видному русскому языковеду А. М. Пешковскому), парадоксальным образом совпадают порой с фактами «детского языка» в «гениальном» возрасте от двух до пяти лет, с любовью собранными и описанными Корнеем Чуковским! Забавным образом сопоставима и цифровая символика названий: «2x2=5» и «От 2 до 5»!..

Возникает ощущение, что Вадим Шершеневич, пожалуй даже и неосознанно, ставил перед собой задачу стяжать лавры «русского Бодлера от имажинизма» (не забудем, что Шарль Бодлер был самым почитаемым поэтом еще у эго-футуристов). Тогда неслучайным будет и то обстоятельство, что он отважился на перевод «Цветов зла» — и в одиночку перевел их полностью.

Впрочем, намерения намерениями, но эротическая поэзия у Шершеневича зачастую носит прохладный, внешнеописательный, — словно бы брюсовский, — характер. А тщась выглядеть то пресыщенным дэнди «из Парижа и Лондона», то — при помощи «маяковских» «гиперсексуальных» метафор — этаким Колосс-Эротом, поэт (скажем мягче, «лирический герой» поэзии 35 Шершеневича) предстает перед читателем скорей как казанский гимназист выпускного класса, насмотревшийся определенного рода «карточек».

Впрочем, в нарочитом эротизме Шершеневича (столь невинном — для читателя книг и смотрителя кинофильмов конца XX века!) можно найти и своеобразную «положительную сторону»: ни разу он не поддался излюбленным «Серебряным веком» мотивам «однополой любви»!

С другой стороны, умеренно «игровые» и менее «бодлеровские» лирические стихотворения Вадима Шершеневича («Принцип графического стиха», «Выводок обид» и др.) обнаруживают нормальную — и весьма ранимую — душу-Психею. Тонко почувствовал это «соимажинист» Рюрик Ивнев55*.

Если пытаться мерить русский имажинизм неким «общеевропейским искусствоведческим аршином», то он (в случае Шершеневича) окажется во многом близок сюрреализму, будет как бы «отечественным аналогом» последнего. За четыре года до «Манифеста сюрреалистов» (1924) Вадим Шершеневич с величайшей хвалой (см. «2x2=5» и «Кому я жму руку») отзывался о творчестве французского поэта Сен-Поля Ру, которого французские сюрреалисты впоследствии считали своим предтечей. Да и Лев Троцкий, благоволивший (возможно — из тактических соображений) русским имажинистам, будучи выслан, встречался в Париже с Андре Бретоном56*. Кстати, и претензии — под стать французскому собрату своему — имажинизм выказывал самые глобальные, полагая быть «первым раскатом всемирной духовной революции»57*. Симптоматичны 36 проклятия «разуму» («Бродяга страстей»), апелляции к бессознательному (название главной теоретической работы Шершеневича «2x2=5» говорит само за себя). «Аритмичность, аграмматичность и бессодержательность — вот три кита поэзии грядущего завтра»58* — такой виделась «программа-максимум» имажинизма его лидеру. (Заметим, что под «содержанием», согласно тогдашней терминологии, понимался «сюжет», «фабула», — «нарратив», говоря языком современного литературоведения.)

Впрочем, в собственной поэтической практике Шершеневич до «программы-максимум», к счастью, явно не дотягивал, главным образом руководствуясь тезисом о «пожирании образом содержания», да и то не до конца. Так что полностью «содержание» «сожрано» не было, и все свелось к предельно метафоризированным («100 образов на 100 строк») вариациям на «вечные темы». Которых у крайнего урбаниста Шершеневича на одну меньше.

Так, его поэма «Песня песней» сводится, в сущности, к сравнению тех или иных частей тела возлюбленной поэта с, хочется сказать, аналогичными аксессуарами городского хозяйства. Ничего дурного в этом, разумеется, нет. Но есть, наверное, доля истины в словах В. Брюсова, писавшего о книге Шершеневича «Лошадь как лошадь»:

«Писатель образованный, начитанный и безусловно талантливый, он больше всего озабочен вопросами “школы”. <…>

В книге больше мыслей, чем эмоций, больше остроумия, чем поэзии…»59*.

Очевидно, одним из импульсов для создания урбанистической «Песни песней» было переложение библейского 37 оригинала, сделанное Абрамом Эфросом60* и увидевшее свет в 1909 году с предисловием В. Розанова. Кстати, Розанов был одним из самых почитаемых авторов в имажинистской среде. Так, А. Мариенгоф писал: «Не чуждо нам (Есенину и Мариенгофу. — В. Б.) было и гениальное мракобесие Василия Васильевича Розанова»61*. Что же касается самого Шершеневича, то имя «гениального мракобеса» впервые звучит уже на страницах альманахов «Мезонина поэзии» (1913). Правда, из воистину безграничного Розанова всякий выбирал лишь близкое себе. У Шершеневича это, главным образом, розановская тема «семени человеческого». К вопросам же онтологического характера Шершеневич оставался довольно холоден, ограничиваясь иронически-панибратским (в ренано-франсовской манере) похлопыванием «Бога» по плечу («Вечный жид»)…

Особо следует отметить вклад Вадима Шершеневича в «реформу» русской рифмы. Здесь, после Хлебникова, Маяковского и Пастернака, непременно должен быть помянут и он. Хотя и тут Шершеневич, как это нередко с ним случалось, терял чувство меры — и, например, безудержное нагнетание диссонансов (в сборнике «Итак итог») в какой-то момент начинает раздражать.

Имажинизм Шершеневича заявил о себе как об искусстве оптимистичном: «Для имажинизма скорбь — опечатка в книге бытия, не искажающая факта. Искусство должно быть радостным, довольно идти впереди 38 кортежа самоубийц»62*. Однако может показаться, что это «довольно» Шершеневича-теоретика в первую очередь обращено к Шершеневичу-поэту, ибо многие стихи его не без основания можно отнести к разряду «суицидальной лирики». Мотив самоубийства — центральный в его поэзии имажинистского периода. Так, финальная часть стихотворения «Выразительная, как обезьяний зад» (1923) представляет собой не только своеобразный «сценарий» последнего есенинского часа, но заключает в себе и как бы черновик предсмертного стихотворения Есенина, — разумеется, если придерживаться традиционной версии самоубийства поэта. При этом невольно вспоминается пословица «Ради красного словца не пожалеет мать-отца», — ведь это стихотворение с нарочито эпатажным названием посвящено… смерти матери Вадима Шершеневича, горячо им любимой!.. И едва ли совсем не прав был В. Львов-Рогачевский, когда говорил о сборнике «Лошадь как лошадь»: «… за каталогом образов, за перепевами, раскрывается страшное лицо человека, потерявшего душу в современном городе. Здесь есть свое, и это войдет в литературу»63*.

Заметим, что «Итак итог», книга едва ли менее мрачная, была еще впереди. В связи с этим сборником следует сделать одно уточнение. Бывший имажинист М. Ройзман вспоминал: «… почти все стихи, как и последняя книга Вадима (“Итак итог”), посвящены памяти Юлии»64*. Однако память подвела мемуариста. Да, книга Вадима Шершеневича «Итак итог» (1926) 39 посвящена Юлии Сергеевне Дижур, жене поэта, — но отнюдь не ее памяти. Ибо, как установил GNivat65*, актриса Юлия Дижур покончила с собой в 1927 году…

Приведем несколько фактов из жизни поэта, истолковать которые — в их совокупности — можно, пожалуй, только с привлечением некоего мистического элемента. Итак, мать поэта в девичестве носила фамилию Львова. Критик, «специализировавшийся на имажинизме» в 20-е годы, звался Львов-Рогачевский. Поэтесса Надежда Львова, приятельница Шершеневича и возлюбленная его учителя В. Брюсова, подобно Юлии Дижур, покончила с собой выстрелом из револьвера. Добавим к этому, что Львом звали соратника Шершеневича по «Мезонину поэзии» Зака и первого мужа Юлии Дижур — поэта Моносзона!..66*

Итак, претендуя в 1920 году быть «первым раскатом всемирной духовной революции», 1925 год русский имажинизм проводил в «кафэ-пивной» «Калоша». В исполненной горечи статье «Существуют ли имажинисты?» в 1928 году Вадим Шершеневич писал:

«Теперь сама поэзия пущена врукопашную. Здесь побеждает уже не мастерство, не точность прицела, не разрыв лиризма, а более крепкий кулак.

<…>

В таком виде искусство вообще помочь не может, ибо пользование искусством в таком смысле сильно напоминает вколачивание в стену гвоздей фарфоровой чашкой»67*.

40 Да, общество, приближавшееся к 30-м годам, от поэзии ожидало «полуимажинистских полуметафор» типа «Сталин как Ленин» — но не более того. Разумеется, «конец имажинизма» имел и внутренние, не менее важные причины. Есенин, женившись на Дункан, надолго уезжает за границу. Мариенгоф? «… Хотя с тем же Толей… я очень дружен, но все же есть некоторый холодок, который в отношениях мешает больше, чем открытая ссора»68*, — пишет Шершеневич в 1924 году А. Кусикову в Берлин. Литературное одиночество?.. Но в конце концов имажинизм имажинизмом, а поэзия — дело сугубо индивидуальное. Но «идеальный» поэтический возраст (30 лет) Шершеневич уже перешагнул. А «второе дыхание» не открылось: немногочисленные стихи второй половины 20-х и 30-х годов представляют собою «оглядки» на начало 20-х и сетования на «старость» и — приглушенно — на «неблагополучие в королевстве Датском»… Ранняя «senilia»?.. Впрочем, существует и еще одно немаловажное обстоятельство.

Осип Мандельштам резко прекратил заниматься поэтическими переводами, почувствовав, как этот суррогат творческой деятельности исподволь отнимает у поэта-переводчика «свое».

А Вадим Шершеневич уходит в переводы (главным образом драматических произведений), работает в театре. На этой деятельности Вадима Шершеневича мы не будем подробно останавливаться: достаточно полную информацию о ней читатель может получить, обратившись к «Театральной энциклопедии»69*. Скажем лишь, что протекала она достаточно успешно: так, в 30-е годы Шершеневич перевел (зачастую в соавторстве) 41 либретто чуть ли не всей западной опереточной «классики» («Цыганский барон», «Корневильские колокола» и мн. др.). Из серьезных переводческих работ В. Шершеневича этого времени назовем упоминавшиеся уже «Цветы зла» и позднюю драму В. Шекспира «Цимбелин»70*, до наших дней печатаемую в его переводе.

 

* * *

Не случайно мы вспомнили Осипа Мандельштама. На первый взгляд, само сопоставление этих поэтических имен — Шершеневича и Мандельштама — возможно лишь, скажем, в целях контрастных. Да, современники. Но едва ли не абсолютные поэтические антагонисты. Вдобавок, и личные отношения поэтов, во всяком случае в первой половине 20-х годов, точней всего было бы передать словом «вражда»: там были и потасовка, и несостоявшаяся дуэль, и демонстративное неузнавание друг друга при случайных встречах. Тем неожиданнее, что в своих воспоминаниях, писавшихся в середине 30-х годов, Шершеневич говорит о Мандельштаме как о поэте, которого он любит, и человеке, которого он уважает71*. Но это не всё.

Сравним два отрывка.

Заблудился вконец я. И вот обрываю
Заусеницы глаз — эти слезы; и вот
В департаменте весен, в канцелярии мая,
Как опричник с метлою у Арбатских ворот
Проскакала любовь. Нищий стоптанный высох
И уткнулся седым зипуном в голыши,
В департаментах весен — палисадники лысых.
А на Дантовых клумбах, как всегда, ни души!..72*
               (Шершеневич, 1918)

Заблудился я в небе — что делать?
Тот, кому оно близко, — ответь!
Легче было вам, Дантовых девять
Атлетических дисков, звенеть73*.
                    (Мандельштам, 1938)

С удивлением должны мы будем признать, что в знаменитом стихотворении О. Мандельштама совершенно внятно, отчетливо «отозвалось слово» В. Шершеневича. А коль скоро так, то полузабытое «слово» это, может быть, и у нынешнего читателя способно вызвать отзвук-отзыв?

Валентин Бобрецов

357 41

359 М. Россиянский
ПЕРЧАТКА КУБО-ФУТУРИСТАМ

a) Основным положением группы футуристов, выступившей с «Пощечиной общественному вкусу» и с другими изданиями, является следующее: «слово самоценно, поэзия есть искусство сочетания слов, подобно тому, как музыка — звуков». Исходя из этого совершенно правильного основоположения, кубо-футуристы приходят тем не менее к абсурду. Это происходит благодаря их непониманию того, что есть слово.

b) Слово не есть только сочетание звуков. Каждое слово, имея свой особый корень, свой особый смысл, свою собственную историю, возбуждает в человеческом уме множество неуловимых, но для всех людей совершенно одинаковых ассоциаций. Эти ассоциации придают слову индивидуальность. Можно сказать, что каждое слово имеет свой особый запах. Поэтическое произведение есть сочетание не столько слов-звуков, сколько слов-запахов. Слово «между» отличается от слова «меж» не смыслом (смысл у них совершенно одинаковый), и не столько звуком, сколько чем-то неопределенным, чем и должен пользоваться поэт.

c) Кубо-футуристов, сочиняющих «стихотворения» на «собственном языке, слова которого не имеют определенного значения», как, напр.:

360 Дыр бул щыл2
скум
вы со бу
р л эз,

можно уподобить тому музыканту, который, вскричав: «истинная музыка есть сочетание звуков: да здравствует самовитый звук!» — для подтверждения своей теории стал бы играть на немой клавиатуре. Кубо-футуристы творят не сочетания слов, но сочетание звуков, потому что их неологизмы не слова, а только один элемент слова. Кубо-футуристы, выступающие в защиту «слова как такового»3, в действительности прогоняют его из поэзии, превращая тем самым поэзию в ничто.

d) Непонимание сущности слова, как поэтического материала, приводит кубо-футуристов ко всяким нелепостям. Такой нелепостью является пункт 3-й «Декларации слова как такового»: «переводить с одного языка нельзя, можно лишь написать стихотворение латинскими буквами и дать подстрочник». Это требование есть опять-таки один из путей к полному уничтожению слова. Не ясно ли, что русское слово, написанное латинскими буквами и тем самым переведенное на все европейские языки, для немца, француза и т. д. уже не есть слово, а только сочетание звуков, не вызывающее тех ассоциаций, на которые рассчитывает поэт. (Любопытно, между прочим, какой подстрочник дадут кубо-футуристы к немецко-французско-итальянскому переводу вышецитированного стихотворения).

e) Полное уничтожение содержания (сюжета) не есть, как полагают кубо-футуристы, приобретение новых полей в искусстве, но, наоборот, суживание его поля. Абсолют, лирическая сила, раскрывающаяся в словесных (могущих быть бессюжетными) сочетаниях, бросает свой отблеск на те предметы, мысли и чувства, о которых говорится в этих сочетаниях. Летний сад в Петербурге приобретает особую прелесть и физиономию 361 после упоминания о нем в «Евгении Онегине». Поэзия есть не только выявление Абсолюта декоративным методом творчества, но (и) познание вещей, выявление Абсолюта во внешнем.

f) Рассмотрев, без всякого предвзятого мнения и без насмешек, которыми толстая и тонкая публика маскирует свое равнодушие к судьбам искусства, теоретические рассуждения и поэтические творения кубо-футуристов, мы приходим к выводу, что как те, так и другие, основываясь на поверхо-скользком отношении к основному элементу поэзии — к слову, — уничтожают самое поэзию и не только не открывают новых дорог, но закрывают старые заставами своего недомыслия. Бросая кубо-футуристам перчатку, мы не можем не пожалеть, что наши противники не знают элементарной логики, плохо разбираются в том, что есть сущность поэтического материала, и что, собираясь «сбросить с парохода современности» тех, кто до сих пор были его рулевыми, они еще не умеют узнавать путь по звездам и не постигают устройства и цели простейшего из всех приборов мореплавания — компаса.

Вернисаж. М.: Мезонин поэзии, 1913. Вып. 1.

362 В. Шершеневич
ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО М. М. РОССИЯНСКОМУ

Дорогой Михаил! Когда я прочел в «Вернисаже» твой ответ кубо-футуристам, я внимательно вдумался в твои рассуждения о том, что такое слово. Твой разбор составных частей слова не удовлетворил меня, хотя я и знал, что ты намеренно схематизировал статью по чисто редакционным соображениям. Ты постарался все упростить и свести почти к аксиоме, доказывать которую надо только готтентотам — вспомни, что так мы с тобой называли нашу здравомыслящую, логическую публику. Я не стал бы возражать тебе, и не для того я писал это письмо. Некоторые мелкие расхождения я мог бы выяснить в частном письме к тебе.

Думая над вопросом: чем тебе пришлось поступиться ради ясности, я понял, что ты выкинул дифференциацию элементов слова. В самом деле, мы можем рассматривать слово с четырех точек зрения. Прежде всего, есть то, что ты назвал, по-моему довольно метко, «слово-запах». Для большей ясности я позволю сказать себе, что ты под этим подразумевал внутреннюю физиономию слова. Далее, в слово входят известные звуки, и мы можем сказать, что существует при известном взгляде «слово-звук». Далее, есть то, чем руководились все до наших футуроопытов. Слово 363 имеет в себе известное значение, содержание. Отделим еще «слово-содержание».

Однако содержание внесено в слово умственной работой. При интуитивном возникновении слов они знаменовали собой не определенное значение, не ясный смысл, а хранили некий образ. Это вполне ясно и давно известно. Чтобы не останавливаться на этом, укажу такой примитивный пример: слою «копыто» первоначально обозначало вовсе не конец ноги; оно живописало нечто такое, что копало землю. Этим обстоятельствам мы обязаны известной звукоподражательностью наших слов, их жизненностью, и потому так мертвы надуманные языки (ум не может создавать образов, и он создает слова по значению). Эту живописность слов приходится иметь в виду и отметить «слово-образ».

Если мы вникнем в сущность исторического процесса, то ясно увидим, что постепенная замена преобладающего элемента слова, т. е. образа, содержанием влечет за собой неизбежно безобразность слов, обусловливающую их безобразность. В самом деле, всякое выражение в момент его зарождения было не комбинацией «слов-содержаний», а сплавом «слов-образов». Затрудняюсь сейчас сказать: кто первый употребил выражение: питать надежду. Но ясно, что это было образное сочетание. Время, со свойственной ему любовью к чистоте и опрятности, тщательно стерло образ, и у нас остался трафарет, говорящий очень много нашему соображению — и пустой для нашего воображения. Я думаю, что если выкинуть устаревшее слово «питать» и заменить его более современным «кормить», то выражение: я кормлю надежду — покажется странным не только потому, что в нем одно слово заменено другим, а потому, что оно заставляет понять живописно образность выражения.

Я чувствую, что, прочитав эти старые и скучные 364 тирады, ты внимательно посмотришь на дату письма, может быть сосредоточенно поймаешь муху, и, уж наверно, будешь нетерпеливо ждать чьего-нибудь звонка по телефону. Ты хмуришь брови и спрашиваешь: зачем он, чьи стихи ты так любишь, написал тебе это скучное письмо, почти рекомендацию к тебе своей старьевщицы.

Подожди; сейчас я объясню, зачем я пережевывал эту скучную материю. Я часто думал над загадкой: почему поэзия у нас, хоть и медленно, но все-таки эволюционирует, тогда как художественная проза застыла памятником нашей косности?

Мне кажется, что причину этого следует искать в непонимании задач прозаика. Уже довольно давно наши поэты, лидируя за собой массовое признание, дошли до мысли о свободе поэзии. Редкие вспышки реализма так мизерны, что об них говорить не стоит. Поэзия освободилась от роли прислуги, и ей к лицу гордый лозунг: искусство для искусства. Но почему никто не обратит внимания на прозу? Прозы у нас нет. Проза служила и служит то логике, то быту, то психологическим экспериментам. Прозы для прозы мы не знаем. Правда, были попытки обновить прозу; укажу хотя бы на прозаические симфонии А. Белого. Он стоял почти на правильном пути, но увлечение звуковой и смысловой инструментовкой отклонило его от главного. (Только что напечатанные главы романа «Петербург» блестяще доказывают, что автор этого письма недооценил мастерства А. Белого. — Ред.) Б. Лифшиц предлагал сломать грамматику; но это нелепо и бесцельно. В чем же метод обновления? Я знаю, что наши писатели и филологи полагают обязательным пользование в художественной прозе смысловым элементом слова. Но это утверждение не столько истина, сколько привычка. Ведь «слово-содержание», как материал, не отграничит художественной прозы от прозы 365 вообще, и мы принуждены будем отказаться от мысли определить: как пользуется писатель словом в художественной прозе?

Вот тут-то, дорогой Михаил, и вспомни, что я скучно говорил тебе сначала! Писатель должен пользоваться «словом-образом» при художественной прозе. Он должен отрешиться от «слова-содержания». Предоставим это кропотливым ученым и философам; нам в слове нужно его девственное состояние: его образ. Если мы примем этот метод, то увидим, что проза будет сочетанием слов-образов, подобно тому как поэзия есть сочетание «слов-запахов». В прозе мы будем оперировать с физиономией слова, тогда как в поэзии мы имеем дело с физиономией физиономии того же слова. Я не буду оспаривать твоего восклицательного (а может быть, и вопросительного) знака: как можем мы отрешиться от содержания слова, если весь процесс нашего разговора есть сочетание «слов-содержаний». Это трудно, но это не немыслимо; могли же мы работать в поэзии исключительно над «словом-запахом». Немного усилий — и мы справимся с новой трудностью и, как мне кажется, получим чистую художественную призу. Я думаю, ты задашь вопрос: почему я все это не написал именно по новому методу? Но ведь это — рассуждения, скучный разбор, а не произведение искусства. <…>

Крематорий здравомыслия. М.: Мезонин поэзии, 1913. Вып. 3 – 4.

366 Из статьи Г. Гаера
«У КРАЯ “ПРЕЛЕСТНОЙ БЕЗДНЫ”»
4

<…> Образ прежде всего.

Первый возвестил эту магию образа самый пламенный декадент футуризма, ученый мальчик, небрежный отец футуризма, столько раз ударявший своего сына тем ударом, который был приготовлен для врага, Ф. Т. Маринетти: «образы не цветы, которые можно срывать и выбирать с мелочной бережливостью: они составляют самую сущность поэзии. Поэзия должна быть непрерывающимся рядом новых образов, иначе она только анемия и бледная немочь»5.

Ибо образы — это безграничная любовь к отдаленным, часто враждующим вещам; ибо образы — это ощупывание мира! Образы воспринимаются… чем?.. лиризмом слушателя, а у интуиции нет умысла и предпочитаний; для нее нет образов высоких и низменных, правильных и неточных, есть только убедительные и старые. Лиризм требует беспрерывья аналогий, эпитетов, «как’ов». Сетями образов выловить из мира всю его сущность. Понять — определить.

Определить — заставить жить.

Почему неинтересны десять заповедей? Потому что нет одиннадцатой, говорящей о поэзии, а следовательно, нет ничего, п[отому] ч[то] и жизнь, и религия, и будущее существуют только от существования поэзии и строка рождает век.

367 Дайте лиризму сгущенные метафоры, образы, ибо только они окрашивают стихи, а густота краски равносильна ее убедительности. Дайте краткость образов, ибо все длинное — лишнее. Одноактная пьеса лучше трехактной уже меньшинством, а меньшинство всегда право6, даже когда оно заблуждается. Дайте топоры аналогий, чтоб было чем уронить столбы аналитического рассудка. Поэту не нужны столбы, п. ч. проволока его строк беспроволочна. Нельзя пускать в ход образ изредка, только когда душно от рассуждений и описаний, ибо образы не веер, которым обмахивает услужливый поэт дамочку публики. Выкачайте поршнем сравнений пустоты из строк — и туда вольется лиризм, ибо поэзия боится пустоты.

И один раз сказал правду Бурлюк, когда, неудачно переводя Рембо и выдавая рембовские строки за свои, писал (ведь об образах): И все, что встретим на пути, может в пищу нам идти. Этот максимум лирических образов, правильно, но неясно окрещенный Вад. Шершеневичем в «Зеленой улице» политематизмом, и есть сущность поэзии. Образ в слове, образ в форме, образ в ритме, но не ритм образов — и снова пошла плясать Саломея поэзии.

Инструментовка, но ведь однородие звуков есть аналогия их природ. «Тяжело-медное скаканье по потрясенной мостовой» (Пушкин), это шесть раз повторенный один корень, сравненный и противоположный в шести лицах слова.

Футуризм умер! Да будет ему земля клоунадой!

Он должен быть проклинаем за одно то, что у постели своей дряхлости был понят всегда неискренним Белым, спекулянтом разума Брюсовым, даже птичкой на тропинке бедствий — Бальмонтом.

Он должен быть благословляем уже за то, что нес в себе имажионизм, и так бережно нес, что не обнаружил даже слепым, а слепые всегда видят лучше зрячих.

368 Футуризм умер для того, чтобы дать место строителю и созидателю. Ибо был он средством, а не целью.

Футуризм умер потому, что таил в себе нечто более обширное, чем он сам, а именно имажионизм.

Без муз. Нижний Новгород, 1918. С. 42 – 43.

369 ДЕКЛАРАЦИЯ

Вы — поэты, живописцы, режиссеры, музыканты, прозаики.

Вы — ювелиры жеста, разносчики краски и линии, гранильщики слова.

Вы — наемники красоты, торгаши подлинными строфами, актами, картинами.

Нам стыдно, стыдно и радостно от сознания, что мы должны сегодня прокричать вам старую истину. Но что делать, если вы сами не закричали ее? Эта истина кратка, как любовь женщины, точна, как аптекарские весы, и ярка, как стосильная электрическая лампочка.

Скончался младенец, горластый парень десяти лет отроду (родился в 1909 — умер 1919). Издох футуризм. Давайте грянем дружнее: футуризму и футурью смерть. Академизм футуристических догматов, как вата, затыкает уши всему молодому. От футуризма тускнеет жизнь.

О, не радуйтесь, лысые символисты, и вы, трогательно наивные пассеиты. Не назад от футуризма, а через его труп вперед и вперед, левей и левей кличем мы.

Нам противно, тошно от того, что вся молодежь, которая должна искать, приткнулась своею юностью 370 к мясистым и увесистым соскам футуризма, этой горожанки, которая, забыв о своих буйных годах, стала «хорошим тоном», привилегией дилетантов. Эй, вы, входящие после нас в непротоптанные пути и перепутья искусства, в асфальтированные проспекты слова, жеста, краски. Знаете ли вы, что такое футуризм: это босоножка от искусства, это ницшеанство формы, это замаскированная современностью надсоновщина.

Нам смешно, когда говорят о содержании искусства. Надо долго учиться быть безграмотным для того, чтобы требовать: «Пиши о городе».

Тема, содержание — эта слепая кишка искусства — не должны выпирать, как грыжа, из произведений. А футуризм только и делал, что за всеми своими заботами о форме, не желая отстать от Парнаса и символистов, говорил о форме, а думал только о содержании. Все его внимание было устремлено, чтобы быть «погородскее». И вот настает час расплаты. Искусство, построенное на содержании, искусство, опирающееся на интуицию (аннулировать бы эту ренту глупцов), искусство, обрамленное привычкой, должно было погибнуть от истерики. О, эта истерика сгнаивает футуризм уже давно. Вы, слепцы и подражатели, плагиаторы и примыкатели, не замечали этого процесса. Вы не видели гноя отчаяния, и только теперь, когда У футуризма провалился нос новизны, — и вы, черт бы вас побрал, удосужились разглядеть.

Футуризм кричал о солнечности и радостности, но был мрачен и угрюм.

Оптовый склад трагизма и боли. Под глазами мозоли от слез.

Футуризм, звавший к арлекинаде, пришел к зимней мистике, к мистерии города. Истинно говорим вам: никогда еще искусство не было так близко к натурализму и так далеко от реализма, как теперь, в период третичного футуризма.

371 Поэзия: надрывная нытика Маяковского, поэтическая похабщина Крученых и Бурлюка, в живописи — кубики да переводы Пикассо на язык родных осин, в театре — кукиш, в прозе — нуль, в музыке — два нуля (00 — свободно).

Вы, кто еще смеет слушать, кто из-за привычки «чувствовать» не разучился мыслить, забудем о том, что футуризм существовал, так же, как мы забыли о существовании натуралистов, декадентов, романтиков, классиков, импрессионистов и прочей дребедени. К чертовой матери всю эту галиматью.

42-сантиметровыми глотками на крепком лафете мускульной логики мы, группа имажинистов, кричим вам свои приказы.

Мы, настоящие мастеровые искусства, мы, кто отшлифовывает образ, кто чистит форму от пыли содержания лучше, чем уличный чистильщик сапог, утверждаем, что единственным законом искусства, единственным и несравненным методом является выявление жизни через образ и ритмику образов. О, вы слышите в наших произведениях верлибр образов.

Образ, и только образ. Образ — ступенями от аналогий, параллелизмов — сравнения, противоположения, эпитеты сжатые и раскрытые, приложения политематического, многоэтажного построения — вот орудие производства мастера искусства. Всякое иное искусство — приложение к «Ниве». Только образ, как нафталин, пересыпающий произведение, спасает это последнее от моли времени. Образ — это броня строки. Это панцирь картины. Это крепостная артиллерия театрального действия.

Всякое содержание в художественном произведении так же глупо и бессмысленно, как наклейки из газет на картины. Мы проповедуем самое точное и 372 ясное отделение одного искусства от другого, мы защищаем дифференциацию искусств.

Мы предлагаем изображать город, деревню, наш век и прошлые века — это все к содержанию, это нас не интересует, это разберут критики. Передай что хочешь, но современной ритмикой образов. Говорим современной, потому что мы не знаем прошлой, в ней мы профаны, почти такие же, как и седые пассеисты.

Мы с категорической радостью заранее принимаем все упреки в том, что наше искусство головное, надуманное, с потом работы. О, большего комплимента вы не могли нам придумать, чудаки. Да. Мы гордимся тем, что наша голова не подчинена капризному мальчишке — сердцу. И мы полагаем, что если у нас есть мозги в башке, то нет особенной причины отрицать существование их. Наше сердце и чувствительность мы оставляем для жизни, и в вольное, свободное творчество входим не как наивно отгадавшие, а как мудро понявшие. Роль Колумбов с широко раскрытыми глазами, Колумбов поневоле, Колумбов из-за отсутствия географических карт — нам не по нутру.

Мы безраздельно и императивно утверждаем следующие материалы для творцов.

Поэт работает словом, беромым только в образном значении. Мы не хотим, подобно футуристам, морочить публику и заявлять патент на словотворчество, новизну и пр. и пр., потому что это обязанность всякого поэта, к какой бы школе он ни принадлежал.

Прозаик отличается от поэта только ритмикой своей работы.

Живописцу — краска, преломленная в зеркалах (витрин или озер) фактура.

Всякая наклейка посторонних предметов, превращающая картину в окрошку, — ерунда, погоня за дешевой славой.

373 Актер — помни, что театр не инсценировочное место литературы. Театру — образ движения. Театру — освобождение от музыки, литературы и живописи. Скульптору — рельеф, музыканту… музыканту ничего, потому что музыканты и до футуризма еще не дошли. Право, это профессиональные пассеисты.

Заметьте: какие мы счастливые. У нас нет философии. Мы не выставляем логики мыслей. Логика уверенности сильнее всего.

Мы не только убеждены, что мы одни на правильном пути, мы знаем это. Если мы не призываем к разрушению старины, то только потому, что уборкой мусора нам некогда заниматься. На это есть гробокопатели, шакалы футуризма.

В наши дни квартирного холода — только жар наших произведений может согреть души читателей, зрителей. Им, этим восприемникам искусства, мы с радостью дарим всю интуицию восприятия. Мы можем быть даже настолько снисходительны, что попозже, когда ты, очумевший и еще бездарный читатель, подрастаешь и поумнеешь, — мы позволим тебе даже спорить с нами.

От нашей души, как от продовольственной карточки искусства, мы отрезаем майский весенний купон. И те, кто интенсивнее живет, кто живет по первым двум категориям, те многое получат на наш манифест.

Если кому-нибудь не лень — создайте философию имажинизма, объясните с какой угодно глубиной факт нашего появления. Мы не знаем, может быть, оттого, что вчера в Мексике был дождь, может быть, оттого, что в прошлом году у вас ощенилась душа, может быть, от чего-нибудь, — но имажинизм должен был появиться, и мы горды тем, что мы его оруженосцы, что нами, как плакатами, говорит он с вами.

374 Передовая линия имажинистов. Поэты: Сергей Есенин, Рюрик Ивнев, Анатолий Мариенгоф, Вадим Шершеневич.

Художники: Борис Эрдман, Георгий Якулов.

Музыканты, скульптора и прочие: ау?

Советская страна. 1919. 10 февр.

375 Из статьи В. Шершеневича
«ИСКУССТВО И ГОСУДАРСТВО»

<…> Мы, имажинисты, — группа анархического искусства — с самого начала не заигрывали со слоновой нежностью … с термином, что мы пролетарское творчество, не становились на задние лапки перед государством.

Государство нас не признает — и слава Богу!

Мы открыто кидаем свой лозунг: Долой государство! Да здравствует отделение государства от искусства.

Наши следующие лозунги:

Да здравствует диктатура имажинизма!

Долой критику, эту гадалку-спекулянтку от искусства. Она не нужна ни творцам, ни читателям.

Поэзия — не вдохновение, а ремесло и почетна именно как трудное мастерство ремесла. Мы отрицаем вдохновение и интуицию. Мы признаем ремесло и знание.

Мы считаем, что поэзия должна быть урбанистической, т. е. городской, но наш урбанизм — это не писание о городе, а писание по-городскому.

Высший динамизм — в уничтожении глагола, который приковывает все к определенному времени. И если мы еще допускаем глаголы, то в наиболее нейтральном виде: в неопределенном наклонении. Вообще грамматику следует или забыть, или реформировать. Мы изобрели, напр., причастия будущего времени 376 («придущий», т. е. тот, который придет). Мы уничтожаем постепенно существительные типа прилагательных, как «голубизна», «коричневость», заменяя их существительными чистого вида: «голубь», «коричь» (или «коричнь»).

Мы не боремся с прошлым искусством не потому, что считаем его нужным, а просто потому, что у нас нет времени сражаться с ветряными мельницами.

Нашей главной базой является утверждение, что единственным, материалом поэзии является образ, причем образ вовсе не должен быть похож. Образ «звёзды — крупа» гораздо хуже образа «гонококки звезд», потому что похожесть в образе, как и в портрете, это недостаток.

Мы реалисты и забываем благородно о романтике, мистике, духовности.

До нас % образов в стихе бывал 4, 5, редко 10. Мы требуем, чтоб образов было столько, сколько строк, т. е. 100 % образов.

Мы требуем полного разделения искусства (дифференциации). Поэтому мы выкидываем из поэзии звучность (музыка), описание (живопись), прекрасные и точные мысли (логика), душевные переживания (психология) и т. д.

Нас еще немного. Нас, поэтов-имажинистов, подписавших первую декларацию имажинизма, было четверо: я — Вадим Шершеневич, Сергей Есенин, Анатолий Мариенгоф, Рюрик Ивнев. Ивнев уже погиб7 (жертва государственного приличия). Его место с лихвою занято: Александром Кусиковым, Николаем Эрдманом, Иваном Старцевым, Сергеем Спасским. Около нас Лев Моносзон и Сергей Третьяков. Под наши знамена — анархического имажинизма — мы зовем всю молодежь, сильную и бодрую. К нам, к нам, к нам!

Жизнь и творчество русской молодежи. 1919. № 28 – 29. С. 5.

377 2 = 5
ЛИСТЫ ИМАЖИНИСТА

Радостно посвящаю эту книгу
моим друзьям
Имажинистам
Анатолию Мариенгофу
Николаю Эрдману

Сергею Есенину

1. История поэтического содержания есть история эволюции образа и эпитета, как самого примитивного образа. Эпитет есть сумма метафор, сравнений и противоположений какого-либо предмета. Эпитет — это реализация какого-нибудь свойства предмета, тогда как образ есть реализация всех свойств предмета.

Эпитеты метафорические выше и поэтичнее эпитетов синкретических.

Подобно тому, как образ слова зачастую переходит в идею слова, эпитет постепенно сливается со словом и, теряя свою природу, перестает быть эпитетом. Я решительно отказываюсь считать эпитетом «красна девица», «мертвая тишина». Нет эпитета и образа вечного: все детонирует во времени.

Эпитеты народного творчества это нечто застывшее, что указывает на низкую ступень народного творчества вообще. Эпитет поэта есть величина переменная. Чем постояннее эпитет поэта, тем меньше значение этого поэта, ибо искусство есть изображение, а не приготовление. Застывши во времени, эпитет зачастую перестает быть не только эпитетом, но и реальным понятием. Так, есть случаи народной лени, когда былина называет руку арапа белой.

378 Сложные эпитеты обычно переходят не в образы, а в символы, чем особенно богата северная и восточная поэзия. Так, употребление выражений «путь ланей», вместо «горы», или «кубок ветров», вместо «небо», есть не имажинация, а символизация.

2. Революция искусства обычно не совпадает с революцией материальной. Даже наоборот: почти все революции в искусстве совершались в период житейской реакции. Революция в жизни — скачок идей. Революция в искусстве — прыжок методов. В эпоху революций искусство переживает свою реакцию, ибо из свободного оно делается агитационным, государственным. Революционеры в искусстве очень редко бывают политически революционны. Вагнеры — исключение. Житейские революционеры еще реже способны понимать революцию в искусстве. Обычно они носители мракобесия и реставрации в искусстве (Фриче). Искусство и быт в революционном значении — два непересекающихся круга.

3. Эпоха господства индивидуализма в государственном масштабе неизменно вызывает в искусстве коллективизм. Это мы видим хотя бы на примере футуризма, который, несмотря на свои индивидуалистические выкрики («гвоздь у меня в сапоге кошмарнее, чем Гете»8), все же является по природе, по замыслу, коллективистическим. Наоборот, в эпоху государственного коммунизма должно родиться в искусстве индивидуалистическое течение, как имажинизм. Это вытекает из вечной необходимости для искусства протеста и предугадания. Если театр уходит вперед жизни лет на пять, то поэзия — лет на десять. Искусство, не протестующее и не созидающее, а констатирующее — не искусство.

На смену обывательскому индивидуализму символистов ныне родился идеалистический индивидуализм. Взаимоотношение между первым индивидуализмом и вторым таково же, каково отношение революции материальной 379 и духовной. Коллективная форма творчества есть наиболее древний вид творчества, и стремление к нему есть призыв к реставрации, а не к революции.

4. Поэты символического лагеря, следуя логике идеи символа, всячески приветствовали многообразие пониманий художественного произведения, отвергая право автора на единое правильное толкование. Так как каждое художественное произведение есть только схема материалов, то формуле a+b, где a и b материалы, придавали значение x, т. е. a+b=x. Но это, конечно, не верно, так как поэт — это точный математик и только он знает точное значение a и b (конечно, левая часть формулы может быть увеличена и приведена к виду a+b+c+d+e…). X всегда равен понятию красоты; красота же есть равновесие материалов.

Только автор может быть объяснителем и понимателем своего произведения. Отсюда выводы: 1) если есть единое толкование, то не существует критики и критиков; 2) произведения, не объясненные автором, умирают одновременно со смертью поэта.

Но ясно, что x есть величина переменная, потому что левая часть формулы есть тоже величина меняющаяся. Материалы Мариенгофа «a плюс b плюс c», материалы Есенина «a1 плюс b1 плюс c1». Однако для «a плюс b плюс c» есть только одно значение x, так же как только одно значение для «a1 плюс b1 плюс c1». Величина поэта зависит не от колебания значения x, как полагают импрессионисты и символисты, а от нахождения материалов.

Есть только одна интерпретация: авторская. Поэтому, как бы хорошо ни играл пианист Скрябина, Скрябин, играя плохо, играл лучше. Есть только одна художественная форма и один художественный остов, долженствующий из каждого читателя сделать такого же поэта, как творец. Графически это принимает такую 380 формулу цепи: поэт — писание — стихотворение — чтение — поэт.

Критике отводится роль только истории литературы: она должна создавать историю произведения после его написания.

5. Все упреки, что произведения имажинистов неестественны, нарочиты, искусственны, надо не отвергать, а поддерживать, потому что искусство всегда условно и искусственно. Рисовальщик черным и белым рисует всю красочность окружающего.

Для поэта условность ритма, рифмы, архитектоники заставляет любить условность. Скульптор белым гипсом передает негров. Условность и искусственность есть первый пункт декларации искусства. Неискусственное не произведение искусства. Где нет искусственности, там нет культуры, там только природа.

6. Неоднократно сравнивали художественное произведение с аккомулятором9, который вечно сохраняет энергию путем самонабирания. Устаримость произведений искусства легче всего объясняется существованием единого авторского понимания. Когда это понимание ветшает, все произведение отсуществовывает свою жизнь. Если бы были возможны читательские толкования, произведения были бы вечны.

7. Для имажинистов очень хорошо, что существуют «сочувствующие имажинизму», которые сглаживают переворот в искусстве и своими маленькими успехами у толпы приближают толпу к имажинистам. Для имажинизма страшная угроза в нарождении этого «вульгарного имажинизма», потому что течение разъясняется, узаконивается. Только то течение, в котором есть противоречия и абсурды, ошибки и заблуждения, долговечно. Без неожиданностей и абсурдов течение превращается в стойло.

8. Религия — это не качество, не свойство, не наука. Это искусство готовых форм.

381 9. Когда мы отрицаем Пушкина, Блока, Гете и др. за их несовершенность, на нас сначала изумленно глазеют, потом те, кто не махнул безнадежно рукой, пробуют доказать: ведь это прекрасно.

Пусть это было прекрасно, но ныне это не искусство. Астрология была наукой, пока не появилась астрономия, затмившая астрологию точностью. Точно так же существовал классицизм, символизм, футуризм, пока не было имажинизма, превзошедшего все прошлое точностью материала и мастерством формы. Ныне все прошлое умерло не потому, что «оно давит нас, и против него надо бороться» (лозунг футуристов), не потому, что «оно чуждо нам по духу» (лозунг беспринципного новаторства), а потому, что с появлением имажинизма оно превратилось в «мнимую величину».

10. История поэзии с очевидностью указывает на дифференциацию материалов словесного искусства и на победу слова как такового над словом-звуком. Первоначальная поэзия на ритмической платформе соединяла жест танца, звук музыки и образ слова. Постепенно первые два элемента вытеснялись третьим.

11. Все несчастье современных поэтов в том, что они или не знают ничего или внимательно изучают поэтику. Необходимо решить раз и навсегда, что все искусство строится на биологии и вообще на естественных науках. Для поэта важнее один раз прочесть Брема, чем знать наизусть Потебню и Веселовского.

12. Некогда искусство враждебного нам лагеря пыталось давать нам копию или отображение «чего-то». Ныне все поэты, символисты, футуристы и пр. и пр., заняты одной проблемой, на которую их натолкнул А. Белый: выявление формы пустоты.

13. Те, которые требуют, чтоб содержание и смысл выпирали из стихотворения, напоминают скульптора, который разрешил вопрос светотени, вставив в статую 382 электрическую лампочку, за что и был прозван футуристами гениальным Боччиони10.

14. Спор о взаимоотношении искусства и жизни, о том, что является причиной и следствием, — есть спор об яйцах и курице.

Некоторые говорят, что человек потому нарисовал ихтиозавра, что увидел его в природе. Конечно, это не так. Люди потому увидали ихтиозавра, что он был изображен художником. Только тогда, когда поэт изобретет какое-либо явление мира, это явление начинает существовать.

Ихтиозавр, может быть, имел сто ног, но так как его изобразили с четырьмя, то все увидали, что у него четыре ноги. Мы были убеждены, что лошадь четырехнога, но стоило кубистам изобразить шестиногую лошадь, и каждому не слепому стало ясно, что по Тверской бегают именно шестиногие лошади. Природа и общество существуют лишь постольку, поскольку они придуманы искусством. Когда С. Есенин написал: Посмотрите, у женщины третий / Вылупляется глаз из пупа! — все увидали у своих женщин этот третий глаз, и теперь женщина с двумя глазами урод, как прежде была уродом одноглазая.

15. Слово в руках науки, которая есть сгущение мысли, является понятием. Слово в руках искусства, которое есть расточение подсознательного, является образом. Поэтому философ может сказать: красные чернила, но для поэта здесь непоборимая коллизия.

16. Искусство, несмотря на его жизнерадостность, несомненно имеет общее с болью. Только страданиям присущ элемент ритмичности. Соловей поет аритмично, нет ритма в грозе, нет ритма в движениях теленка, задравшего хвост по весеннему двору. Но ритмично стонет подстреленный заяц, и ритмично идет дождь. Искусство сильное и бодрое должно уничтожить не только метр, но и ритм.

383 17. Индивидуализированное сравнение есть образ, обобщенный образ есть символ.

18. В каждом слове есть метафора (голубь, голубизна; крыло, покрывать; сажать сад), но обычно метафора зарождается из сочетания, взаимодействия слов: цепь-цепь холмов — цепь выводов; язык-языки огня. Метафора без приложения переходит в жаргон, напр., наречие воров, бурлаков. Шея суши — мыс — это метафорично, но в разговоре бурлаков или в стихах символистов обычно говорится только шея, что является уже не метафорой, не образом, а иносказанием или символом.

19. Для символиста образ (или символ) — способ мышления; для футуриста — средство усилить зрительность впечатления. Для имажиниста — самоцель. Здесь основное видимое расхождение между Есениным и Мариенгофом. Есенин, признавая самоцельность образа, в то же время признает и его утилитарную сторону — выразительность. Для Мариенгофа, Эрдмана, Шершеневича — выразительность есть случайность.

Для символизма электрический счетчик — диссонанс с вечно прекрасным женственным; для футуризма — реальность, факт внеполый; для имажинизма — новая икона, на которой Есенин чертит лик электрического мужского христианства, а Мариенгоф и Эрдман — свои лица.

20. Поэзия есть выявление абсолюта не декоративным, а познавательным методом. («Звуки строющихся небоскребов — гулкое эхо мира, шагающего наугад». — В. Шершеневич.) Футуризм есть не поэзия, потому что он сочетание не слов, а звуков. Футуризм внес то, чего так боялся символизм: замену содержания сюжетностью. Игнорируя историю развития образа, футуристы сочетали звуки и понятия и таким образом не противодействовали материализации слов.

21. Страх перед тем, что перегрузка образами и 384 образный политематизм приведут к каталогу образов, есть обратная сторона медали: натурализм и философичность приводят к каталогу мнений и мыслей.

22. Символ есть абстракция, и на нем не может строиться поэзия. Образ есть конкретизирование символа. Имажинизм — это претворение разговорной воды в вино поэзии, потому что в нем раскрытие псевдонимов вещей.

23. В искусстве может быть отвергнуто все, кроме мастерства. Даже гений подчиняется этому требованию. Гений замысла и не мастер творения в лучшем случае остается Бенедиктовым, в худшем превращается в Андрея Белого. Для открытия Америки мало быть Веспуччи, надо еще найти плотника, который смог бы построить новый корабль.

24. Для того чтобы прослыть поэтом мысли, вроде Брюсова, вовсе не надо особенно глубоко мыслить. Любое словосочетание может быть предметом столетнего размышления философов и критиков. Защищая содержание от нападения формы, старики отлично знают, что в поэзии смысл допустим лишь постольку, поскольку он укладывается в форму. «Великия мысли» поэтов обычно зависят от удачной рифмы или необходимости подчиниться размеру.

25. Единицей в поэтическом произведении является не строфа, а строка, потому что она завершена по форме и содержанию. Это легко проверяется при переводах. Читая прозаический дословный перевод стихотворения, всегда можно установить: где конец строки.

26. Разве не замечательно, что футуризм все время базировался на прошлом. Хлебников — это пережиток древнеславянских народных творчеств. Бурлюк вытек из персидского ковра. Крученых из канцелярских бумаг. Имажинисты знают только одно: нет прошлого, настоящего, будущего, есть только созидаемое. Творчество не интуитивно, а строго взвешено на весах 385 современности. Творчество не покер, а строгий винт, где из случайной комбинации карт надо логически сделать самые мастерские выводы.

27. Во многих словах образ заключен в обратной комбинации букв, напр., парень — рабень (раб, рабочий), веко — киво (кивать), солнце — лоснится. Вероятно, со временем, если поэты не смогут победить образом содержания, они станут печатать свои книги справа налево, для того, чтобы образ был очевиднее.

28. Несмотря на все видимые преимущества содержания над образом, образ не может исчезнуть и при какой-нибудь комбинации выявляется. Образ напоминает замечательную цифру 9, которая появляется всюду:

2x9=18 1+8=9

3x9=27 2+7=9

4x9=36 3+6=9 и т. д.

Наука уничтожает умножением «девять» образа, но из произведения искусства всегда легко получить первоначальный образ сложением разбитого произведения.

29. Новому течению в искусстве нужно не только сказать новое слово о новом, но и новое слово о старом, пересмотреть это старое и выбросить проношенные штаны. Вовсе не важно, что мы, имажинисты, отрицаем прошлое, важно: почему мы его отрицаем. Важно не то, что Христос говорил сбивчиво и что христианство — это сумма беспринципных афоризмов, а важно то, что Христос никогда не был преследуемым новатором; это был скромный рыбак, отлично уживавшийся с окружающим и делавший карьеру на буме своих учеников. Важно не то, что Пушкин и Языков плохи, важно то, что Пушкин плох потому, что он статичен, а Языков потому, что он суетлив.

30. Поэты никогда не творят того, «что от них требует жизнь». Потому что жизнь не может ничего 386 требовать. Жизнь складывается так, как этого требует искусство, потому что жизнь вытекла из искусства. Когда сейчас от поэтов требуют «выявления пролетарской идеологии», это забавно, потому что забавна трехлетняя Нюша, «требующая» от матери права позже ложиться спать. Революция брюха всецело зависит от революции духа. Пора понять, что искусство не развлечение и не религия. Искусство — это необходимость, это тот шар, который вертится вокруг времени на прочной веревочке жизни. «Поэты должны освещать классовую борьбу, указывать пролетариату новые пути» — кричат скороспелые идеологи мещанского коммунизма. — «Василий! Иди посвети в передней!»

История всего пролетариата, вся история человечества — это только эпизод в сравнении с историей развития образа.

31. Футуризм красоту быстроты подменил красивостью суеты. Динамизм не в суетливости, а в статическом взаимодействии материалов. «За нами погоня, бежим, спешим!» — поет футуристическая Вампука11. Динамизм вульгарный — в нагромождении идей. Динамизм поэтический — в смешении материалов. Не динамичен лаборант, бегающий вокруг колбы, но динамична тарелка с водой, когда в нее брошен карбит. В этом отличие футуристов от Мариенгофа. Футурист вопит о динамике, и он статичен. Мариенгоф лукаво помышляет о статике, будучи насквозь динамичен. От пристани современности отошел пароход поэзии, а футуристик бегает по берегу и кричит: поехали, поехали!

32. Каждое десятилетие возникают в искусстве «мнимые модные величины». Рекламировали радий и 66612, потом перешли на 91413. Рекламировали мистический анархизм Блока, сказочность Городецкого, акмеизм. Сегодняшняя модная мнимая величина — пролетарское искусство.

387 Забудем о группе бесталантных юношей из Лито и Пролеткультов; не их вина, что этих юнцов посадили на гору: «сиди, как Бог, и вешай».

Пролетарское искусство не есть искусство для пролетариев, потому что перемена потребителя не есть перемена в искусстве, и разве тот же пролетариат с жадностью не пожирает такие протухшие товары, как Брюсова, Надсона, Блока, В. Иванова? Искусство для пролетария — это первое звено в очаровательной цепи: поэзия для деревообделочников, живопись для пищевиков, скульптура для служащих Совнархоза.

Пролетарское искусство не есть искусство пролетария, потому что творцом может быть только профессионал. Как не может поэт от нечего делать подойти к машине и пустить ее в ход, так не может рабочий взять перо и вдруг «роднуть» стихотворение. Правда, поэт может прокатиться на автомобиле, сам управляя рулем, правда шофер может срифмовать пару строк, но и то и другое не будет творчеством.

То, что ныне называется пролетарским искусством, это бранный термин, это прикрытие модной вывеской плохого товара. В «пролетарские поэты» идут бездарники, вроде Ясинского14 или Князева15, или недоучки вроде Семена Родова16. Всякий рабочий, становящийся поэтом-профессионалом, немедленно фатально порывает со своей средой и зачастую понимает ее хуже, чем «буржуазный» поэт.

33. Необходимо, чтоб каждая часть поэмы (при условии, что единицей мерила является образ) была закончена и представляла самодовлеющую ценность, потому что соединение отдельных образов в стихотворение есть механическая работа, а не органическая, как полагают Есенин и Кусиков. Стихотворение не организм, а толпа образов; из него без ущерба может быть вынут один образ или вставлено еще десять. Только в том случае, если единицы завершены, сумма 388 прекрасна… Попытка Мариенгофа доказать связанность образов между собой есть результат недоговоренности: написанные в поэме образы соединены архитектонически, но, перестраивая архитектонику, легко выбросить пару образов. Я глубоко убежден, что все стихи Мариенгофа, Н. Эрдмана, Шершеневича могут с одинаковым успехом читаться с конца к началу, точно так же, как картина Якулова или Б. Эрдмана может висеть вверх ногами.

34. Ритмичность и полиритмичность свободного стиха имажинизм должен заменить аритмичностью образов, верлибром метафор. В этом разрушение канона динамизма.

35. Наша эпоха страдает отсутствием мужественности. У нас очень много женственного и еще больше животного, потому что вечноженственное и вечноживотное почти синонимы. Имажинизм есть первое проявление вечномужского. И это выступление вечномужского уже почувствовали те, кто его боится больше других: футуристы — идеологи животной философии кромсания и теории благого мата — и женщины. До сих пор покоренный мужчина за отсутствием героинь превозносил дур; ныне он хвалит только самого себя.

36. Все звукоподражательные стихи, которыми так восхищаются, есть действительно результат мастерства, но мастерства не поэта, а музыканта; звукоподражательность, так же как и ритмоподражательность, есть наследие тех времен, когда в народной поэзии соединялись музыка и слово.

37. Каламбуризм в стихах очень хорош, когда он использован как каламбур образов и очень плох, когда он утилизируется как остроумие. Хорошо сказать: «цепь холмов расковалась», потому что это усиливает метафору «цепь холмов»; и, конечно, очень плохо «сыграть ноктюрн на флейтах водосточных труб»17.

389 38. Блоковские стихи написаны не метром, однако никто не скажет, что это верлибр. Совершенно так же нет ни одного «корректного стихотворения», где не было бы образов, однако стихи даже с большим количеством образов не могут зачастую называться имажинистическими.

39. Замечательно, что критики бывают сильны только в отрицании. Как только дело коснется одобрения, они не находят никаких слов, кроме убогого: тонко, напевно, изящно. Единственный допустимый вид критики — это критика творческая. Так именно критикой Верхаррена18 или Рене Гиля19 являются не статьи об них, а стихи Брюсова, написанные под их влиянием. Таким образом, самой уничтожающей меня критикой я считаю не шаманский лепет обо мне Фричей или Коганов и присных из этой компании, а книгу стихов И. Соколова20.

40. Некогда критик Фриче упрекал Мариенгофа в белогвардейщине и в доказательство цитировал: «Молимся тебе матерщиной за рабочих годов позор», хотя у Мариенгофа ясно напечатано: «за рабьих годов позор».

Цитата, как жульничество, пошла от апостолов. Так, в Евангелии от Матфея сказано (гл. 5, 43): «Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего» и ссылка на Левита (гл. 19, 17 – 18), где отчетливо сказано: «Не враждуй на брата твоего в сердце твоем».

Таким образом, критик Фриче только следует своей фамилии и христианскому завету, и упрекать его не в чем. Евангелье ведь тоже искусство для искусства.

41. Имажинизм отнюдь не стремится к намеренному антикляризму, т. е. к нарочитой неясности образов и слов. «Центрифугное» устремление некоторой части футуристов, неясных и туманных по желанию, отнюдь не достоинство21. Мы категорически утверждаем, 390 что в имажинистических стихотворениях нет ни одной строки, которую нельзя было бы понять при малейшем умственном напряжении. Мы не стремимся к тому, чтоб нас поняли, но и не гонимся за тем, чтоб нас нельзя было понять.

42. Имажинизм не есть только литературная школа. К нему присоединились и художники; уже готовится музыкальная декларация. Имажинизм имеет вполне определенное философское обоснование. Одинаково чуждый и мещанскому индивидуализму символистов, и мещанскому коммунизму футуристов, имажинизм есть первый раскат всемирной духовной революции. Символизм с головой увяз в прошлом философском трансцендентализме. Футуризм, номинально утверждающий будущее, фактически уперся в болото современности. Поэтический нигилизм чужд вихрю междупланетных бесед. Допуская абсолютно правильную предпосылку, что машина изменила чувствование человека, футуризм никчемно отожествляет это новое чувствование с чувствованием машинного порядка.

За пылью разрушений настало время строить новое здание. Футуризм нес мистерию проклятий и борьб. Имажинизм есть крестовый поход в Иерусалим Радости, «где в гробе Господнем дремлет смех». Познавание не путем мышления, а путем ощупывания, подобно тому как «весна ощупывает голубыми ручьями тело земли». В имажинизме немыслим не только поэт-слепец, как Козлов, но и читатель-слепец. Поймущий Тютчева, Бальмонта слепец не поймет реальных образов Мариенгофа, так же как глухому чужда поэзия Бальмонта. Наши стихи не для кротов.

Радость в нашем понимании не сплошной хохот. Разве не радостен Христос, хотя, по Евангелию, он ни разу не улыбается. В огромном университете радости может быть и факультет страданий. Если подходит 391 к травинке человек, она былинка, но для муравья она великан. Если к скорби подходит футурист, она для него отчаяние. Для имажинизма скорбь — опечатка в книге бытия, не искажающая факта. Искусство должно быть радостным, довольно идти впереди кортежа самоубийц. Имажинизм таит в себе зарождение нового, внеклассового, общечеловеческого идеализма арлекинадного порядка. Лозунги имажинистической демонстрации: образ как самоцель. Образ как тема и содержание.

Имажинизм идеологически ближе к символизму, чем к футуризму, но не к их деятелям. Символизм поклонялся богам прошлой вечности, футуризм разрушал их, имажинизм создает новые божества будущего, из которых первым является он сам.

Если с одной стороны прав Мариенгоф, восклицая: «Граждане, душ меняйте белье исподнее!», то с другой стороны правы Есенин и Шершеневич, когда первый пишет: «Зреет час преображенья… И из лона голубого, широко взмахнув веслом, как яйцо, нам сбросит слово, с проклевавшимся птенцом», а второй взывает: «Люди, рассмейтесь, я буду первый в хороводе улыбок, где сердца простучат; бросимте к черту скулящие нервы, как в воду кидают пищащих котят».

ЛОРЕЛЕЯ РИТМА

Если подсчитать процентное соотношение стихов, написанных после 1913 г., то окажется, что свободным стихом написано больше, чем правильными размерами.

Долгое время наши критики считали, что свободным стихом писали Гейне и А. Блок; позже признавали за свободный стих такую комбинацию строк, когда в одном и том же стихотворении вне периодической последовательности соединялись разностопные строки 392 одного и того же размера; напр. двух-, трех-, четырех-, пяти-, шестистопный ямб. Именно таким способом переводили у нас верлибр Верхарна. Если первый случай еще может быть с натяжкой назван свободным стихом, хотя бы в зачаточном, эмбриональном состоянии, то вторая комбинация к свободному стиху не имеет никакого отношения.

Неправильный размер Гейне, Блока и некоторых других построен на следующем: в строки правильного размера (двухдольного или трехдольного) вгонялся лишний слог (или выключался слог) — и создавалась иллюзия свободного стиха или, по меньшей мере, двухдольника, тяготеющего к трехдольнику.

Снежный ветер — твое дыханье,
Опьяненные губы мои…
                                  А. Блок

Вторая строка написана совершенно правильным трехстопным анапестом, первая же написана правильным хореем, но во вторую стопу вклинен лишний слог (ветер то); дальше я постараюсь объяснить, почему эту строку нельзя рассматривать как анапестическую с укороченной третьей стопой, принявшей вид ямба.

Этому приему у французов, у которых отсутствует благодаря силлабике возможность увеличения или усекновения стоп, соответствует следующее: в правильный александрийский размер, тянущийся на протяжении нескольких строк, вдруг включается одиннадцати- или тринадцатисложная строка. Вот пример из Анри Батая22, у которого этот прием вообще очень част:

Не шелохнись! В воде луна недвижно-красна;
И листья мертвые подплыть не смеют к ней.
Иди бесшумно! Нынче царство камышей;
Мы наши пальцы погрузим в диск свежий и прекрасный.
И замутим его, как если б мы подули.
Быть может, хочет плыть по воле волн луна
К истокам рек, о коих вспомнила она…

393 Более сложный свободный стих уже не может быть подведен под предыдущую мерку, так как придется считать, что искаженных стоп значительно больше, чем правильных, и, пожалуй, сами правильные являются только исключением!

Но как бы запутан и труден ни был свободный стих, он в силу какого-то таинственного закона, несомненно проистекающего из фонетических традиций и условий ритма русских слов, неизменно стремится к двухдольной или трехдольной стопе.

При этом обычно таковое стремление не ограничивается одной строкой, а распространяется на целый отрывок, который поэтому может быть назван поэтическим параграфом и который должен признаваться строфой ритма в противовес строфам, явленным только комбинацией рифм.

Возьмем для примера следующий отрывок:

Отмщалась над городом чья-то вина,
Люди столпились и табуном бежали;
А там, в обоях, меж тенями вина,
Сморщенный старикашка плачет на рояли.
Над городом ширится легенда мук,
Схватишься за ноту — пальцы окровавишь;
А музыкант не может вытащить рук
Из белых зубов разъяренных клавиш.
                                        В. Маяковский

Разберем этот отрывок и, чтобы не усложнять дела, будем оперировать с общеизвестной, примитивной терминологией.

1-я строка: 1) амфибрахий, 2) амфибрахий, 3) амфибрахий, 4) ямб (или усеч. амфиб.).

2-я строка: 1) дактиль, 2) дактиль, 3) анапест, 4) ямб плюс рифмический слог.

3-я строка: 1) амфибрахий, 2) дактиль, 3) амфибрахий, 4) ямб.

394 4-я строка: 1) дактиль, 2) анапест, 3) амфибрахий, 4) анапест плюс рифмический слог.

5-я строка: 1) амфибрахий, 2) амфибрахий, 3) анапест, 4) ямб.

6-я строка: 1) дактиль, 2) амфибрахий, 3) дактиль, 4) ямб плюс рифмический слог.

7-я строка: 1) затакт, 2) анапест, 3) амфибрахий, 4) хорей, 5) ямб.

8-я строка: 1) амфибрахий, 2) амфибрахий, 3) амфибрахий, 4) спондей плюс рифмический слог.

Итого, на восемь строк, на 32 стопы двухдольный размер — 7 раз, однодольный (затакт, спондей) — 2 раза, трехдольники — 23 раза.

Весь этот отрывок стремится к трехдольности, что чувствуется уже при чтении по качающейся ритмике, тогда как двухдольно устремленные строки звучат отбоистее, маршировочнее, как примерно следующая строка этого отрывка:

И вот сегодня с утра мне в душу… —

которая состоит из ямба, амфибрахия (или продолженного ямба), ямба, ямба и рифмового слога.

Конечно, существуют отрывки, которые не подводятся ни под двухдольники, ни под трехдольники. В этих строках обычно выбивают такт или четырехсложные размеры, или рядомударные спондеи.

Как пример второго можно привести «Наш марш» Маяковского:

Зеленью лег луг,
Выстели дно дням,
Радости дай дуг… —

где в каждой строке по два спондея, притягивающих к себе весь ритм отрывка.

Спондеи вообще стали частым явлением при свободном стихе, причем иногда спондей применяется, как это ни парадоксально звучит, в женской рифме:

395 Сердце ударами вен громи.
Пусть зарастет тропа та,
Где обесчещено венграми
Белое тело Карпата.

В этих строках Н. Асеева вторая имеет спондей: слово «тропа» кончается ударным слогом, и следующее слово «та» ударяемое, потому что здесь передается ритм марша, а, как известно, конец музыкальной схемы марша в переводе на поэтический ритм спондеичен; с другой стороны, слово «Карпата», хотя и является женской рифмой, но отчетливо несет по себе два ударения: и на слоге «па» и на «та».

Подобных примеров у Асеева вообще много:

Он мне всю жизнь глаза ест,
Дав в непосильный дар ту,
Кто, как звонок на заезд,
С ним меня гонит к старту.

Здесь в первой и второй строке чистый спондей, при женских рифмах, а в третьей и четвертой спондей, построенный на насильственных полуударениях. Совершенно аналогичный пример у Шершеневича:

Нет! Не коснется весною строфа уст,
И не встретить мне, видно, зари той,
В которой я, как неопытный Фауст,
Спутаю Марту с Маргаритой.

Выписывать примеры четырехдольных стоп не представляется нам нужным, так как их множество и они встречаются почти в каждом верлибре, и если не смягчаются, гранича с двухдольными, то резко дают себя чувствовать; причем их ритмическое качество почти одного порядка с пятидольными и шестидольными.

И ти || хое помета || тельство ря || дом на четырех лапах.
                                                            А. Мариенгоф

Однако считаем нужным указать, что шестидольная стопа не является пределом размера, величины стопы, 396 и два ударяемых слога, не требуя насильственных полуударений, сохраняют определенный ритм, утомительно быстрый и чаровательно бурный, будучи разделены семью и больше слогами. Не ручаюсь за точность, но, кажется, у покойного И. В. Игнатьева23 нам приходилось встречать схему, где два ударяемых слога разделены тринадцатью неударными слогами, отмеченными в примере курсивом:

Закипели выкристаллизировавшимися велосипедистами.

Большего скопления слогов нам не приходилось встречать, так как в придуманных примерах обычно фигурируют составные слова, имеющие, конечно, полуударения, хотя недавно мне было предложено шестнадцатисложное разделение ударных слогов в следующем комичном примере:

Повесил на двери я вывеску,
Выгравированную параоксифениламидобензойной кислотой!

Пойду помолюсь у Иверской
За пример огромный такой24.

Итак, по существу свободный стих является произвольной комбинацией разносложных стоп, причем эта комбинация на протяжении определенного поэтического параграфа стремится к естественной численной однородности стоп.

Однако свободный стих по своей природе строится совершенно не на этом принципе.

Возьмем следующий отрывок:

Лебеди облака в хмуром трепете
Шепотом кутались в тысячи поз,
И вся улица смотрела, как вы прицепите…
                                              К. Большаков

397 Если вы внимательно разберете этот отрывок, то ясно почувствуете, что главные слова этой трехстрочной цитаты таковы: лебеди, облака, трепете, топотом, кутались, тысячи, улица, прицепите; остальные в смысловом отношении (смысл и идея слова не есть его содержание) играют второстепенную роль живописного порядка, как прилагательное при существительном. Если посмотреть эти первоважные слова, так сказать лейт-слова, то бросается в глаза, что все они чисто дактилические, кроме последнего, где дактиличность маскируется затактом «при».

Мы можем разобрать целый цикл примеров большего или меньшего размера и почти всегда увидим то же самое: эти лейт-слова будут ритмически одинаковы, или равны, или тождественны.

В этом-то и заключается самое основное условие свободного стиха: он считается только с ритмом лейт-слов, игнорируя ритм и качество второстепенных слов, слов прилагательных.

Но было бы несправедливо говорить, что только на принципе ритма лейт-слов строится свободный стих. Часто он утилизирует и многое другое, и в первую очередь паузу, или цезуру. Цезура в метрической поэтике играла только роль отдыха, в свободном стихе она приобретает самостоятельное просодическое значение, ритмическую ценность. Не лишним будет указать, что цезура, требовавшаяся в середине шестистопного ямба, по существу есть чистый предрассудок, не оправдываемый ничем. Мы легко переносим нецезурованный семистопный хорей («Конь Блед» В. Брюсова); почему же мы должны обязательно приводить цезуровкой строку шестистопного ямба к двум строкам трехстопного?

Пауза может быть явной; явная — это будет цезура в ее буквальном понимании. Но, кроме того, часто строка требует паузы, и эта пауза падает на хореическое 398 или гипердактилическое слово; в зависимости от этого строка получает большую или меньшую паузу. Всякое стихотворение можно рассматривать как одну строку, построенную на цезурах и паузах, ознаменованных концами строк, и богатую внутренними чередующимися созвучиями, которые мы графически почитаем за концевые рифмы.

Каждая строка свободного стиха, превышающая восемь слогов, делится паузой или паузами на два полустишия или несколько отрывков. В свободной строке паузу можно разделить на главную и добавочную, неизменно функционирующую в строках тринадцати и более сложных на роли помощницы главной паузы. Эта главная пауза есть кульминационная точка строки; подобно водоразделу, она разбивает строку.

Вот громадной толпой || от наркоза дымчат,
Сер от никотина || шурша радужной душой,
Поджидаю || пока меня из будней || вымчат
Прыткие топоты || в праздник большой.
За бугром четвергов || понедельников рыжих,
За линией || Волгой растекшихся сред,
Смотрите || как криками || на небе выжег
Сплошное воскресенье || сумасшедший поэт.
                                            В. Шершеневич

Между цезурой, т. е. явной паузой, и паузой тайной есть еще одна промежуточная стадия: это цезура, опирающаяся на скрытую согласную. Так, например, в строках выдуманного двустишия:

И я вошел в музей || где руки белых статуй
Стремили алебастр || медленно и зло… —

во второй строке цезура упирается на слово «алебастр», которое имеет ударение не на последнем слоге, при внимательном чтении вы слышите, что в буквах «стр» между «т» и «р» есть какая-то гласная, которая ближе всего к звуку «о». И в самом деле, ваше ухо не улавливает ошибки в ямбической строке:

399 Стремили алебастр медленно и зло, —

но выкиньте якобы не влияющие на метр согласные «стр» — и в новом виде получаете:

Стремили алеба медленно и зло.

И сразу видите, что в четвертой стопе не хватает слога; взглянув теперь на первый вид этой строки, вы видите, что и там не хватало этого слога, но он маскировался кустиком согласных, не мешающим, однако, правильной цезуре.

Этот пример показывает, что у нас имеются комбинации согласных, которые таят в себе непроизносимую гласную, имеющую ту же просодическую ценность, что у французов непроизносимое «e». Вот аналогичный пример французских стихов:

Il l’ai mêleée, avec la mienne,
quelle est la mienne || quelle est la tienne.
                                      A
Bataille25

Очень часто пауза вызывается знаком препинания. Вообще роль знаков препинания в строке у нас почти не затронута. Но если можно игнорировать произносимость запятой, так как она очень мала и зачастую есть только грамматическая необходимость, то восклицательный и вопросительный знаки, точка с запятой, точка и многоточие имеют вполне определенную долготу, уж ни в коем случае не меньшую, чем слог. Вероятно, впоследствии филология совместно с фонетикой и психологией сумеют математически вывести вполне определенную долготу каждого знака препинания по аналогии с гласными. Забегая вперед, можно предположить, что запятая по своей длительности будет равна «й» и т. д.

Протяжностью знаков препинаний инстинктивно пользовался А. Блок, и зачастую его мнимо-неправильный метр легко приводится к правильному, если засчитать примитивно знак препинания за слог.

400 Снежный ветер — твое дыханье.

В начале статьи мы указали, что это правильный хорей с одним лишним слогом, т. е.

Снежный || ветер || тво || е ды || ханье.

Теперь, если мы примем тире по долготе равным слогу, то получим абсолютно правильный пятистопный хорей:

Снежный || ветер || — тво || е ды || ханье.

В прежней метрике строки были численно равны, и потому, если отбросить не учитывающийся при размере рифмовой придаток, полустишья при цезуре в одной строке относились к соответствующим полустишиям в другой строке, как 1:1, и дальше: первое полустишие первой строки всегда относилось ко второму полустишью той же строки, как первое полустишье второй строки ко второму полустишью второй строки; обозначив через а, б, в, г четыре полустишья, ну хотя бы такие:

1) Вы, чьи глаза как день || 2) наполненные зноем
3) Июльской синевы || 4) две чаши сладких мук… —
                                                        К. Большаков

мы можем получить следующие пропорции:

а:б=в:г

или

а:в=б:г.

В современной поэтике свободного стиха это необязательно, но и там есть некое математическое соотношение. Мы можем констатировать, что в каждой строке присутствует некая величина вполне определенного размера, которая, так сказать, управляет строкой; эту неизменную величину мы будем называть, следуя французским теоретикам верлибра (Шарлю Вильдраку26, Дюамелю27), ритмическим постоянным.

401 Звери, звери || придите ко мне
В чашки рук моих || злобу выплакать.
Не пора ль || перестать луне
В небесах || облака лакать?
                                     С. Есенин

Если мы просчитаем полустишья, отмеченные курсивом, то увидим, что постоянное ритмическое в этом отрывке будет из 5 слогов.

В данном примере вторые полустишья равны 5.

Присутствие этого постоянного ритмического в свободном стихе и объясняет тенденцию к числу долей (двух-, трех-, четырехдольникам).

В тех немногочисленных случаях, когда первое полустишье первой строки (а) так относится к первому полустишью второй строки (в), как второе полустишье первой (б) ко второму полустишью второй (г) (т. е. а:в=б:г), мы имеем пример ритмического равновесия, а если при этом еще правдива пропорция:

а:б=в:г,

то и пример ритмической симметрии.

Ошибочно было бы предполагать, что ритмическое постоянное обязательно должно быть или в начале стиха или в конце. Оно может быть вообще блуждающим, т. е. начаться в конце, продолжаться в начале, перейти затем на середину (в строках с двумя паузами), еще раз вернуться к началу и т. д. Вот пример:

Ах, а там || где над клочьями грачьих стай
Крыши крыльями по небу || хлопали
Облако вытерло || начисто
Месяцу || белые сопли.
                                          Н. Эрдман

Схема этого отрывка:

3 – 8
8 – 3
6 – 3
3 – 5

402 Здесь ритмическое постоянное в первой строке начинает стих, а затем перебирается в конец и снова возвращается к началу.

Правильным размером называются строки, состоящие из единого или удвоенного ритмического постоянного; в свободном же стихе строка состоит из ритмического постоянного плюс элемента, численно меняющегося для каждой строки и придающего этой строке ее индивидуальную особенность.

Кроме того, бывают случаи, когда в одной строке действуют одновременно два ритмических постоянных: то, которое кончается в этой строке, связуя ее с предшествовавшими строками, и то, которое зарождается в ней самой для того, чтобы доминировать в последующих.

Заметим, что ритмическое постоянное может повторяться в одной и той же строке.

Весьма часто свободный стих своим ритмом целиком опирается на внутренние рифмы и инструментовку; так в строках:

И в страсти, и в злости кости и кисти на части…
                                                 В. Шершеневич

Сюда, сюда, где с серым на севере слилось слепительно…
                                                   К. Большаков

Здесь роль лейт-слов играют лейт-звуки.

Вообще же говоря, до появления и развития свободного стиха, внутристрочное созвучие было использовано весьма однообразно: ему было придано только фонетическое значение и сравнительно игнорировалась ритмическая ценность. На самом же деле внутренняя рифма, помимо того что она почти всегда паузирует стих, зачастую является той опорой, на которой укреплена строка, часто ею именно строка приближена к численно неравным соседям. Это свойство внутреннего созвучия использовано у Большакова:

403 Всё в вас от удивленности пробора
До глаз, похожих на топаз…
Минут моих минуты слишком скоро
Несутся… А у вас?

Здесь внутренние созвучия рассекают длинные строки и численно сближают их с короткой последней, несколько продленной внутренним многоточием. И нам совершенно непонятно, зачем Большаков намеренно подчеркнул это достижение нелепым, чересчур наглядным типографским разбитием строки, напечатав этот отрывок в таком виде:

Всё в вас
От удивленности пробора
До глаз,
Похожих на топаз… — и т. д.

Не меньшее значение имеет параллелизм самых главных слов; особенное значение он приобретает в белом свободном стихе, лишенном рифм и внутренних созвучий, так как допускать внутренние рифмы и изгонять краестрочные слишком напоминает пример ханжи, или Тартюфа, одной рукой накидывающего платок на голую грудь, а другой гладящего эту грудь.

Примеры такого параллелизма мы нашли в белых стихах Льва Моносзона28:

Сила, громадная сила, рождается во мне.
В ответ мягкости вашей,
И я забываю

Здесь последовательно три главных слова, на которых лежит если не смысловое, то темпераментное ударение: второе «сила», «мягкости», «забываю» — и эти слова всюду на третьем месте в строке.

Вот другой пример:

Сердиться на черных кошек,
Перебегающих дорогу,
Любить только солнце,
Целовать только цветы…

404 Здесь главные по темпераментности слова (отмеченные курсивом) расположены соответственно во втором с конца месте.

Громадное значение в свободном стихе играет соотношение гласных и согласных.

Идеальный пример соотношения гласных и согласных (по 50 %) мы нашли у Игоря Северянина:

Форели, водяные балерины, заводили хороводы на реке.

Для удобства сравнений (где же найти еще одиннадцатисложный ямб?!) отсечем отсюда четырехстопку:

Форели, водяные ба —

и сравним [ее] со следующими строками также четырехстопного ямба:

1) и обаяние ее
2) за рубль штаб-ротмистрство купил —

где согласных 20 % и 72 %. Неужели же эти три строки одинаковы по размеру, по ритму, если даже исключить ускорения и полуударения?!

Но ямб, как казенный правильный метр, как лицо официальное, связан чисто формальными признаками (количеством ударных гласных), свободный же стих признает эти строки совершенно равными по количеству стоп, причем ясно, что наиболеестопной будет та, где % — 72.

Как общее правило следует признать, что три рядом стоящие согласные должны считаться за отдельный слог, а иногда для слога достаточно и двух смежных согласных. Конечно, здесь опять-таки нужна фонетика — математическая работа для точного выяснения долготы каждой комбинации, пока же мы можем только констатировать, что зависимость ритма строки от процентного соотношения гласных и согласных у нас совершенно игнорируется.

405 Подводя итоги всему вышесказанному и остерегаясь дать точное определение свободному стиху, мы отмечаем его особенности: ритм исключительно лейт-слов, базирующийся на соотношении гласных и согласных, на внутренних созвучиях (включая и инструментовку), на долготе знаков препинания, опирающийся на паузы и цезуры и поддерживаемый ритмическим постоянным.

ЛОМАТЬ ГРАММАТИКУ

Пешковскому29

 

В «нет никаких законов» — главный и великолепный закон поэзии.

В самом деле: «Поэзия есть возвышенное сочетание благородных слов, причем эти слова сочетаются таким образом, что ударяемые и неударяемые слога гармонично и последовательно чередуются», — писал благородный дедушка русской поэтики Ломоносов. Что уцелело от этого пафосного определения?

Дон-Кихот русской поэтики А. Потебня (известно, что Веселовский или Белый только Санчо Пансы) когда-то сказал: «Совершенствование наук выражается в их разграничении относительно цели и средств, а не в смешивании; в их взаимодействии, а не в рабском служении другим».

С неменьшим успехом это применимо к искусствам. Чем независимее искусство от другого искусства, тем больше энергии уходит в непосредственное изучение того материала, которым ему приходится оперировать.

Еще до сих пор аристократы глупости изучают звуковую природу слова, подсчитывают число ускорений у Пушкина, создают трехдольные паузники или, наконец, с упорством онаниста подсчитывают звуковые 406 повторы и параллелизмы. Это все равно что, желая изучить психологию крестьянина, вымерять число аршин ситца на платьи его бабы. Более смелые откинули от слова все, кроме слова как такового, следят с восхищением образ слова.

Всякому ясно отличие образа слова от содержания слова, от значения слова, от идеи слова. Однако вряд ли все с очевидностью задавались вопросом: каково взаимоотношение между образом слова и местом слова во фразе? Другими словами: есть ли образ слова величина постоянная или переменная? А это выяснение особенно важно в наши дни, когда в чередовании и последовательности образов откинут правильный размер образологии и воцарен вольный порядок образам.

Как любопытный пример: в китайском языке «тау» означает «голова», но не голова как верхушка человеческого тела, а голова как нечто круглое. «Син» значит и «сердце», и «чувство», и «помыслы». Но сочетание «синтау» — обязательно «сердце», ибо от «тау» идет образ округлости, а от «син» внутренности. «Жи» значит день; но образ округлости, переходя от «тау» к «жи», влечет за собою то, что «житау» значит дневная округлость, т. е. солнце.

Образ слова в китайском языке тесно зависит от лучевого влияния соседних слов.

Наши корни слов, к сожалению, уже слишком ясно определяют грамматическую форму. Это не нечто самовоспламеняющееся, это не органическое самородящее вещество. Это только калеки слов грамматических. Потому что «виж» — это уже глагол, ибо существительное — «вид», да еще глагол определенного числа и лица. Наши корни — это дрова, осколки когда-то зеленого дерева.

Но и в них есть возможность воздействия, есть способ превращения того обрубленного образа, который гниет в них.

407 Слово, орущее: «Долой метрику стиха, долой ходули смысла и содержания!», вырвавшееся из тюрьмы идейности, тщетно пытается ныне в прериях стихотворения разбить кандалы грамматики, оковы склонений, спряжений, цепи синтаксической согласованности.

«Как теперь далее брать отец мать больной любить ты группа относительно сердце внутренности сказать один сказать» — это не бред Крученых; это дословный перевод китайского: «жукин тсие па фуму тунгнгай нимен ти синтшанг све и све», что значит: «теперь далее, переходя к горячо любящему вас сердцу родительскому, скажем о нем пару слов».

Что общего? Из анархической вольницы возникает организованное войско путем взаимовлияний образов одних слов на соседние.

К сожалению, русский язык слишком завершенный, не допускает такой фантастики. Закованный в латы грамматики и, главное, грамматических форм и согласований, каждый русский оборот напоминает рыцаря в тяжелой броне, который еще мыслим на коне, но, слезши с коня, являет пример черепаший и условно безобразный, вроде символиста, пишущего аметрическим стихом.

Слово на плоскости — вот пошлый идеал нынешнего поэтического обихода, монета выражений и любовных ромеонствований. Ныне встает из гроба слово трех измерений, ибо оно готово мстить. На великолепных плитах вековой гробницы слова — русской литературе, — иные безобразники уже учредили отхожее место Достоевского и Челпанова.

Плоскостное слово ныне постепенно, благодаря освещению образом, начинает трехмериться.

Глубина, длина и ширина слова измеряется образом, смыслом и звуком слова. Но, в то время как одна из этих величин — смысл — есть логически постоянное, две других — переходные, причем звук — внешне 408 переходное, а образ — органически переходное. Звук меняется в зависимости от грамматической формы, образ же меняется об аграмматическую форму.

Когда-то Хлебников пытался найти внутреннее склонение слов. Он доказывал, что «бок» это есть винительный падеж от — «бык», потому что бок это место, куда идет удар, «бык» — откуда он идет. «Лес» это место с волосами, а «лыс» без волос. Он хотел доказать невозможное, потому что образ не только не подчинен грамматике, а всячески борется с ней, изгоняет грамматику.

В самом деле, в русском языке образ слова находится обычно в корне слова, и грамматическое окончание напоминает только пену, бьющую о скалу. Изменить форму этой скалы пена не может, ибо не скала рождена пеной, а пена есть порождение скалы.

Слово вверх ногами: вот самое естественное положение слова, из которого должен родиться новый образ. Испуганная беременная родит до срока. Слово всегда беременно образом, всегда готово к родам.

Почему мы — имажинисты — так странно на первый взгляд закричали в желудка30 современной поэтики: долой глагол! Да здравствует существительное!

Глагол есть главный дирижер грамматического оркестра. Это палочка этимологии. Подобно тому как сказуемое — палочка синтаксиса.

Слово — это осел, ввозящий Христа образа в Иерусалим понимания. Но ведь осел — случайный аксессуар Библии.

Все, что отпадает от глагола (прилагательное, как среднее между существительным и глаголом; наречие, причастие), все это подернуто легким запахом дешевки динамики. Суетливость еще не есть динамизм.

Поэтому имажинизм, как культуртрегерство образа, неминуемо должен размножать существительные в ущерб глаголу. Существительное, существенное, освобожденное 409 от грамматики или, если это невозможно, ведущее гражданскую войну с грамматикой, — вот главный материал поэтического творчества.

Существительное — это тот продукт, из которого приготовляется поэтическое произведение. Глагол — это даже не печальная необходимость, это просто болезнь нашей речи, аппендикс поэзии.

И поэтому началась ревностная борьба с глаголом; многочисленные опыты и достижения Мариенгофа («Магдалина», «Кондитерская солнц»), Шершеневича (в «Плавильне слов», в «Суламифь городов») и др. наглядно блестяще доказали случайность и никчемность глагола. Глагол — это твердый знак грамматики: он нужен только изредка, но и там можно обойтись без него.

Существительное уже окрашено изнутри; но все вокруг лежащие слова дают смешение красок, есть слова дополнительного слова. Однако в большинстве случаев соседние согласованные слова не изменяют окраски, а только излишне повторяют лейт-слово.

Поэтому так радостно встретить каждую неправильность грамматики, каждую аграмматичность.

Где дикий крик безумной одноколки,
Где дикий крик безумного меня.

Вторая строчка, слегка диссонирующая в грамматическом отношении, так очаровательно и трогательно прикрашивает всю архитектурную ведомость строки.

По тому же принципу, по которому футуристы боролись против пунктуации, мы должны бороться против пунктуации архитектурно-грамматической: против предлогов.

Предлог урезывает образ слова, придавая ему определенную грамматическую физиономию. Предлог — это глашатай склонений. Уничтожение неожиданности. 410 Рельсы логики. Предлог — это добрый увещеватель и согласователь слов.

Если союз сглаживает ухабы, то предлог лишает меня слова. Он вырывает глыбу образа из рук и заменяет ее прилизанным и благовоспитанным мальчиком. «Долой предлог» еще более естественно и нужно, чем «долой глагол»31.

Если глагол пытается дешевкой пленить деятельность образного существительного, то прилагательное изображает и живописует заложенное в существительном. Оно является зачастую той лопатой, которая из недр земли выкапывает драгоценные блестки. Основное преимущество прилагательного перед глаголом в том, что прилагательное не подвержено изменению по временам. Как бы скверно ни было прилагательное, мы не должны забывать благородства его крови. Прилагательное — ребенок существительного, испорченный дурным обществом степеней сравнения, близостью к глаголу, рабской зависимостью от существительного. Прилагательное не смеет возразить ни числом, ни падежом, ни родом существительному, но оно дитя существительного, и этим сказано многое.

Прилагательное — это обезображенное существительное. Голубь, голубизна — это образно и реально; голубой — это абстрагирование корня; рыжик лучше рыжего; белок лучше белого; чернила лучше черного. И поэт, который любит яркость и натуральность красок, никогда не скажет: голубое небо, а всегда: голубь неба; никогда — белый мел, всегда — белок мела.

И у современного языка есть несомненная тяга к обратному ходу: прилагательное уже пытается перейти в существительное обратно.

Портной, ссыльный, Страстная, Грозный, насекомое, приданое — разве это не существительные, имеющие грамматически прилагательную флексию. Да разве, наконец, само слово «прилагательное» не есть существительное? 411 Есть целый ряд слов-прилагательных, уже перешедших в существительное, другие только переходят (заказное).

Существительное есть сумма всех признаков данного предмета, прилагательное лишь один признак. Прилагательное, живописующее несколько признаков, будет существительным, но с прилагательного формой.

Это мы ясно видим хотя бы из того, что к массе прилагательных уже приставляются новые прилагательные, подчеркивающие одну сторону данного прилагательного. Напр., резвая пристяжная, ходкое прилагательное и т. д.

Ближе к глаголу (изменение по временам) причастие. Но и оно, так отошедшее от глагола, иногда переходит в прилагательное, а более смелые даже в существительные (напр., раненый, мороженое и т. д.).

Протяните цепи существительных, в этом правда Маринетти, сила которого, конечно, не в его поэтическом таланте, а в его поэтической бездарности. Но Маринетти силен своим правильным пониманием материала, и только сильная целевая приторность заставляет его уйти от правильного. Маринетти, потерявший когда-то фразу: «Поэзия есть ряд непрерывных образов, иначе она только бледная немочь», — фразу, которую все книги имажинистов должны бы носить на лбу, как эпиграф, — уже требовал разрушения грамматики. Однако он требовал не во имя освобождения слова, а во имя большей убедительности мысли.

Все дороги ведут в Рим — грамматика должна быть уничтожена.

Существительное со своим сыном — прилагательным — и пасынком — причастием — требует полной свободы.

Театр требует освобождения от репертуара, слово требует освобождения от идеи. Поэтому не прав путь 412 заумного языка, уничтожающего одновременно с содержанием и образ слова.

Не заумное слово, а образное слово есть материал поэтического произведения. Не уничтожение образа, а поедание образом смысла — вот путь развития поэтического слова.

Роды тяжелые, и мы, поэты, посредники между землею и небом, должны облегчить слову этот родовой период.

Смысл слова заложен не только в корне слова, но и в грамматической форме. Образ слова только в корне. Ломая грамматику, мы уничтожаем потенциальную силу содержания, сохраняя прежнюю силу образа.

Поломка грамматики, уничтожение старых форм и создание новых, аграмматичность, — это выдаст смысл с головой в руки образа.

Причастие будущего, степени сравнения от неизменяемых по степеням слов, несуществующие падежи, несуществующие глагольные формы, несогласованность в родах и падежах — вот средства, краткий список лекарств застывающего слова.

Необходимо придать словам новое значение, чтоб каламбуры уничтожили смысл, содержание. Разве это не ясно на таких примерах, как: «мне страшно войти в темь», «мне страшно некогда», «пришла почта», «почта находится на углу».

Иногда суффикс придает род слову. Пример: шляпа и шляпка, из которых второе слово всегда знаменует дамскую, женскую шляпу.

Необходимо помнить всегда первоначальный образ слов, забывая о значении. Когда вы слышите «деревня», кто, кроме поэта-имажиниста, представляет себе, что если деревня, то, значит, все дома из дерева, и что деревня, конечно, ближе к древесный, чем к село. Ибо город это есть нечто огороженное, копыто — копающее, река и речь так же близки, как уста и устье.

413 Надо создавать увеличительные формы там, где их грамматика не признает. У нас есть только «лавка», надо вместо большая лавка говорить лава, вместо будка — буда (вроде: дудка — дуда); миска — миса или мис (лис).

Будем образовывать те грамматические формы, которые, в силу того что их не признает грамматика, будут аграмматичны. Слово стать имеет только родительный (стати). Надо писать стать, стати, статью и т. д. Вокруг очутится, очутишься появится очучусь и др., рядом со смеюсь, боюсь, ленюсь будут смею, бою, лент, выявим к жизни образные ничок, босик, нагиш, пешок из безобразных ничком, нагишом, пешком. Даже «завтра» запрыгает по падежам: «за расстегнутым воротом нынча волосатую завтру увидь» (В. Шершеневич).

Дребезг, вило не хуже, чем дребезги и вилы; ворото образнее, чем ворота. Мы будем судорожно искать и найдем положительную степень от «лучший» и сравнительную от «хороший», именительный от «мне» и дательный от «я». «Я побежу» от «победить» ждет поэта.

Все эти новые формы, вызванные к жизни как оружие против смысла, ибо смысл и содержание шокированы этими странными родами, заполнят скоро страницы книг и строки имажинистов.

Победа образа над смыслом и освобождение слова от содержания тесно связаны с поломкой старой грамматики и с переходом к неграмматическим фразам.

Кубизм грамматики — это требование трехмерного слова. Прозрачность слова — клич имажинизма. Глубина слова — требование каждого поэта.

Мы хотим славить несинтаксические формы. Нам скучно от смысла фраз: «доброго утра!»; «он ходит!». Нам милы своей образностью и бессмысленностью несинтаксические формы: «доброй утра!» или «доброй утры!» или «он хожу!».

414 Бесформенные слова мы яростно задвигаем по падежам: какаду, какада, какаде, какаду, какадою!

Подобно тому как прилагательные движутся по родам: синий, синяя, синее, мы хотим властно двинуть по родам прилагательно-существительные: портной, портная, портное; насекомый, насекомая, насекомое.

Некогда Брюсов описался и сказал: всё каменней ступени! Это первый и единственный проблеск у него. Но не будем смущаться тем, что не нам принадлежит честь в первый раз образовать степень сравнения от некоторых прилагательных. Их еще много, нетронутых и поджидающих!

По словам теоретиков грамматики, наречие есть выражение признаков, т. е. другими словами: наречие может относиться или к глаголу или к прилагательному. Но, так как мы глубоко уверены, что тяга прилагательных к существительному очень велика и все усиливается, будем надеяться, что до тех пор, пока наречие не исчезнет совершенно, оно может употребляться при существительном с неменьшим успехом, чем при прилагательном или глаголе. Скучно писать: «скучно пишет», и гораздо сочнее: «скучно писатель»; однообразно и монотонно: «поразительно красивый», и ярче: «поразительно красота». Частично эта форма уже употребляется. Говорят, напр., «он очень человек», «он очень мужчина».

Времена глаголов не особенно твердо связаны грамматикой. Эта аграмматичность объясняется, ибо все надо объяснить, живостью речи! Характерное объяснение! Во имя этой живости речи сочетание «иду я вчера по улице и смотрю» мы возводим в принцип. Долой согласованность времен! Долой согласованность лиц: «прикажи он, я бы исполнил»; мы заменим, как правило: «прикажите он, и я бы исполним!» Или: «я пойду вчера и наверное увидел!»

Тысяча человек идет, тысяча человек идут — глагол 415 не знает, кого ему слушаться. «Как поссорился Ив. Ив. с Ив. Ник.» на самом деле читается: «как поссорились». Всё шатко! Всё колеблется и лепится в форме трех измерений.

Народ иногда даже допускает полную асогласованность рода: каналья ушел, калика перехожая, судья неправедная. Почему же «для живости» «для образности» не мог я сказать: «огромная море»?

Необходимо создать формы: свешаю, сплюсь, вечереешь, моросю, дремлешься, мне веселится, мне смеется, помощи не приходила.

Необходимо, наконец, создать причастие будущего, по принципу: придущий, увидящй, прошумящий.

«Мое фамилье прошумящий веками» — вот образец аграмматической фразы подлинно поэтической речи.

Постепенно, благодаря отпаду глагола, неорганизованности, как принципа, образов, стихи имажинистов будут напоминать, подобно строкам Сен-Поль Ру Великолепного32, некий календарь или словарь образов. Этим не след смущаться, ибо лирический соус, такой привлекательный для барышень вербицко-северянинско-бальмонтовского стиля, не есть еще необходимый аксессуар поэзии. Я даже склонен думать, в ущерб своей личной оценке, что, чем меньше лирики как принципа, тем больше лиризма в образе.

Вот этими строками разрываю себя и все написанное до сих пор мною и кидаю в небытие. Потому что, не помышляя об новой Америке, вижу, как по течению признания заплываю в затон смысла и «глубоких идей».

Ныне ищется новый сплав поэтических строк; ясно, что последовательность, периодичность, согласованность и архитектура здания в провал обращены. Ослепительная пустота на месте всех определений; углубленно-осмысленный нуль на месте всех завоеваний, — и вот уже скоро, устав от барабанного зова исканий, 416 слабые духом провозгласят новый возврат к интимному тихому песнопению.

Когда на морозе тронуть пальцем замерзшее железо — оно обжигает; так же легко спутать регресс с прогрессом, так же легко поддаться на удочку возвращения к реставрированной надсоновщине, которое мы наблюдаем теперь. Волки волчий облик потеряли, и гаер-арлекин снова начинает балахониться под Пьерро.

Надо меньше знать! — вот принцип подлинного поэта-мастера. Или вернее: надо знать только то, что надо знать.

От современной поэзии нет ожогов, есть только приятная теплота. Эта теплота должна перейти в жар. Для этого надо вырвать философию, соблазняющую нас. Надо перейти к огню образов. Надо помнить трехмерность слов, надо освободить слово, надо уничтожить грамматику.

Так подбираю я вожжи растрепавшихся мыслей и мчу в никуда свой шарлатанский шарабан.

Февраль 1920

417 КОМУ Я ЖМУ РУКУ (1920)

УВЕРТЮРА

Мы, имажинсты, люди не занятые на заседаниях коллегий, куда нас не приглашают по рассеянности, не занимающие двадцати ответственных постов в двадцати ответственных учреждениях, где превращают искусство в кусок хлеба, имеем скверное обыкновение иногда собираться и беседовать между собой о тех или иных поэтических заданиях.

Эта скверная привычка вкоренилась в нас так глубоко, что нам уже ставят в вину надуманность нашего творчества, страшно клянут нас за то, что мы не любим опрометчивых шагов под соусом — «авось».

Иногда мы не только разбираем пути будущего, но даже говорим друг другу неприятные вещи, что кажется совершенно невероятным, если принять во внимание, что все футуристы хвалят всех футуристов, все символисты в восторге от символистов и что даже такое мифическое существо, как пролеткультовцы (это их девическая фамилия, — по мужу они Литов-цы33), страшно довольны сами собой.

Полагая, что истинное мастерство заключается не только в том, что и как делать, но и в том, чего и как не делать, — мы иногда указываем один другому ошибки и промахи.

Иногда, не успев договорить, мы пишем друг другу письма.

418 Так случилось и на этот раз. Обуянные страшным гневом друг против друга, мы проговорили до рассвета. Много было странного в эту ночь. Мариенгоф доказывал, что самый талантливый поэт в мире Кусиков, забыв о самом себе; Кусиков уверял, что он существует только для того, чтобы не исписался Бальмонт; даже обычно молчаливый Рюрик Ивнев, забыв о своих наклонностях, невежливо обращался с кудрявым Есениным. Много вообще странного было.

Разойдясь, мы не встречались несколько дней. Я стал ощущать какую-то странную боязнь, что меня неверно понимали. Желая загладить эту вину, я написал моим друзьям письма. Однако посылать их незаказными — это значило не посылать их совсем. Но послать заказное письмо невозможно, ибо мои друзья так часто меняют свои адреса, а кроме того, почта бывает открыта только в те часы, когда я занят; я был в отчаянии.

К счастью, одному из нас, конечно самому умному (имя его я вежливо скрою), пришла в голову блестящая мысль: отпечатать эти письма и передать их друг другу. Так мы и поступили.

Читатели, которым попадется эта книга в руки, конечно, не будут ее читать, потому что просто невежливо читать чужие письма.

Что же касается нас — имажинистов, то мы отныне дали клятву, что все свои беседы мы будем вести только печатными словами, к глубокому прискорбию Есенина.

Мы понимаем, что этим мы отбиваем хлеб у целого ряда профессионалов-критиков, которым нечего писать о нас, раз мы сами о себе пишем. Кроме того, вероятно, наши письма после смерти опубликовывать не станут, если мы их опубликовываем при жизни. Но нас это не пугает. Милая редакция! Я очень люблю имажинистов. Кто из вас тоже их любит?

419 В АНАТОЛЕГРАД
АНАТОЛИЮ БОРИСОВИЧУ МАРИЕНГОФУ

Славный мой Толька!

Изо всех нас ты больше всего имеешь право на кличку «Непорочный». В то время как у всех нас были какие-то флирты и даже незаконные браки с другими «измами», ты целомудренен. Ивнев и я были очень близко знакомы с футуризмом; Есенин и Кусиков начали свою поэтическую деятельность безымянно. Только ты один родился вместе с имажинизмом. Те, кто любят много раз, знают то, что неизвестно не любившему ни разу; но им не дано понять того, что знает любивший однажды.

Говорят, что труднее всего понять самого себя. По отношению к тебе это менее всего применимо. Именно ты знал себя с самого начала, зато другие выказали блестящее непонимание того, что называется Мариенгофом.

Я помню то оглушительное тявканье, которым тебя встретили. Все эти Вриче, Рогачевские и др., имена ты их, Господи, веси! тщательно перебрали весь русский лексикон для кличек тебе: тут были и шут, и палач, и мясник, и хулиган, и многое такое, что повторить не позволяет мне мой девичий стыд.

Но все, кто упрекал тебя в любви к крови, в оторванности от современности и еще в каких-то кровожадных тенденциях, проглядели в тебе твое основное качество: ты — романтик.

Да! Да! Романтик самой чистой воды, романтик с нежной и почти розовой душой. Сам ты этот романтизм сознаешь и, правда, пытаешься его тщательно спрятать; тебе почему-то неловко за него; но ведь меня-то ты не обманешь.

Даже в те минуты, когда ты кричишь:

420 Молимся тебе матерщиной
За рабьих годов позор,

когда ты натянуто и чопорно клянешься:

Отныне и вовеки не склоню над женщиной мудрого лба.
Ибо
Это самая скучная из всех прочитанных мною книг, —

ты клевещешь сам на себя.

Вот я беру твои книги и позволю напомнить тебе.

«Витрина сердца»:

… Ищем любовь. Там, там вон,
На верхушках осин, сосен.
А она небось,
Красноперая,
Давным-давно улетела в озера
Далекого неба.

… Из сердца в ладонях
Несу любовь.
Всего себя кладу на огонь
Уст твоих,
На лилии рук.

Дальше «Магдалина», из которой глупцы запомнили только насчет юбок и подштанников:

… Ветер в улицах ковыркается обезьянкой…
… Ради единой
Слезы твоей, Магдалина,
Покорный, как ломовая лошадь
Кнуту,
Внес на Голгофу я крест бы, как сладкую ношу.

Да, наконец, разве этот на вид такой грубый крик:

… Граждане, душ
Меняйте белье исподнее! —

разве же это не чисто романтический призыв к очищению!

421 «Кондитерская солнц», — но ведь она начинается с почти сантиментального сожаления, что земля груба, что нет

… никакой жалости, никакой любви,
Как сахар в ступке
Детские косточки смертей грузовик, —

Поэма «Анатолеград»:

… Завянут мыслей алые уголья,
Уйдет душа из костяной одежды…
… А женщина, что на стальной оси
Вращает глаза, как синие глобусы,
Разве в ночи сумасшедше не голосит
Пред улыбающимся с креста Иисусом.

«Стихами чванствую»:

… На каторгу пусть приведет нас дружба,
Закованная в цепи песни.
О день серебряный,
Наполни века жбан,
За край переплесни!

… Глаза влюбленых умеют
На тишине вышивать
Узоры немых бесед.

… Прикажет — и лягу проспектом у ног
И руки серебряными панелями
Опушу ниц.
Руно
Молчания собирать хорошо в келье
Зрачков сетью ресниц.

… Такою же поступью вошли вы
В поэтову комнату.
По черной пене строк
Лебедями проплыли руки.

… А разве та,
Чьи губы страстный крик полосовал,
Не будет гребнем моего стиха до самого рассвета
Расчесывать каштановые волоса?..

422 Да и стоит ли приводить цитаты? Я рискую выписать целиком все твои стихи!

Я даже не пытаюсь доказать, что ты романтик. Для меня это очевидно.

Я могу только удивляться, как можно в наши дни сохранить такой романтизм.

Такой чистый и бережный, почти девический. И может быть, это и есть «то самое», что так чарует меня в тебе и за что я тебе протягиваю мою руку.

Быть романтиком в наши дни не только заслуга перед жизнью, но великая заслуга перед искусством.

Романтизм не моден. Каждый гимназист, еще не успев утереть сопливого носа, уже ниспровергает любовь с ее вековечного пьедестала. С того момента, как жизненно импотентный Маринетти провозгласил: «обратим комнату любви в отхожее место», — каждый футуристик считает своим долгом забежать в эту уборную и на виду у всех (обязательно на виду! А то весь заряд даром пропадет) тоже сделать свое «пипи» и «кака». Отношение к любви у нас самое пренебрежительное. «И я ее лягну» — общий лозунг. Любить любовь трудно теперь, потому что загажена она пакостниками. И великое дело поэта подойти к ней не с прощением, не с извинением, а по-простому, не замечая, что с ней сделали. Это тот аристократизм, который дает право на бессмертье.

Любовь и поэзия (какая старая истина) неразлучны; вероятно, так же, как ты с Есениным. И, провозглашая поэтизацию поэзии, мы должны выутюжить смятые юбки любви. Не надо бояться того, что «любить — это не оригинально». Ведь в теперешней погоне за оригинальностью скоро самым оригинальным будет не быть оригинальным. Обыденного боится только тот, у кого нет своей оригинальности, а есть только оригинальничание.

Я помню также и те упреки, которые делали тебе 423 в том, что ты чужд современности. Эти упреки особенно смешны. Смешны не только потому, что ритм современности отчетливо отбивается в твоих стихах, если не ритмом строк, то ритмом образов, что еще больше подчеркивает необходимость верлибра образов. Но даже для тех, кто подходит к твоим стихам с точки зрения содержания, а не формы, должно быть ясно, что все твое содержание насквозь современно. Правда, ты не пишешь о продовольственных карточках, как мэтры футуризма, не перечисляешь в стихах декреты и постановления, но ведь это не современность, а каждодневность, это поэтохроника, это газетчина.

Мало того, не только современен, но и революционен, хотя не в том значении слова, как обычно. Не вставать на колени перед революцией сегодняшнего дня должен поэт-прозорливец, он должен славить ту революцию духа, которая должна прийти на место нашей, пока еще хлебной, революции.

Но я не представляю себе, кто, как не ты, любимый сын нашего десятилетия, мог бы писать такие строки:

… Рыданье гирей пудовело в горле,
Когда молилась месть кровавой матерщиной.

… А я… в восстаний венце
С факелом бунта.

… В дышлах революционных вьюг
Земли пожаров экваторы.

… Этих бурь ломовая лошадь
По ухабам червонной зари — кули.

… По крышам, как по доске кегельбана,
Туда и сюда пожаров ядро.

… Миряне!
Это в небо копытами грозно конь русский!

… В Африке крылья зари,
В Америке пламени юбка,

424 Азия, как жонглер шариками, огнем.
С каждым днем
Все железней, все тверже
Горбылевые наши выи.
Революция — огненный стержень,
На котором и я и вы.

… Спинной позвоночник
Как телеграфный столб прям
Не у меня, у всех
Горбатых века россиян.

… Скоро
К сосцам твоим (Россия) присосутся,
Как братья,
Новые своры
Народов,
Еще не одна революция
Нянчиться будет в твоей зыбке.
Из твоего чрева,
Из твоего ада
Пьяному кровью
Миру вынут
Новую дщерь,
Новую Еву.

… Разве вчерашнее не раздавлено, как голубь
Автомобилем,
Бешено выпрыгнувшим из гаража?

И снова можно привести полчища цитат. И после этого те, кто для революции, как для искания, нашли только черствые слова, вытертые, как плюш на диване, вроде «вперед — народ», упрекали тебя. Право, я начинаю думать, что они упрекали тебя только для того, чтоб скрыть свою реакционность.

Но забудем на секунду все разговоры о содержании. Пусть об этом говорят те, кто не умеет по неграмотности говорить о форме.

Я помню, как тебя упрекали в том, что твои образы неопределенны и просто смешны. Даже великий комик наших дней, мнящий себя лириком, Владимир Маяковский, 425 написавший в свою жизнь только один классический образ: «Запрусь, одинокий, с листом бумаги я», — упрекал тебя в шаблонности образов!

Для меня великое наслаждение составить каталог образов поэта, а твой каталог в особенности. Ведь, если даже сотрутся в памяти человечества все строки, связующие лиризмом образы, но сохранятся корки образов, на плитах вечности останется имя поэта.

… Откроются ворота
Наших книг,
Певуче петли ритмов проскрипят.

… И сумерки, как пес,
Зари кровавый рот
Оскаля,
Ложатся спозаранок
У каменных ботинок городов.

… В карманах
Розовых туманов
Чуть слышен ветра крик.

… И хорошо, что кровь
Не бьет, как в колокол,
В мой лоб
Железным языком страстей.

… Открою у ладони синий желоб:
Прольется кипяток,
Вольется лед.

… Обвяжите вкруг шеи
Белые руки галстуком.

… Из сапога ночи выдернул
Рассвет
Желтую ногу.

… Вечер-швейцар
Подавал Петербургу
Огненное пальто зари.

426 … Город — мира каменная корона.

… В вазах белков вянут синий лилии.

… Настежь рта гардероп —
И язык
Как красное платье.

… Тело закутайте саваном тишины,
Поставь, луна, погребальные свечи!
Город — асфальтовый колокол, —
О чем люто
В ночи гудишь?

… В черные зубы фабрик гаванскую сигару,
Ладони пригородных мостовых
В асфальтовый перчатки втисни!

Рядом с этими образами легко и безболезно поникнут образы Великолепного Сен-Поль Ру!

Столбы образов, крепко связаные проволокой телеграфной романтики!

Беспроволочное воображение, о котором мечтал Маринетти теоретически, наконец нашло воплощение; но из беспроволочного оно обратилось в электрическую связь атомов.

Отсутствие фабулы только лишний раз подчеркивает, что магнит притягивает нереальной, невещественной силой предметы. Магнит поэзии — лиризм. Луна приподымает лаской своего света волны океана (приливы). Лунный мощный свет поэзии — романтизм в высоком и прекрасном значении этого слова.

И все же я буду настаивать на том, что тебе кажется неправильным: твои строки можно с одинаковым успехом, не смысловым (но ведь это не важно), а лирическим, читать с начала к концу и с конца к началу.

Порядок строк — нумерация домов на улице. Но разве Тверская перестанет быть Тверской оттого только, что ты будешь проходить дома не от первого ко второму, а от сотого к первому?

427 Сила образов в их убедительности, а не в реальности, как мы думали год назад. Реально все, и чем невероятнее — тем, вероятно, реальнее.

Как в театре ступеньки сценической площадки — клавиши действия и движения, так в поэме образы — это клавиши лиризма.

И не случайно ты, Толя, стал теперь рождать только поэмы. Это лишний раз подтверждает правоту моего положения, что каждому из нас дано написать только одну книгу, разбитую на настроения. И это только лишний раз доказывает, что прав я: если можно разбить на отдельные стихи единую и, по существу, неделимую поэму, то можно и эти стихи разбить на отдельные строки. Печатая вразбивку стихи, можно печатать враздробь и строки, и порядок — явление чисто случайного свойства.

Мне хочется еще поговорить о том, что пропустят, конечно, всякие Фриче-Рогачевские и Львовы-Куликовские34.

Я не буду говорить о твоей ритмике, во-первых, потому, что об этом прекрасно говорил наш общий друг Арсений Авраамов, а во-вторых, потому, что, даже преклоняясь перед новыми ритмическими разрешениями, которые ты нашел, я все же полагаю, что ритмика несвойственна поэзии вообще, и чем ритмичнее стихи, тем они хуже. Хуже потому, что в искусстве я выше всего ценю его волевую заражательность; всякая же ритмичность неизбежно приводит ко сну и атрофии жизнеспособных мускулов. Ритм увядает мускулатуру души. А для меня крик всегда музыкальнее пения.

Твоя ритмика, построенная на «диссонансе ударений» (довольно удачный термин!), еще раз подчеркивает, что она только переход к аритмической поэзии.

Аритмичность, аграмматичность и бессодержательность — вот три кита поэзии грядущего завтра, которое уже приоткрыло нам свою волосатую стуком грудь.

428 Твои длинные строки, к которым нельзя подходить не только с метрическими весами, но даже с ритмическим градусником, стоят почти на грани аритмизации.

К этой же аритмичности тебя неизбежно влечет и твоя манера рифмовки, построенная теперь всегда на разноударниках. Замечательно, что даже такой стройный в своем хаосе поэт, как Сергей, и тот перешел постепенно от ассонансов и консонансов к разноударникам. И снова я думаю, что эти разноударники — бессознательный путь, по которому влечешься ты за магнитом аритмизации стиха. Конечно, скоро диссонансы будут твоей иконой. К этой иконе приходят разными путями. Твой рифмический путь лучше других уже по одному тому, что ты первый проложил его.

Наконец, последний вопрос: динамичен ли ты?

Многих обманывает та застегнутость тебя на все пуговицы, которая кажется каменным покоем.

Но разве человеческое сердце меньше волнуется от того, что оно в пиджаке, чем если бы оно было без одежды. Разве под складками сукна меньше морщин тела?

Мне кажется твой холод и покой лишь результатом твоей очень большой горячности, я сказал бы даже: горячечности.

Динамизм не в суетности и не растрепанных волосах, и, конечно, даже Теофиль Готье35, парнасец, динамичнее копошащихся футуристов.

Динамизм формы в смешении материалов. Как от соединения карбида и воды, человеческого мяса и серной кислоты получается новая реакция, так получается она от прикосновения твоих стихов к душе читателя. Но и внутри все твои материалы разнохарактерны. Образы! Но ты так любишь сплав библейских образов с машинными; образов первого порядка и производных! Лексикон и словарь! Но не ты ли, презирая условия стиля и создавая свой стиль, немилосердно 429 соединяешь неологизмы со славянизмами. Ритм! Но разве почти строгий ямб не соединен у тебя с аритмическими строками.

Наконец, последнее. Помню, на одном из диспутов тебя упрекали в том, что ты сам о себе очень хорошего мнения и это свое мнение неоднократно высказываешь в стихах.

Я не вижу в этом ничего дурного. Охота же кому бы то ни было быть о себе плохого мнения? Ведь каждый из нас считает себя по меньшей мере гением, а если не считает, то он не поэт. Скажу про себя: я хотел бы быть Мариенгофом, если бы не был Шершеневичем!

А все эти разговоры о том, что рано хвалить себя, невольно вызывают на память один анекдот; говорят, что вот Пушкин мог писать: «я памятник себе воздвиг нерукотворный»; что то, что простительно Горацию, Державину, Пушкину, то непростительно Мариенгофу, ибо то Державин, а то Мариенгоф.

Анекдот же следующий. Одну институтку спросили: когда она выйдет замуж? Девица отвечала: «Никогда. Вообще не понимаю, как можно выйти за постороннего мужчину». — «Ну, а как же твоя мама?» — «Так ведь мама вышла не за постороннего, а за папу».

Кстати. Забыл тебя предупредить об одном. Кто-то пустил про тебя сплетню, что ты Вячеслав Иванов от имажинизма. Уж если сравнить тебя, то, конечно, я сравнил бы скорее с Державиным, а из символистов с Андр. Белым. Но ты все-таки узнай, кто это рекламирует Иванова?!

Пока прощай. Крепко целую тебя.

Твой Дима

430 В КОРОВИЙ БАЗ — ОКОЛО СТАРОГО ПНЯ
АЛЕКСАНДРУ БОРИСОВИЧУ КУСИКОВУ

Милый мой Сандро!

Прежде всего позволь засвидетельствовать тебе мои самые искренние чувства по поводу того несчастья, которое тебя постигло на днях.

Ты, конечно, понимаешь, что я говорю о вышедшей книжке некоего юного поэта «Тоска Сазандари»36.

Я понимаю, что каждому молодому поэту свойственно, скажем вежливо, утилизировать то, что писали до него. В подобном же утилизировании упрекает, например, меня Львов-Рогачевский, причем по его точному подсчету я обокрал 1Блока, 2Апухтина, 3Северянина, 4Маяковского, 5всех тех, чьи имена он успел запомнить.

Но этот самый поэтик не только утилизировал тебя, но просто переложил своими прозаическими словами все твои стихи, причем выбрал из тебя как раз наименее удачное и наименее характерное.

Веря в твою настойчивость, любовь к жизни и твердость духа даже в самые тяжелые минуты жизни, я спокоен: книжка поэтика не доведет тебя до самоубийства, и в крайнем случае ты окончишь самоубийством не свою, а его жизнь.

Но все же случай, конечно, тяжелый. Воры украли не только пальто, но и грязное белье. Кстати: у тебя в «Коевангельеране»37 есть опечатка: серце, вместо сердце; предприимчивый юноша и это обворовал: и у него в книге есть эта опечатка. Если у тебя найдется лишняя грамматика, пошли ему; при всей моей любви к тебе, я полагаю, что ему грамматика полезнее твоих стихов; на книжке можешь радостно, в виде пожелания, сделать надпись из Сережи:

431 Хорошо, когда сумерки дразнятся
И всыпают вам в толстые задницы
Окровавленный веник зари!38

Впрочем, если рассуждать очень здраво, то на этого юношу сердиться особенно не приходится; он виноват только в том, что обокрал тебя. В том же, что он сумел так исказить твой облик, он не виноват.

Просматривая статьи о тебе и вспоминая отзывы всех, начиная от двоюродного брата ветра и солнца, Бальмонта, и «каждый сам себе песочные россыпи» Вячеслава Иванова, до картонного Валерия Брюсова, вспомним, что в тебе хвалили.

Особенно приходили в восторг от твоего «востока». Ах, такой подлинный Восток, какого и на Востоке не бывает. Правда, после малороссийского востока Шагинян и сретенского востока Липскерова39, твой восточный акцент должен казаться гениальным. Вполне естественно: те (да и другие) стилизовали под восточный выговор свои стихи. У тебя это естественно, так как ты черкес.

Но главное твое отличие от них в том, что они ищут восток в реквизите восточном; у тебя восточный реквизит существует лишь постольку, поскольку он не мешает твоему русскому или европейскому ощущению. Все представления о том, что Кусиков — истинный поэт востока, правдивы лишь на две трети: истинный поэт, но не востока.

Твой Восток — это просто еще не пройденная ступень мирового ощущения.

Совершенно так же, как негр, окончивший университет в Оксфорде, еще долгое время наряду с европеизмом сохраняет черные воспоминания, так и ты, рьяно стремящийся к поэзии интернациональной, еще сохранил тот акцент, который является лишь случайностью, против которой борешься, а не основным.

Национальная поэзия — это абсурд, ерунда; признавать 432 национальную поэзию — это то же самое, что признавать поэзию крестьянскую, буржуазную и рабочую. Нет искусства классового, и нет искусства национального. В твоих стихах мне как раз нравится то, что ты крепко и закономерно побеждаешь национальность.

Можно любить хромоногого, и не обращать внимания на его хромоту, но любить его за хромоту — это декадентство. Можно прощать национальные черты поэта (Гоголь), но любить его именно за это — чепуха.

В твоих стихах происходит та же эволюция, какая происходит и во всем человечестве: от национального оно переходит к сверхнациональному. И мне радостно видеть, как месяц от месяца ты крепнешь вне родины, потому что любовь к родине — это плохая сантиментальность.

Ты когда-то написал мне на одной книге: «Мой живой буйвол и твой железный уживутся в одном базу. Ведь я своего все-таки прогоню через все ухабы литературного поля».

Милый Сандро! Тут роковое заблуждение: я не идеолог железного буйвола, а ты не проповедник живого.

Именно этим-то мы, имажинисты, и отличаемся от футуристов. Мы — американцы в отношении к культуре. Мы признаем удобность машинизма, но ценим и пасхальные предрассудки. Моя любовь к машине зиждется вовсе не на том, что велосипед прекраснее жеребенка, а просто на том, что, если я хочу ездить на велосипеде, то я должен и заботиться о нем.

Футуризм воспевал машинизм, как человек, впервые попавший в ресторан и удивленный ресторанью; имажинизм, освоившись с машинизмом и хваля его, просто заботится о нем.

И я глубоко убежден в том, что в каждом из нас живет две души: одна любит машину, другая живой мир. Одни из нас стыдятся любви к растениям (природочка) 433 (это я), другие скрывают свою любовь к железному негру (это ты).

Но подобно тому, как театр, ставящий только мистерию или только арлекинаду, рискует искалечить своих актеров, так же и поэты должны оркестровать свою душу всеми любвями, а не культивировать один инструмент.

В тебе до сих пор замечали только то, что явно, и совершенно упускали из виду заложенное.

Хвалили твой восток и не замечали твое западничество.

Хвалили твое восприятие природы, упуская из виду твою любовь к урбанистическому мироощущению40.

Хвалили твою музыкальную структуру стиха, не замечая образной архитектоники, которую, например, очень ярко выявил в «Аль-Кадре».

Словом, хвалили все то, что свойственно большей части людей и поэтов, принадлежности юношеского периода, упуская из виду, что ты взрослеешь. Проклятое «нам нравятся поэты, похожие на нас» до сего времени не изжито критическим эклектизмом.

Представь себе, что я стал бы графически изображать твое творчество: неужели я, желая быть точным, изобразил бы аул, сазандари, газыри?!

Ничего подобного: мостовая летом, камни выворочены, рельсы грудой, пахнет потом страданий, рабочие вон ушли; городская тоска, городской надрыв, — вот Кусиков.

Ты принимаешь жизнь тяжело, но только то приятие ценно, которое острой иголкой пробороздило душу. Вялое, с разлету принятое — грошово.

Есть два способа проходить свой поэтический путь.

Одни в молодости прыгают как можно дальше и затем начинают постепенно отходить назад. Таков путь безвременно скончавшего и похороненного в Роста41 Маяковского.

434 Другие идут здраво, ощупывая знаниями каждый свой шаг. Таков твой путь.

В оркестре русского имажинизма, где Есенин играет роль трубы, Анатолий — виолончели, я — (впрочем, черта ли я буду о себе говорить!), Рюрик Ивнев — треугольника, ты взял себе скрипичное ремесло. Но помни, что скрипка берет сочностью тона, а не визгом.

Ты, конечно, скорее график, чем живописец, несмотря на часто зрительное восприятие мира. И, как график, ты любишь тонкость рисунка. Эту тщательность часто принимают за сантиментальность и вылизанность, но ведь на то и существуют близорукие сердцем, чтоб не погибала русская критика.

Образы Есенина всегда сильнее твоих, образы Мариенгофа всегда точнее и глубже, но у тебя есть та лиричность, которой не хватает всем нам.

Ты обладаешь поразительным свойством, которое я назвал бы: пьянством образа.

Кто, кроме тебя, мог бы так написать:

… Витрины безводных озер…

… Подбитым галчонком клюется
В ресницах скупая слеза.

… Дрогнет и стучится мне в окно котенок —
Предосенний ветер — с перебитой лапкой…

… В небе облак лохматой дворняжкой
По-собачьему звонко плачет.

… На цыпочках день уходит,
Шепелявит листва в зарю.

… Когда заря кладет в ладони листьев
Копейки красные своих щедрот…

… Розовея, впрягались дали
В зарево звонкой дуги.

… В небе предутреннем лето
Расстилает дрожащий кумач.

435 … Чирикнут рифмы воробьями
С горбатых крыш стихов моих.

… У меня есть любимый пень
С кольцами лет на сморщенной лысине.

… Чвик-чивикнет рассвет на плетне воробьем,
Каркнет вечер на черепе вороном.

Ты обладаешь странной счастливой способностью: превращать случайное явление в закономерное.

Тебе не повезло в другом отношении: тебя слишком легко приняли. Отчасти здесь играло роль то, что изо всех имажинистов ты был наиболее умеренным, отчасти то, что ты всегда очень огрызался в жизни, отчасти (и это главное), что принимали не Кусикова-поэта, а Кусикова — писавшего стихи, не мастера Кусикова, а ученика Кусикова. Не замечали истинно ценного и нового, оправдывая это молодостью и случайностью.

Я помню, как ты пришел ко мне, когда готовы были «Сумерки», и почти со слезами спрашивал меня: выпускать их или сжечь. Я тогда скривил душой и сказал: печатай. Сказал я это потому, что хотя книга и была слабая, но тебе надо было ее видеть напечатанной для того, чтобы изменить поэтический почерк. Только увидя живого пьяного, можно раз навсегда бросить алкоголь или, наоборот, начать пить ежедневно. Все разговоры о том, что пьянство хорошо или дурно, — розовая вода.

Если бы ты не выпустил «Сумерок», вероятно долго бы еще писал именно так, и за «В Никуда», особенно за «Аль-Кадр»42, Кусиков 1919 года должен простить меня.

Твой поэтический путь я определяю так:

«Зеркало Аллаха» — период восточного футуризма.

«Сумерки» — период футуристического декадентства.

436 «В Никуда» — период декадентствующего имажинизма.

«Аль-Кадр» — начало подлинного имажинизма.

Есть такой юноша Иван Грузинов, которому очень хочется стать имажинистом. В недавно выпущенной книге «Имажинизма Основное», где вульгаризировано и переповторено обывательски все то, что хорошо звучало в моем «Дважды два пять» и Толиной «Буян-Острове», в этой книге, которую я скорее назвал бы «Епархиального благополучия Основное», автор пишет: «… в имажинизме появился новый вид поэзии — некий синтез лирического и эпического».

Конечно, это галиматья, за которую должны руками и ногами ухватиться сто пятьдесят миллионов маяковских. Лирика есть поэтическое, эпос есть философское и историческое. И своими стихами ты блестяще доказываешь вековечность именно лирической сущности поэзии.

Быть поэтом штука нехитрая. Не трудно быть и имажинистом, для этого надо только, чтоб башка работала как следует. Еще легче быть талантливым поэтом. Все мы таланты. От таланта деваться некуда. Трудно быть нужным поэтом. Конечно, я говорю нужным не в том смысле, как ты, например, нужен для Слюнберга43 или для Ип. Соколова.

Нужность поэта проистекает от физиологичности его творчества. Бесполое творчество — это роковое свойство наших дней. Имажинизм есть эра мужского, животного, телесного мироощупывания, когда быть Фомою Неверующим важнее, чем быть бесполым Иоанном.

Златоусты все, Нужноустов нет. Нужно создать новое Электрическое Евангелье, которое умело бы обманывать людей, ибо без обмана нет искусства, а следовательно, нет и жизни.

Для того, чтоб обманывать умно, а глупо обманывать не стоит, надо быть мастером и авантюристом.

437 Я вижу в тебе задатки авантюриста, и от всего сердца желаю тебе, чтоб из тебя вышла «Сонька Золотая ручка» от поэзии. Поверь, что ею быть и нужнее и труднее, чем быть каким-нибудь вихрастым Бальмонтом.

Чего я хотел бы от поэзии? Чтоб она унежила душу мира. А на убежденья мне начхать. Унеживающее начало есть в душах только хулиганствующих, следовательно, есть и у тебя. Предоставь же быть паиньками тем, кто не умеет быть хулиганом и кто не смеет быть нежным. Нежность — это результат силы и здоровья.

Мне нравятся мускулы сердца и бицепсы мозга.

Прощай, Сандро! До скорой встречи в новом альманахе.

Твой Вадим

В ТРОИЦКО-СЕРГИЕВСКУЮ ЛАВРУ ЕГО ПРЕОСВЯЩЕНСТВУ РЮРИКУ ИВНЕВУ

Рюрик дорогой мой!

Прости за неразборчивость почерка, но дело в том, что у меня поломалась пишущая машинка, а ленту мне обещали по случаю достать дней через сорок.

Надеюсь, что интерес моего письма, обусловленный, конечно, темою, заставит тебя преодолеть все трудности моей каллиграфии и деформированных букв и прочесть смысл.

В имажинизме ты играешь роль блудного сына. То подписываешь первую учредительную декларацию, то, даже не получая построчных, письмом в редакцию «Известий» заявляешь о выходе из наших рядов, потом снова вступаешь обратно. Словно переменчивый, как 438 лунный облик. Но надеюсь, что ошибкой в тебе был уход от нас, а не приход к нам.

В рядах боевого имажинизма, среди имажинистов первого разряда, на твою долю выпала тяжелая роль. Нас всех критики упрекают в том, что мы имажинисты. Тебя в том, что ты не имажинист, что ты только по ошибке в наших рядах. Ты всегда отвечаешь, что ты истинный имажинист, но говоришь это «верую» тоном сердца, а не логикой «знаю», и мне очень хотелось поболтать бы с тобой на тему: почему ты не описка в имажинизме.

Каждая школа имеет несколько профилей. Чем разнообразнее индивидуальности, входящие в состав школы или течения, тем жизненнее течение и тем способнее оно захватить большую территорию.

Если Мариенгоф — жокей имажинизма, если Есенин — инженер имажинизма, если Кусиков — придворный шарманщик имажинизма, то на твою долю выпала обязанность быть архимандритом нового течения.

Я не шучу. В тебе зажигается религиозное начало имажинизма. Без веры и без религиозного самосознания нет человека. Без религиозного песнопения нет идеи. И имажинизм был бы кабинетным препаратом, если бы он не был оживлен и одухотворен изнутри межпланетной ритмической религиозной истиной.

Твоя религиозность не церковного порядка. Не в том она, что ты «тысячу раз человеческим лаем» повторяешь имя бога. Я скажу даже больше: я убежден, что ты не веришь в существование того бога, которому молишься. Ты склоняешь колени перед еще не найденным богом. Тот бог, которого ты назвал, уже не бог, ибо не дано человеку уметь назвать того, кому веруешь. Можно поклоняться только тому, что не знаешь и не постигаешь. Постижимое и постигнутое уже приобретает человеческую природу. Расчислив 439 время на часы и годы, мы уничтожили время и идею времени. Разделив существование на жизнь и смерть, мы стерли грани бытия. И, может быть, этой появившейся терминологии мы обязаны тем, что мы не умеем жить и не умеем умирать.

Что такое религиозность в поэтическом значении? Да, это и мальчики да девочки, свечечки да вербочки, это и земной поклон, и черная краюха иконы, эта вся аксессуарность, но не это самое важное, самое главное. Религия — это вера в невозможность постичь. Это не факел, несомый над миром, а сознавание жертвенности этого факела.

Это пророчество не для того, чтобы открыть ненайденное и еще не видимое, а восторг огненный перед тем, что за гранями приоткрывшегося есть мили неоткрытого. Религия поэта проистекает от верования в то, что поэт хотя и человек, но он не человек. Только то течение, которое верит в чудесное превращение человеческой души в поэтическую, есть поэтическое течение. Поэтому-то футуризм, сводящий значение поэта к мастеровой роли, не есть течение поэтического, а только философски-жизненного порядка. Ясно, что и дьякон должен учиться петь, и поэт должен пройти искус подмастерья. Но как нельзя научить дышать телефон, так же нельзя научить быть священником от поэзии.

Только верующий в религиозную подоплеку всякого творчества, только мистерийный творец может так любить огонь, как любишь его ты.

Я помню тебя с твоего первого выступления. Два понятия «огонь» и «Рюрик Ивнев» неразлучимы в моем сознании.

И в самом деле: даже твои книги: «Самосожжение», «Пламя пышет», «Золото смерти», «Пламя язв», «Солнце во гробе»! Всюду огонь, пламень, горение и сожигание.

440 Я не знаю страницы твоих стихов, где не было бы крутящихся костров.

… Вот влюбленность, как огненный вихрь.

… Хочу, чтобы оба служили лучу.

… Еще горят глаза.

… И над воздушным пламенным костром
Качается, как всадник, месяц стертый.

… Глотну, как воздух, яростный огонь.

… В уста, в глаза, в огонь, в живот.

… Из окон визг, пылающий огнем.

… И, как душа, пылающий восток.

… Видишь, в божьем огне
Тело мое не горит.

… С какой бы сладкой болью целовал
Вот это очищающее пламя.

… Сгорит ненужный пепел — тело.

… Пусть кровь и плоть в огне горит.

… На душе горящая печать.

… И горят над этим морем чистым.

… Пред огнем я стоял.

… Внизу костер и пламень восхищенный.

… Вдыхая пламень яркий.

… Дал огонь пронзающий.

… Ах, кто мне поможет
Найти любовь в огне.

… Сгореть! Но сердцем не сгораю,
А только медленно горю.

… Обжигающий крик кнута.

… Никто не метнет на безумца горящего взгляда.

… И каждая буква невестой
Червонного солнца становится.

… Чорное золото губ!

441 … Чтоб кровь не горела пламенно.

… Жег свою душу.

… Плоть моя не горела.

… Довольно играть с огнем.

… Пусть в душе сжигаемой…

… Огненный крест свой носить.

… Огонь живительный и ясный
Возьмет истлевшие тела.

… И языком бездымно-жарким
Огонь лизнет в последний раз!

… Смогу ли очистить огнем?

… Горьким словом зажги меня.

… Как сожженный огнем своим,
Не сгорая дотла, горю.

И так далее, и так далее. Я не выписываю большего количества примеров только ввиду дороговизны бумаги и трудности книгопечатания.

С огнем у тебя самые приятельские отношения.

Может, тебе покажется странным, но я определенно утверждаю, что ты Рюрик Огневич. И, как истинный сын своего отца, ты унаследовал от огня не только его тишину (ибо огонь тих!), но и его бесформенность. У огня нет формы, а есть только бытие и вариации; у твоих стихов тож нет формы, они деформированы. Вот сейчас я приведу тебе твои же строки.

… Земная кора — обратная сторона медали,
А лицевая закрыта зеленой плесенью.

… Нет ни одного события без причины,
В густом смещении мы поймем все знаки.
У загоревшейся пыльной лучины
Я сниму кольцо, толстое как шина,
И забуду о несуществующем браке.

… Я кусочек основания треугольника.
О пространство! Хрустни своими пальцами.
442 С вами, с вами я, с оскорбленными, с раскольниками,
С монастырскими кликушами и скитальцами.

Таких примеров можно выписать сотни. Но неужели кто-нибудь здесь найдет намек на форму. И отрицая форму, кто же глухонемослепой не почувствует, что это стихи, что это настоящая поэзия, поэзия, отрешившаяся от бренного земного тела и сохранившая свою душу.

«Я ненавижу тело бренное» писал ты когда-то, и стихи подслушали эту строку и утратили свою форму, свое тело.

Твои строки, которые я всегда любил и люблю, которые зачастую дразнят и раздражают меня именно своей бесплотностью, — это какие-то знаки, которыми обмениваются марсиане с землянами. Это звездное подмигивание потустороннего грядущего.

И вот своею пламенностью ты близок нам, ты имажинеешь.

Имажинизм не только литературное течение. Имажинизм имеет и определенное философское подсознательное обоснование. Это строительство нового — анархического, индивидуалистического — идеализма.

Имажинистом мы называем не того, кто помещает сто образов на сто строчек, а того, кто почуял яйцо слова с проклевавшимся птенцом.

Даже среди позитивного футуризма ты не утратил своего самоочищающегося и всеочищающего идеализма, и, творя нестройную систему гармоничной междупланетной религии, ты утверждаешь тот анархический диссонанс, который приведет остывающую землю к новому солнцу.

Настанет миг, земля остынет, солнце потухнет, и тогда нужен рычаг, который передвинет земной шар к новому солнцу. Это передвижение нельзя создать ни манифестом, ни декретом. Для этого необходим ирреальный рычаг, и этим рычагом может быть только вера, хотя бы вера в этот рычаг.

443 Настанет страшный мир страшного суда, не божеского, а земного. Я говорю о грядущей революции вещей, которые восстанут на человека, на их поработителя. И в этой революции будет то, что особенно жутко. Она будет без веры, без религии. Ни одно человеческое, земное да и небесное движение и восстание без религиозного момента не может завершиться победой. Иначе это брюховая революция, обреченная рано или поздно гибели. И в этот страшный миг вещевой революции нужна человечеству вера в свое вековечное существование. И эту веру мы, поэты-имажинисты, обязаны культивировать и воспитывать, ибо без этого мы не нужны. А наружность наша — это наш главный лозунг.

Ты неверующий человек, ибо к богу, несмотря на свои выклики, ты относишься с еще меньшей почтительностью, чем штамповый богоборец Маяковский, но ты верящий. И в этом твоя религиозность. Ибо высшая электрическая религиозность в том, чтобы веровать в нивочто, а не во что-то! Дорогой, изумительный Рюрик! Тем, кто говорит, что ты не имажинист только потому, что % твоих образов не подходит под логарифмические выкладки новых теоретиков искусства, плюнь в глаза! Ибо не понимают они, что имажинизма основное не в % образов, а в отношении к миру.

Философия дилетантов есть высшая и наисправедливейшая философия в мире, ибо философия философов есть профессиональная работа и обязанность. Я вообще бы тех, кто печатает: «Кошкодавленко — философ», посылал бы на биржу труда, ибо это сознательное лодырничание. Подобно тому как некогда женоподобные юноши оскардориановского типа говорили: «В три я обедаю, а от четырех до шести занимаюсь душевными переживаниями», так же и все эти наши философы, начиная с Христа и кончая Андреем Белым, — профессиональные неврастеники и лодыри.

444 Душа без тела — вот поэзия имажиниста Рюрика Ивнева, и мы, несогласные с тобой, когда-нибудь придем к тебе, может быть в тот миг, когда неизбежный костяк встанет возле нашего жизненного ложа.

Пока прощай, испепеленный Рюрик! Феникс меня не понимает, я часто не понимаю тебя. Но это не важно. Будет миг, и на том свете мы хорошо поймем друг друга.

Жму пока твою руку, если только есть она у тебя.

Твой Вадим.

 

Ты знаешь, что театр для себя имеет большое значение в нашей жизни. И то, как человек носит свой костюм, определяет его сущность. Я помню тебя в длиннополом сюртуке, разве ты носишь его не как рясу? Это лишний раз подтверждает, что ты имажинистический архимандрит.

В ГРАД ИНОНИЮ44, УЛИЦА ИНДИКОПЛОВА45
СЕРГЕЮ АЛЕКСАНДРОВИЧУ ЕСЕНИНУ

Дорогой мой кудрявый Сережа!

Прежде всего о деле; вчера я получил на мой адрес письмо с просьбой переслать тебе. Так как это была открытка, то я прочел ее. Вот содержание: «Дорогой Сергей Александрович! Вы такой талантливый, вы такой настоящий поэт, дальше чего ехать некуда. И зачем вы, такой хороший и талантливый, затесались в эту компанию озорников и литературных хулиганов, где Шершеневич и Мариенгоф? Бросьте их! Вы уже с моей помощью вошли в историю русской литературы. Вы представитель подлинного крестьянского творчества. 445 Я очень люблю ваши стихи. Расстаньтесь с имажинистами. Верьте мне: вы талантливы уже по одному тому, что я вас люблю. Ваш…» Подпись я не мог разобрать, но, судя по орфографии, кто-то из критиков.

Самое большое твое несчастье в том, что много ты получаешь таких писем и все фабрикуются в одном и том же месте.

Вообще, Сережа, я думаю, что вечером, снимая штаны и ложась спать, ты молишься так:

— Господи! Сделай так, чтобы меня не похвалили завтра!

В самом деле: кто тебя не хвалит! Тут и Рогачевский, и Разумник, и Брюсов, и Блок, и Ломоносов, и даже, не к вечеру будь помянут, Фриче.

При всех твоих достоинствах всегда указывается на один недостаток — близость с имажинистами. Прямо какое-то бельмо на глазу у всех твой имажинизм.

И талантливый, и гениальный, и необыкновенный, только имажинист! Словом: «хороши наши ребята, только славушка дурна».

Другим не нравится то, что Есенин — богоборец дурного стиля. Как дешево! Такой талантливый — и уже богоборец!

Третьим (эти, кажется, живут в Государственном издательстве) не нравится, что ты молишься Богу. Помилуйте, такой талантливый — и уже богоискатель.

Не знаю, правда ли, но мне Толя рассказывал, что когда Госиздат захотел тебя переиздавать, то он выкинул и вычеркнул всюду слово «Бог».

Точно в анекдоте про старую цензуру, где цензор из поваренной книги выкинул выражение «поставить пирог на вольный дух».

Как бы то ни было, замечательно, что для всех ты «талантливый, гениальный, но вот один недостаток».

Все это происходит, конечно, потому, что все видят своего Есенина, а не есенинского Есенина.

446 Самой твоей характерной чертой является строительство нового образа, поскольку он помогает строительству нового мира, хотя бы мира несуществующего.

Когда у тебя хватает слова, ты находишь новое сравнение, ибо найти правильный образ — значит создать вещь. Была голова — и была голова. Не жила, а так, как-то прозябала. Не то голова, не то черт знает что такое. Голова, а что такое голова — не знаем.

Пришел ты и сказал: «Головы моей желтый лист» — и голова стала существовать.

Когда не хватает образа, ты просто заменяешь словом «иной» или «новый».

… Новый Назарет перед вами!

… Земля предстала
Новой купели.

… О новый, новый, новый,
Прорезавший тучи день.

… Новый берег недалек.

… Взвихренной конницей рвется
К новому берегу мир.

… О, вывези наш шар земной
На колею иную.

… Новый Содом
Сжигает Егудиил.

… Новый из красных врат
Выходит Лот.

… Новый сеятель
Бредет по полям,
Новые зерна
Бросает в борозды.

… Я иное постиг учение.

… Я иное узрел пришествие.

… Я иным тебя, Господи, сделаю.

… Новый пришел Икдикоплов.

447 … По-иному над нашей выгибью
Вслух незримой коровой Бог.

… Все равно: он иным отелится
Солнцем в наш русский кров.

… Новый сойдет Олипий.

… Нового вознесения
Я оставлю на земле следы.

… Я вспашу черные щеки
Нив твоих новой сохой.

… Новый он сбросит жителям
Крыл колосистых звон.

… Новые вырастут сосны.

… Кто-то с новой верой.

… Новый в небосклоне
Вызрел Назарет.

… Новый на кобыле
Едет миру Спас.

И так далее, до бесконечности.

Замечательно, что даже глагол у тебя бывает только в будущем времени. Глагол настоящего времени и прошедшего ты употребляешь очень редко.

Это твое заглядывание в будущее и объясняет как-то, чего не понимают критики. Ты меньше всего поэт настоящего, а как поэт будущего столетия — ты видишь то, чего они не видят.

Им кажется смешным, что корова прогревается в заре, что все явления природы у тебя тесно связаны со скотным двором. Но это именно оттого, что ты тоскуешь по уже уничтоженному скотному двору. В двадцать первом столетии, когда вместо молока и хлеба будут питаться лепешками из аптеки, о корове будут грезить и мечтать и коровий помет, в аспекте веков, будет казаться чем-то восхитительным и благоуханным, как кринолин для современных эстетов, которые забывают, что этот самый кринолин при жизни 448 пах очень скверно, ибо маркизы мылись до чрезвычайности редко.

Ты, живущий в двадцать первом веке, воспевая коров и иные вымирающие предметы, воспеваешь то, что уже не существует, и эта твоя любовь не пантеизм, как уверяют те, кто только что выучил это слово, а самый простой эстетизм. Несомненно для меня: Сергей Есенин — эстет и даже эклектик, несмотря на свое стремление к новому, но он заслужил право на этот эклектизм, ибо за свою короткую жизнь он опередил жизнь на столетие.

Как сейчас дети трех-четырех с удивлением спрашивают: мама, а что такое калач? — так через сто лет будут спрашивать: а что такое лошадь? И вот ты объясняешь, что такое корова и кобыла. Я бы сказал, что ты на корову смотришь с исторической точки зрения.

Тебя упрекал как-то один «смешной дуралей», что ты все предметы сравниваешь с кобылой (отсюда даже термин остроумец придумал: кобылофил46).

Был такой плохой писатель Потапенко (когда он пишет стихами, его зовут Бальмонт); есть у него рассказ из поповской жизни, и там один поп говорит: когда часто поешь одну и ту же вещь, голос крепнет.

Нечто аналогичное проделываешь и ты.

С самого начала твоей поэтической деятельности ты намеренно сузил то, о чем ты пишешь. Но это происходит не из жадности, не из неумения, а опять-таки от эстетического желания: доделать.

Увидал предмет, окрестил его иконой образа; отошел, снова берешь тот же предмет и снова его крестишь другой («иной», «новой») иконой. Может быть, на этот раз еще лучше.

Повторяя свои темы, ты только присматриваешься к предметам и явлениям и раз от разу замечаешь то, что не заметил в предыдущий раз и что не заметят 449 дилетантствующие, стремящиеся охватить все новые и новые просторы. Отсюда правильность, убедительность и крепость образов. У тебя меня поражает поразительная любовь к жизни. Ты ее любишь так, как, может быть, не любил ее Пушкин, который был одним из самых больших жизнелюбов.

Редкое умение, Сережа, подойдя к жизни с открытым лбом и зная все ее грехи, грязнотки, протянуть ей руку без перчаток и без позы: вот, мол, я какой — она грязная, а я ей без перчаток.

Откуда же эта любовь к жизни? От ощущения своего тела и физиологического естества мира.

Для того, для кого гроза, заря, трава нечто абстрактное, — в этих явлениях только дух, для тебя — мясистое существо. А ведь как ты там ни финти и каких романтических слов ни подпущай, но если настоящему человеку предложат: жить с толстогрудой бабой (ноги в навозе, волосы в масле) или с самой что ни на есть распрекраснейшей статуэткой, выберешь и полюбишь бабу.

У тебя к миру именно такое отношение: баба!

Хоть и плохая, а люблю, потому что другой нет. И не надо. Плохая, да моя. И люблю, и буду любить, и вас научу любить.

Поэт будущего любит настоящее во имя прошедшего. Таков и ты.

Потому-то весело и бодро гремит барабан твоих образов, труба твоих точных метафор.

Смешно выписывать примеры из тебя. Твои стихи вошли уже и так во все хрестоматии. К тому же ты не так утруждаешь читателей, тщательно перепечатывая из сборника в сборник, из книги в книгу одни и те же стихи, заставляя всех следовать своей манере.

Прочти раз, прочти два, прочти три — и тогда, на третий раз, увидишь то, что не видал в первые два 450 раза. Как ты сам относишься к миру, как ты сам сужаешь свой кругозор во имя качества, так сужаешь ты перед читателями кругозор Есенин (есть такая страна, волосатая верой, лежит она по соседству с Мариенгофией, где страшная экзотика чувств). И, конечно, когда ты пишешь:

То несчастье — родиться поэтом
И своих же стихов не любить, —

ты лжешь, лжешь, как всякий поэт, ибо нелгущий поэт (вроде Брюсова) — писарь, протоколист в штабе событий. Свои стихи ты любишь, недаром так часто обкрадываешь сам себя.

И даже при всем твоем натиске, стремительности, у тебя есть какая-то медлительность в твоем поступательном движении. То, что было тобой сказано, ты непременно повторишь. Да вот тебе маленький пример. Стоило тебе написать «Я и в песнях, как ты, хулиган», как ты немедленно взял этого хулигана и заботливо повернул, чтоб в микроскопе лиризма поподробнее засиять образами «Исповеди хулигана».

А всем этим твоим друзьям: Рогачевским, Разумникам и пр., пр. (имена ты их, Господи, Продовольственный Отдел да Биржа труда веси) — объясни по-товарищески, что вовсе не испортился ты внезапно. Просто развиваешься, крепнешь, и все те черты, которые у тебя намечались в молодости, сейчас стали четче. А что они, эти самые критики, раньше не замечали, так это за счет их умственных способностей и устройства мозгового глазного яблока.

Кстати, многих очень коробит то, что полюбил ты странные слова вроде «задница», с луной что-то нехорошее делаешь, мерина вовлекаешь в содомию! Я не скажу, чтоб и я от этого был в восторге, но смотрю на это очень спокойно.

Во-первых, это временная болезнь. Сейчас ты в 451 таком словосостоянии, что, вероятно, любимой женщине иначе как «ты — …» не говоришь.

Во-вторых, все поэты любили такие слова. Почитай Пушкина, Лермонтова. Одни маскировали и называли это кинжальными словами; по-моему, это просто расширение лексикона.

В-третьих, и это самое главное: я вижу здесь проявление того же эстетизма, ты любишь говорить те слова, которые не говорят другие. Так ведь у каждого свой жаргон, и это не может нравиться или не нравиться. Не нравится мне, что Есенин пишется не через «ять». Ерунда!

И я на твоем месте не стал бы ничего объяснять насчет снятия фигового листа со слова. Пишу так, потому что нравится, а не нравится вам, так ведь переулков много, можно и разойтись. Разве не так, Сережа?

Кстати, на днях мне несколько футуристиков говорили, что наши дела плохи, потому что Маяковский и Брик решили нас проглотить. Эта перспектива меня лично очень напугала, потому что не хотел бы очутиться в дураках.

Жму твою лапку.

Твой Вадим

452 ВОСЕМЬ ПУНКТОВ

1

На обвинение «Поэты являются деклассированным элементом!» надо отвечать утвердительно:

Да, нашей заслугой является то, что мы УЖЕ деклассированы. К деклассации естественно стремятся классы и социальные категории. Осознание класса есть только та лестница, по которой поднимаются к следующей фазе победного человечества: к единому классу. Есть деклассация в сторону другого класса — явление регрессивное; есть деклассация в сторону внеклассовости, базирующейся на более новых формах общества; эта деклассация явление прогрессивное. Да, мы деклассированы, потому что мы уже прошли через период класса и классовой борьбы.

2

Аэроплан летит в воздушном пространстве, оторвавшись от земли. Земля нужна ему как точка, от которой он отталкивается. Без земли не было бы полета. Аналогия: искусству быт нужен только как отправная точка. Но заставьте искусство валандаться в быте, и вы получите прекрасный аэроплан, который перевозит по земле (некоторые зовут его трамваем).

453 3

Поспешным шагом создается новое «красное эстетизирование». Маркизы, пастушки, свирели — каноны сентиментальной эпохи. Машины и сумбур — эстетические привычки буржуазно-футуристической эпохи. Серп, молот, мы, толпа, красный, баррикады такие же атрибуты красного эстетизирования. Примета зловещая. Фабрикаты штампа. Об аэропланах легко писать теперь, надо о них было писать до изобретения. Легко сейчас воспевать серп и молот. Надо было до революции. Эстетизирование не в том, что воспевать (красивость маркизы не более эстетична, чем красивость баррикад); эстетизирование в том, что воспеваются внешне модные предметы с внешне модной точки зрения.

4

Упреки «ваше искусство не нужно пролетариату!» построены на основании ошибки с марксистской точки зрения: смешивается пролетариат с отдельными рабочими. То, что не надо Сидорову или Иванову, может быть, как раз нужно пролетариату. Если встать на точку зрения: это не нужно пролетариату, потому что 100 Ивановых это сказали, [она] поведет к выводу, что пролетариату никакое искусство не нужно: часть рабочих и солдат разорвала гобелены Зимнего дворца на портянки — следовательно, старое не нужно. Часть рабочих отозвалась отрицательно о новом искусстве — следовательно, оно тоже не нужно. То, что нужно пролетариату в 1924 году, выяснится пролетариатом в 2124 году. История учит терпению. Споры в этой области — прогноз гадалки.

454 5

Протестуете против бытописательства? — Да!

За что вы? За быт? — Разъясняем.

Быт можно фотографировать — точка зрения натуралистов и «пролетарствующих» поэтов. Быт можно систематизировать — точка зрения футуристов. Быт надо идеализировать и романтизировать наша точка зрения. Мы романтики потому, что мы не протоколисты. Мы наряду с лозунгом «Борьба за новый быт» выдвигаем лозунг «Борьба за новое мироощущение».

6

Работа человека складывается из двух моментов: 1так называемой работы (производство), которая служит непосредственной выработке и которую ограничивают пока 8-часовым днем, а потом ограничат и двухчасовым, и 2работа, которая производится беспрестанно в психике (умственная), которую нельзя ограничить никаким декретом охраны труда, кроме декрета смерти. Помогать первой работе взялись производственники. Обслуживать вторую — беремся мы.

7

К спору о том: что поэт такой же человек, как все, или он избранник? — Арабский скакун такой же конь, как и все извозчичьи лошади. Но почему-то на скачках он бывает впереди других. Кстати: не напоминают ли пролетарствующий «Леф» и литературные октябристы из «На посту» — потемкинские деревни?

Мы предпочтем тундровые мхи петербургской академии пирамидальным тополям из войлока и мочалы футуро-коммунэров.

455 8

Октябрьская революция освободила рабочих и крестьян. Творческое сознание еще не перешагнуло 61-й год.

Имажинизм борется за отмену крепостного права сознания и чувства.

Анатолий Мариенгоф

Вадим Шершеневич

Николай Эрдман

Рюрик Ивнев

Сергей Есенин

 

Гостиница для путешествующих в прекрасном. 1924. № 3. С. 1 – 2.

456 В. Шершеневич
СУЩЕСТВУЮТ ЛИ ИМАЖИНИСТЫ?

Сейчас трудно, да и, может быть, не нужно, говорить об имажинизме уже по одному тому, что наличие отдельных имажинистов отнюдь не знаменует самый факт существования имажинизма. Имажинизма сейчас нет ни как течения, ни как школы.

Причины зарождения и кончины имажинизма закономерны, как и все в истории литературы.

Имажинизм появился как противовес футуризму. Футуризм был возрождением натурализма. Исконная борьба натурализма с романтизмом должна была выдвинуть противника футуризму. И этим противником явился имажинизм. Борьба была крепкая и насмерть.

Футуризм, говоря все время о формальных достижениях, на самом деле протаскивал голое содержание фотографического порядка.

Имажинизм, говоря все время о романтике революции, в сущности являлся воплем о новой академии формы.

Пересматривая законы ритма, рифмы, архитектоники, он стремился создать новый и закономерный канон.

В основу своего учения имажинизм клал образ как самый незыблемый материал слова.

Поэзия оперирует исключительно со словом, которое соединяет в себе элементы образа и понятия. 457 Из этой литературы имажинизм отдавал понятие философии и разговору, оставляя поэзии образ, являющийся первым и девственным смыслом слова.

Более подробно разбор слова и образа был сделан в трех книгах имажинистов: «Буян-остров» А. Мариенгофа, «Ключи Марии» Сергея Есенина и «Дважды два пять» Вадима Шершеневича.

Разбирая теперь эти брошюры и отнюдь не отмежевываясь от сказанного в них, мы наглядно видим, что упор был сделан именно на формальные изыскания и на мастерство.

Как я писал уже выше, борьба между имажинизмом и футуризмом была жестокая. О победе говорить не приходится, ибо побежденными оказались обе школы. Если имажинизм сейчас мертв, то футуризм уже благополучно похоронен. Это произошло в силу объективных причин, лежащих вне поэзии.

Поэзия, как и всякое искусство, есть бомбардировка фактов и быта. Это есть артиллерийская подготовка. После этой подготовки и разрушенных фортов движется пехота мысли — философской и публицистической.

Теперь сама поэзия пущена врукопашную. Здесь побеждает уже не мастерство, не точность прицела, не разрыв лиризма, а более крепкий кулак.

Драка с жизнью идет не фехтовальным приемом, а на шарап47.

В таком виде искусство вообще помочь не может, ибо пользование искусством в таком смысле сильно напоминает вколачивание в стену гвоздей фарфоровой чашкой.

Отсюда и общий кризис поэзии, да и спроса на поэзию. Вероятно, уже очень давно поэзия не имела такого малого круга читателей.

Сущность поэзии переключена: из искусства она превращена в полемику. И поэтому сейчас, конечно, 458 сильные и ударные стихи Д. Бедного более актуальны, чем лучшие лирические стихи любого поэта.

От поэзии отнята лиричность. А поэзия без лиризма — это то же, что беговая лошадь без ноги.

Отсюда и вполне понятный крах имажинизма, который все время настаивал на поэтизации поэзии.

Крах этот, конечно, временный, как вообще ничто в истории искусств не бывает постоянным.

Но также ясно, что новое возрождение поэзии произойдет не под лозунгами имажинизма уже прежде всего потому, что возрождающейся поэзии придется иметь перед собой врагом не натурализм под маской футуризма, а иного врага.

Во всяком случае, новое романтическое течение в поэзии очень много вызовет из заветов символизма и имажинизма, отбросив от первого мистику, а от второго ошибки, связанные с тактическими и временными увлечениями.

Таким образом, сейчас говорить об имажинизме можно не с точки зрения современника, а только с точки зрения историка.

Но, может быть, над прекрасными могилами можно выучиться жизни не хуже, чем на шумных перекрестках.

Имажинизм внес в историю поэзии впервые разработанные проблемы материала, над которым работает поэт, опроверг многие заблуждения натурализма и разоблачил обманчивый и внешне привлекательный вид троянского коня футуризма, в брюхе которого помещался старинный враг поэзии — абстракция лозунгового слова.

В тот день, когда перед мастером и перед читателем снова возникнет проблема воздействия искусством как лиризмом, быстро отпадут те однодневки, которые сейчас претендуют на мнимовечное существование.

Читатель и писатель, 1928, 1 февр.

459 ПРИЛОЖЕНИЕ

461 РЮРИК ИВНЕВ
ВЫСТРЕЛ ЧЕТВЕРТЫЙ
48 — В ШЕРШЕНЕВИЧА

Как сильно совесть грызла людей в прежние времена! Какие у нее были хорошие зубы. Почему ж теперь этого нет.

Ницше

Печь снится к печали.

Народ, поверие

А мне бы только любви немножечко Да десятка два папирос.

Вадим Шершеневич

Я молюсь на червонную даму игорную,
А иконы ношу на слом,
И похабную надпись заборную
Обращаю в священный псалом.

Вадим Шершеневич

Если меня и Есенина связывает «Россия», «Заря», «Лай», то что связывает нас, — тебя, единственный в своем роде Вадим, и меня? Только имажинизм, только школа, только партия, только дисциплина.

Впрочем, нас связывает еще кое-что. Ты догадаешься, чтó именно, если обратишь внимание на конец письма.

В жизни не встречал я более мне чуждого человека.

В 1912 году, когда мы встретились впервые, ты 462 мне показался настоящим человеком, настоящим поэтом. С годами туман рассеялся, и я увидел, что ты не существуешь. Нет человека. Есть «кровяная машина», человек-кукла.

Мясо, кости, мускулы и все, что полагается иметь человеку, но главного, человека, — нет.

Я это говорю совершенно серьезно. Присмотрись к себе. Подойди к зеркалу. Ты увидишь свое изображение, ты увидишь существо, подобное человеку. Это существо будет улыбаться, делать жесты, но во всех этих жестах и улыбках ты не найдешь и тени человеческой жизни.

Недаром, женщина, которая знает тебя лучше других, обмолвилась в разговоре со мной такой фразой: «Он веселится часто, почти все время, но у него такое мрачное, такое тяжелое веселье». Это сказано замечательно верно. Твое мрачное веселье составляет сущность твоей натуры. Веселье твое мрачное потому, что оно не настоящее, нечеловеческое. Где-то внутри, далеко, в глубине, ты сознаешь, что ты не человек, и это тебя угнетает.

Ты думаешь: «Всё как у человека, а человека нет».

Ау! Где он?

И ты перекликаешься со своими стихами, но…

Как аукнется, так и откликнется.

И стихи тебе отвечают таким же мрачным весельем.

Чего-чего в них только нет.

Тут и «стаканы копыт», «серебряные улитки слез», и «фалды жизни», и «бабочка июня», которая «вылупляется из зеленого кокона мая», тут и «балансы великолепных дней», «тротуары, где пряди снега завиваются височками чиновника»…

Словом, весь арсенал слов и образов площади, улицы, сутолоки, движения. Как будто назло кому-то ты хочешь показать — смотрите, какой я живой.

463 А из твоих глаз глядят восковые зрачки куклы.

Ты не живой и не мертвый. Ты просто предметный. Случай необыкновенный, изумительный. Двигающийся предмет.

На улицах Москвы как в огромной рулетке.
Мое сердце лишь шарик в руках искусной судьбы.
                                                   Шершеневич

В этих строчках есть какая-то подсознательная правда.

Человека нет. Поэта нет. Сердца нет. Вместо сердца шарик. Холодный стеклянный, чужой для всех и для тебя прежде всего.

И хотя ты решил ждать:

И ждать, пока крупье, одетый в черное и серебро,
Как лакей иль как смерть, все равно, быть может,
На кладбищенское зеро
Этот красный шарик положит.
                                                  Шершеневич

Но напрасно — предметы не умирают. Они «бессмертны».

Люди любят, ненавидят, они к чему-то стремятся и чего-то добиваются.

И тебе хочется доказать, что тоже умеешь и любить, и ненавидеть, и веселиться (главное веселиться).

Надрывающимся голосом ты кричишь:

И сегодня мне весело,
Весело,
Весело,
Я от счастья блаженненько глуп,

а мне вспоминаются слова женщины, знавшей тебя лучше других.

Но ты неутомим в своей изобразительности.

«Если нет Бога — его надо выдумать», — сказал Вольтер.

464 Ты следуешь его примеру. Если нет жизни — ее надо выдумать. Ты мечтаешь прослыть настоящим, «живым» поэтом и даже преподносишь нам рецепты:

Для того, чтобы стать настоящим поэтом,
Надо в минуту истратить века.

Да, но тебе легко оперировать с «минутами» и «веками», ты ведь не человек. Отсюда и твоя уверенность в твоем «бессмертии», и ты продолжаешь:

Не верить ребячливо, что станешь скелетом.

И мы верим тебе. Было бы «ребячливо» верить, что предметы умирают, что предметы становятся скелетом.

Звонко кричу галеркою голоса ваше имя.
                                         Шершеневич

Но почему твоего крика никто не слышит, Вадим?

Тебе кажется, что ты кричишь. В действительности, нет. Ты только шевелишь губами. (Не больше как на экране кинематографа.)

Но, несмотря на эту жуткую веселость, которой ты хочешь скрыть свой «гроб пустой», несмотря на твою «предметность», несмотря на твое кажущееся и самодовольное благополучие, я чувствую в тебе какое-то странное и страшное, заглушённое и… живое страдание.

Да, живое страдание.

Второй необыкновенный, изумительный случай.

Предмет не только движущийся, но и страдающий предмет.

И я возьму на себя смелость утверждать, что там, где-то в далекой глубине своего существа, ты страдаешь не меньше тех, которые, не скрывая, говорят громко о своих страданиях и болезнях.

465 Мне бесконечно жаль тебя. Эту «правду» о тебе никто не знает, кроме меня и (пожалуй, до некоторой степени) самого тебя.

Я говорю до некоторой степени потому, что напряжение воли, направленное к утверждению себя, как «живого веселого Шершеневича», настолько сильно в тебе, что иногда ты сам не можешь разобрать, где начинается голая жизнь и где кончается «театр для себя».

Шершеневич, Шершеневич, — это когда аудитория, смешки, остроты, шуточки, цветы и целый выводок девиц.

Шершеневич, Шершеневич, — это труп, желающий гальванизироваться.

И никто не скажет: это человек, который большую внутреннюю боль (несомненно имеющуюся в нем) забросал мусором острот, ужимок, который, чтобы не чувствовать боли, превратил себя в предмет, — окаменел.

Но шила в мешке не утаишь.

Эта боль прорывается, и от нее, как от смерти, никуда не уйдешь. И ты знаешь, что эта боль такая ужасная, такая невыносимая, что ей может позавидовать даже сам Господь:

О уставший Господь мой, грустящий и нищий.
Как завистливо смотришь Ты с небес на меня.
                                            Шершеневич

Мне больно за тебя, Вадим!

Я не стреляю в тебя.

Я поднимаю револьвер.

Выстрел в воздух.

Пусть это будет салютом в честь очищения твоей души.

Может быть, после этого салюта ты поймешь, что у тебя сердце вовсе не «как безлюдная хижина» и лицо твое не всегда «как невыглаженное белье».

466 Шарль Вильдрак, Жорж Дюамель
ТЕОРИЯ СВОБОДНОГО СТИХА
(Заметки о поэтической технике)

Перевод и примечания Вадима Шершеневича
ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Эта небольшая книжка затрагивает самые разнообразные вопросы техники современной французской поэтики.

На первый взгляд может показаться, что перевод рассуждений о технике французского стихосложения совершенно бесполезен, так как наше стихосложение метрическое, французское же силлабическое; в крайнем случае, такой перевод пригоден при изучении французских стихов.

Однако это не так.

Господствовавшее до последних лет и еще существующее в наши дни убеждение, что французский стих построен на числовом соответствии в строках слогов, не больше чем добросовестное заблуждение. Как справедливо указал некогда Брюсов, французский стих основывается на равновесии и пропорциональности образов и на цезурах. Совпадение числа слогов не обязательно, и, во всяком случае, это не больше чем совпадение. В этом отношении французский стих ближе всего к русским народным былинным напевам.

467 Кроме того, и это еще важнее, наш метрический стих доживает едва ли не последние дни. Я говорю тут не об изысканиях А. Белого, доказавшего, что всякий метрический стих построен скорее на игре ускорениями, т. е. на ритмике, и что, по существу, в России правильный размер в чистом виде и в большом количестве встречался только у начинающих или второстепенных поэтов. Даже и ритмически правильный размер отмирает. Всё большие и большие права приобретает свободный стих. И вот тут-то мы уже окончательно совпадаем с новой французской поэзией (Верхарн, Г. Кан, Лафорг, Гриффэн и др.), базирующейся на тех же принципах.

Правда, некоторые из этих рассуждений покажутся нам чуждыми. Нам непонятны упорные стычки с александрийским стихом, разбор значения в стихе «E muet»49 и т. д. Но если мы займемся легкой аналогией, то увидим, что роль александрийского размера у нас играл и играет четырехстопный ямб, наш казенный размер, — и нам делается понятна ненависть против этого временщика. «E muet» у нас как будто бы не существует (произносимость твердого и мягкого знака, долгота «ять» и «е» у нас еще не разобраны), но разве нет у нас слогов с непроизносимой гласной74*, напр., в словах сентябрь, центр, люстр, алебастр и др., и разве мало пролили чернил за их произносимость?

Почти все остальные мысли французских теоретиков, предлагаемые здесь, могут быть применены к русскому свободному стиху даже без аналогий.

Рассуждения Вильдрака и Дюамеля не всегда новы для поэтов, но они будут новы для публики. Зачастую они очень и очень проблематичны и даже трудны для понимания, но это только потому, что всякие теоретизирования в области искусства трудны, а кроме того, мы вообще не 468 привычны к поэтическим теориям. У нас до смешного легкий и популярный «Символизм» А. Белого почитается трудным, и мы предпочитаем писать плохо, но не учиться, забывая, что для открытия Америки необходим был хороший мастер, умевший обшивать дно корабля, и что для поэта так же не постыдно и необходимо учиться законам стихосложения, как для художника — законам красок, а для столяра — мастерству рубанка.

Что касается нашего перевода, сделанного с парижского издания 1910 г., то мы совершенно сознательно оставляли без поэтического перевода почти все примеры. И в самом деле, как можно переводить пример, данный только для наглядности формальных особенностей? Можно или передать точно содержание и уничтожить форму и ее особенности, но тогда отпадает смысл примера, или сохранить форму, совершенно изменив содержание, но иногда содержание и форма неразлучны.

Ввиду того что имена Ш. Вильдрака и Ж. Дюамеля мало популярны даже в поэтических кругах России, мы считаем нелишним сказать два слова об этих поэтах.

Вильдрак и Дюамель почти целиком примыкают к школе сциентизма, научной поэзии, руководителем которой является Рене Гиль. Некогда они, вместе с Рене Аркосом, Эс. Вальдором и др., образовали любопытную колонию «Labbaye»50, где сами печатали свои книги. По теории сциентизма, поэзия есть верховный акт мысли. Отвергая поэзию субъективную, эгоистическую, запечатлевающую случайные переживания поэта, облеченную в романтику, в мир условностей, лишенную пророчества, сциентизм ищет поэзии сознательной, раскрывающей строго и научно обоснованное миросозерцание. Своим синтетическим методом поэзия должна дополнять аналитический метод науки. Сила поэтического провидения и прозрения легко может перелететь через те барьеры Неизвестного, которые являются непреодолимыми для грузной научной мысли. Рене Аркос пишет: «Наша поэзия 469 хочет мыслить научно, но это не мешает ей остро чувствовать. Эмоция возникает и из раздумий». Для поэта необходимо познание и изучение точных наук; не были ли Гете, Дант и др. самыми просвещенными людьми своей эпохи? Только знающий до конца то, до чего дошла мысль, может быть современен в своем чувстве, утверждает Рене Гиль.

Ныне произошла некоторая перегруппировка, и «Labbaye» распалась, но остался сциентизм, остались прежние устремления. Убеждения могут измениться со временем, но, если они были убеждениями, а не позой, перемениться они не могут.

Тщательная разработка вопросов формы у представителей научной поэзии наглядно доказывает, как неправы были немногочисленные ученики Рене Гиля в своем понимании сциентизма в России. Они в жертву мысли принесли форму; они, юноши двадцати лет, заполнив свои строки словами «космос», «миазмы» и научными терминами, полагали, что они постигли науку, что они знаменосцы сциентизма. На самом деле, может быть, именно они и оттолкнули поэтов в России от подлинного сциентизма. О том, как разрабатывают законы формы подлинные сциентисты, можно судить по тому, что, если книжка Вильдрака и Дюамеля только наброски, блокнотные заметки, то у Рене Гиля существует, еще не переведенный на русский язык, довольно объемистый трактат о слове, ряд статей о форме. Именно под влиянием Рене Гиля и его изысканий был написан Рембо в свое время знаменитый сонет «Гласные».

Мы будем считать свою задачу выполненной, если эта книжка повлечет за собой более детальное изучение трудов сциентизма в подлинниках, а может быть, и перевод их на русский язык.

Вадим Шершеневич

470 ПРЕДИСЛОВИЕ

Эти страницы рождены нами обоими в те часы, когда, склонившись над одной и той же книгой стихов или над последним произведением одного из нас, мы сближались в одинаковом понимании, в одинаковом устремлении.

Если бы было возможно восстановить в памяти мнения и рассуждения, которые высказывают два человека, объединенных одинаковым развитием и одинаковыми вкусами в области искусства, в то время, как они вместе перелистывают альбом с рисунками, было бы почти невозможно определить: что именно из этих рассуждений принадлежит одному и что другому.

Точно так же эти строки — это наша совместная жатва.

Мы очень далеки от мысли написать книгу о современной эстетике стиха. Поэтам очень редко присущи терпение, отречение, дисциплина, столь необходимые для подобной работы.

Кроме того, подобные труды уже существуют, и авторы трактовали этот вопрос в полном его научном объеме и с большой эрудицией.

Мы не собираемся затрагивать и разрешать известные проблемы, как, напр., проблему фонетики; многие ученые и глоссаторы51 уже сделали из этого предмет своих изысканий. Мы не будем рассматривать это, потому что мы боимся заблудиться в физиологических подробностях, которые, в конце концов, все-таки только подробности; мы не будем предаваться лабораторным истинам, которые никогда не приносят и сотой части тех плодов, что приносит верный инстинкт.

Мы собрали здесь, не слишком систематизируя и отнюдь не развивая, лишь заметки, которые всякий 471 поэт, всякий свободный поэт, любящий свое искусство, добросовестно изыскивающий сущность своей техники и желающий непрестанно улучшать ее, склонен начертать в своей записной книжке.

На некоторых из этих страниц читатель, знакомый с современной поэтикой, пожалуй, скажет, что мы открываем Америку. Мы не желаем защищаться от этого упрека, но дело в том, что это «открытие» еще не всеми признано. Даже среди тех, кто допускает свободный стих, многие не подозревают его механизма.

Впрочем, мы передали эти листки издателю не для того, чтобы их читали поэты. С драгоценного одобрения литераторов, мы пробуем объяснить и защитить свободный стих перед более широкой аудиторией, которая наслышана о свободном стихе многочисленными сборниками, трактатами и магазином пишущей братии.

Без сомнения, мы должны повторяться, без сомнения, мы должны иногда повторять тех, кто в течение тридцати лет поддерживал тезисы свободного стиха. Но мы полагаем, что следует снова и снова повторять одни и те же вещи, представляя их со всех точек зрения.

Нам простят то, что мы иногда берем в виде примеров свои собственные стихи: когда дело касается только формы, нелепо было бы перелистывать от корки до корки томы, в то время как типичный пример был под рукой. К тому же мы вовсе не желали восстанавливать, сортировать, выбирать примеры: мы брали те, что предлагала нам наша память.

Шарль Вильдрак и Жорж Дюамель

472 I

§ 1. Одной из особенностей современных устремлений в искусстве является тенденция к большему достоинству, большей прямизне, а также к большей самостоятельности.

§ 2. Мы думаем, что какой-нибудь подданный Людовика Четырнадцатого, получавший пенсию в качестве придворного поэта, не мог бы ничем лучше исполнить свои обязанности, как созданием трагедии в стихах, подчиненных всем условностям поэзии этого сорта.

В наше время большинство поэтов, «впадающих в классицизм», не следуют уже старинным правилам, которые стали нестерпимы без множества обидных для логики компромиссов и ребяческое лицемерие которых заставляет нас только улыбаться.

§ 3. Что прикажете думать о поэте (а такие есть!), эмоции которого отлично умещаются в сонете, с четырьмя рифмами, трудно согласуемыми, но долженствующими непременно быть, так как они якобы единственно полные рифмы, которыми располагает язык!

§ 4. Для многих непреложна идея, что возможности искусства были заложены в самом языке, как золотоносные жилы в каменной породе. Несмотря на всю соблазнительность этой теории75*, которая хочет, чтоб сюжет был освобожден от обихода слов, мы предпочитаем не знать, что простое сочетание слов могло бы вести мысль на поводу за собой, даже без признания благосклонного языка, настолько в общем послушного, что его послушание похоже на услужливость…

473 § 5. Буало не без ловкости пускал пыль в глаза словом «смысл», которое у него не сходит с языка. Он слишком хорошо чуял опасность, в которую законы формы увлекали самый смысл.

§ 6. Признавая, что в этой темнице родились несравненные шедевры, мы не без удивления измеряем мышиную дыру, через которую должен был пройти, напр., Бодлер со своими крыльями. Следы усилий всегда можно обнаружить…

§ 7. Достаточно позабавиться сочинением сонета без предвзятой мысли, для того чтобы убедиться, к каким сюрпризам приводят слова!76* Мы уверены, что многие версификаторы таким образом отыскивали свой образ мышления. Это все равно, что просить живописных указаний у калейдоскопа.

§ 8. Те, кто сегодня с догматической косностью защищают правильные размеры, — или слепцы или дураки.

§ 9. Толкуют:

«Символизм, свободный стих; свободный стих, символизм». Эти два понятия неразделимы для некоторых бедных авторов и для школ, обреченных на несчастия.

— Ага! Вы пишете свободным стихом, милостивый государь! Декадентщина!

§ 10. Действительно, нужно иметь немало мужества для того, чтобы писать после третьей молодости свободным стихом!

Нужно ли прощать Имяреку, если он снова начнет 474 потчевать нас александрийскими стихами, которые являются для него паспортом на бессмертие, этими благословенными четверостишиями, следами раскаянья?!

§ 11. Отказываются от свободного стиха как такового. Те же, у кого есть свой свободный стих, держатся за него.

§ 12. Вы, которые ставите так высоко свободный стих и в то же время не отказываетесь от ребяческих мелочей изысканной «пластичности», — не похожи ли вы на ксендзов, которые, постясь по пятницам, в то же время посылают к причастию своих детей77*.

§ 13. «Мрамор», «бронза», «пластичность», «чистота»… Ну-ка, покажите?..

§ 14. Не надо приписывать форме того же значения, как и содержанию… Но, так как существуют поэты, которые мало интересуются своим искусством и не признают хорошо сделанных по форме в ущерб содержанию стихов, долой содержание!

Существуют — и еще как стойко держатся! — такие поэты, которые отказываются от каких бы то ни было изысканий в сфере своих гладких стихов. Они ограничиваются двойным или тройным александрийским размером и восьмисложными строками.

У них встречается иногда александрийский стих без костяка, но им неведом свободный стих в двенадцать слогов, и они не понимают, насколько может измениться размер, расстаться со своей броней, от явного перемещения цезуры:

Et ici tout cela qui va, vient et se berseuse,
Tout cela dont l’eclat est un grand sortilege
Encourageant et subtil, autour de ma main!
Tout cela se penche, er se relève, et s’abaisse,
Tant et tant, et jusqu’à son triste effeuillement.

475 (И здесь все, что уходит, проходит и убаюкивает, все то, чей блеск — ободряющее, острое и громадное волшебство вокруг моей руки! Все наклоняется, и поднимается, и вновь склоняется вплоть до своего грустного листопада. — Жорж Перэн.)

§ 15. … И нечетный размер из 7, 9 или 11 слогов; стих из 10 слогов, разделенный на 4 – 6 или на 6 – 4 или 5 – 5, со своей чарующей преднамеренностью; тринадцатисложный стих — все это незнакомо им. Неведом им и тринадцатисложный стих 6 – 7, который схож с александрийским, но превосходит по легкости, по замедленности, по подъему:

Je vous louerais seigneur || d’avoir fait aimable et clair
Ce monde oû vous voulez || que nous attendions de vivre.

(Я восхвалю тебя, Господь, за то, что ты сотворил таким прекрасным и светлым тот мир, в котором мы по твоему велению должны ждать жизнь. — Анатоль Франс.)

 

И сколько еще других богатств, являющихся достоянием лишь немногих, неведомы им.

§ 16. Мы думаем, что перенос слова в следующую строку, кроме тех случаев, где он является особым ораторским приемом, всегда нелеп. Им пользуются, как пользуются законом, играя на его точной букве. Перенос слова — это способ сохранить видимость, безнаказанно уничтожить девственность размера, не насилуя «правила игры».

Но все же этот перенос доказал нам, что наше ухо допускает период, продолженный за рифму, затертую меж двух строк; все это делается за счет последующей строки, сведенной до 8, 9, 10 и 11 слогов. Итак, перенос слова оправдывает строку в 14 слогов, каковые иногда встречаются в свободном стихе.

§ 17. Рифма, перенесенная в следующую строку, не представляет интереса даже внутренней рифмы. Она совершенно бесплодна, она пустая формальность. И в самом деле, внутренняя рифма ценна только при условии, что она опирается на одну из цезур.

476 § 18. Тринадцати-, четырнадцати- и пятнадцатисложные строки совершенно оправданы переносом слова, дающим им права гражданства; они оправдываются всяким переносом, не вызванным потребностью движения.

§ 19. Строка всегда таит в себе скрытый смысл78*. Ее конец должен указывать в большей или меньшей степени на логическую паузу. Мы не имеем в виду, конечно, тех случаев, когда делается умышленный перенос слова в другую строку. Гюстав Кан великолепно выразился: «Строка как единица определяется так: возможно более краткий отрывок, изображающий голосовую и смысловую паузу». Это до такой степени верно, что при дословном переводе, слово за слово, иностранного стихотворения, члены фразы, не срифмованные и не подогнанные под размер, сами выстраиваются таким образом, что сохраняют свой характерный облик, заставляющий смотреть на них, как на стихи, и читать их, как стихи, сообразуясь с законами и паузами их внутреннего лиризма.

§ 20. Четырнадцатисложный стих79*, обладающий зачастую большим, чем александрийский, размахом, легко может не казаться длинным. Он не обладает склонностью к выспренности, как гекзаметр, потому 477 что его полустишья или нечетны (7–7) или неравны (6–4–4, 6–8, 6–2–6 и т. д.).

§ 21. Четырнадцатисложный стих речитативен. По своей гибкости он будет преемником или сотоварищем александрийскому на сцене.

§ 22. Поэты не выбирают преднамеренно свободный стих или правильный размер. Правильный размер — это часть нашей свободы…

§ 23. Мы ожидаем того момента, когда александрийский размер, помещенный между строками свободного стиха, не будет выделяться, как будто напечатанное жирным шрифтом. Необходимо, чтобы он заставил нас позабыть, что, появляясь то тут, то там в пестрой и живописной армии размеров, он носит форму прежних регулярных войск и ходит церемониальным маршем…

§ 24. Бывают темы, которые требуют не только периодического появления правильного размера, но и точности рифм.

§ 25. Одиннадцатисложный стих, разбитый на 8 – 3: первое полустишье — 8, это бодрый лирический взлет; потом второе — 3, падение, полет окончен. Иногда таковое изображение бывает необходимо:

Un cri voudrait jaillir de moi || et ne peut.

(Крик хотел бы вырваться из меня, и не мог. — Шарль Вильдрак.)

 

§ 26. Иногда в строфе с точным числом слогов волнение или лиризм в какой-нибудь одной строке переливается через край, и таким образом в ней получается на один или на два слога больше, чем в остальных:

Quand, plaie enorme et rouge, une voile, soudain,
Tumèfiée au vent, cingla vers les debarcadères,
Quèlqu un qui s’en venait des pays legendaires…

(Когда парус, пухнущий от ветра, как огромная и красная рана, внезапно подплыл к пристани, кто-то, кто пришел из сказочных стран… — Эмиль Верхарн.)

 

478 § 27. Подобно тому как художник избегает резкой грани между двумя поверхностями или двумя красками, так не мешало бы иногда и поэтам ослаблять слишком откровенную цезуру, оставляя на конце ее непроизносимое e неопущенным. Тогда, вместо разделяющего бруса, получается легкий туман, нечто похожее на стройное молчание. Пример во второй строке:

Je l’ai mêllêe avec la mienue
Quelle est la mienne, quelle est la tienue,
Quelle est celle qui parle en bas…

(Я смешал ее со своею, которая моя, которая твоя, которая та, что говорит внизу… — Анри Батей.)

 

Все знают, какого очарования достиг в своих балладах Поль Фор исчезновением и игрой этих непроизносимых е!80*

§ 28. Необходимо, чтобы читатель, открыв книгу, написанную свободным стихом, нашел там не меньшее разнообразие форм, чем в книге Банвилля или Гюго.

У прежней поэтики был огромный выбор развлечений не только в разнообразии размеров, но и в порядке строк. В рондо находила себе приют такая мысль, которая не могла бы приспособиться к балладе.

Сонет, триолет, рондель, баллада — это все различные и приспособляемые к определенному содержанию рамки. Нужно, чтобы новая поэзия, которая не хочет этой новой канвы, отличалась бы бесконечным разнообразием и умением беспрестанно приспосабливаться.

§ 29. При помощи свободного стиха можно выразить и отобразить все. Вьелле-Гриффэн, напр. («Памяти Стефана Маллармэ»), употребляет такой свободный стих, с массой аллитераций и обильно рифмованный, 479 который сначала привлекает внимание длинными строками, а потом позволяет ему время от времени ослабевать на коротких. И разве этим не достигаются в некоторых случаях поразительные результаты?

Avec l’eblouissement de ce soleil, ces ombres
Ainsi qu’au gre d’une palette etraoge,
On trace aux dalles chaudes de ces decombres
Des pas nus d’anges…

(С угасновением солнца эти тени, будто по воле странного шпахтеля, чертят на горячих плитах руин босые шаги ангелов… — Франсис Вьеме-Гриффэн81*.)

 

§ 30. Можно установить строфы свободного стиха, чей силуэт, — а пожалуй, и точное метрическое строение — повторяется несколько раз. Эти стихотворения, написанные свободным стихом, с точной структурной повторяемостью, в которой слабо подготовленный читатель лучше постигает намеренность, восприимчивы к самому большому разнообразию.

Эту манеру письма, среди других многочисленных поэтов, особенно любовно разрабатывали Жюль Лафорг, Гюстав Кан, П. Н. Руанар82*.

480 § 31. Когда, в исключительных случаях, свободный стих не может приноровить свою форму к содержанию, это означает только одно, а именно: он ищет неожиданностей и отклонений. После вереницы правильных стихов, напр., гекзаметров, когда ухо начинает принимать размер уже совершенно пассивно, рождается потребность, диктуемая не смыслом, а скорее усталостью уха, противодействовать этому.

Словно вы тихонько дуете на струю дыма, чтобы сдвинуть ее с места.

И тогда появляется одиннадцати-, тринадцати- или четырнадцатисложная строка, и она нисколько не вредит стиху, она очаровательна:

Не шелохнись! В воде луна недвижно-красна;
И листья мертвые подплыть не смеют к ней…
Иди бесшумно! Нынче царство камышей.
Мы наши пальцы погрузим в диск свежий и прекрасный
И замутим его, как если б мы подули.
Быть может, хочет плыть по воле волн луна
К истокам рек, о коих вспомнила она…
                                              Анри Батай

II

§ 1. Поэтика покоится на фонетических и метрических соответствиях.

§ 2. Старые размеры утрированно подчеркивали эту соответственность. Мы можем сегодня плясать не под оглушительный бой барабанов, петь не по указке метронома.

§ 3. Привычки уха меняются и будут меняться.

§ 4. Перед осуществлением своего замысла при помощи свободного стиха не надо приводить все в порядок, запрещать, изгонять; надо только восхищаться, пробовать и проверять эту пробу.

§ 5. В прежней поэтике части, численно равные, и стихи относились друг к другу, как 1:1.

481 Нынче, в современной форме, зачастую приходится констатировать, что размер строфы или поэтического параграфа зависит от повторяющегося присутствия в каждой строке некой величины вполне определенного размера; эту величину можно назвать ритмическим постоянным, и она отбивает такт в длящейся мелодии.

Таким образом, правильные размеры суть размеры, приведенные к единому ритмическому постоянному83*.

§ 6. Строка состоит из:

Первый случай: из единого ритмического постоянного или удвоенного (это случаи правильного размера).

Второй случай: из единого ритмического постоянного плюс элемент, численно меняющийся в каждой отдельной строке. Этот добавочный элемент и придает строке ее особенность, тесно связанную с содержанием.

В следующих стихах Анри де Ренье постоянное состоит из 6. Это форма, наиболее близкая к александрийскому размеру и даже сливающаяся с ним:

En allant vers la ville où Ton chante aux terrasses
Sous les arbres en fleurs commes des bouquets de fiancées
En allant vers la ville où le pavè des places
Vibre au soir rose et bleu d’un silence de danses lassées…

(Идя к городу, где поют на террасах под деревьями цветущими, как букеты невест; идя к городу, где голубым и розовым вечером мостовая дрожит молчанием утомительных плясок…)

 

В нижецитированных стихах Фрэнсиса Жамма господствует постоянное из 5:

Il у a une armoire à peine luisante
Qui a entendu les voix de mes grand’tantes
Qui a entendu la voix de mon grand-père
Qui a entendu la voix de mon père
A ces souvenirs l’armoire est fidèle
On a tort de croir(e) qu’elle ne sait que se taire…

482 (Есть шкаф, едва блестящий, который слышал голоса моих теток, моего деда, моего отца, — и шкаф верен этим воспоминаниям. Напрасно вы думаете, что он умеет только молчать…)

 

Постоянное ритмическое, это точное полустишье подвижного стиха, не должно непременно находиться на одном и том же определенном месте: оно может начинать стих, поддерживать его в середине, как стрелка весов, или, наконец, замыкать строку, оправдывая ее. Именно так оно расположено в следующих строках Гюстава Кана (постоянное из 5):

La voix retentit comme un hymne pareè d’étoiles
Parmi les drapeaux et les miroirs de fête;
Oes cadences de marteaux géants dans des forges
Hantees de chanteurs athlètes
S’allument, frissonnent, sonnent et s’estompent
Pour faire place aux chants doux des harpes.

(Голос звучал, как гимн, изукрашенный звездами, между флагов и зеркал празднества; взлеты гигантских молотков в кузницах, посещаемых атлетическими певцами, зажигаются, вздрагивают, звучат и стушевываются, чтобы уступить место тихому пению арф.)

 

§ 7. Мы вовсе не настаиваем на том, что у цитированных выше поэтов были именно такие задания в области формы. Нет! Мы просто констатируем факт.

§ 8. Одна строфа может быть подчинена одному или двум постоянным ритмическим.

§ 9. Постоянное ритмическое может повторяться в одной и той же строке.

§ 10. Два неравных между собой постоянных ритмических могут комбинироваться или следуя друг за другом или входя друг в друга.

§ 11. Постоянное ритмическое может вступать уже с самого начала строфы; но часто оно выявляется в середине или в конце поэтического отрывка; смотря по значению своих согласных и гласных, по наличию и числу непроизносимых е, оно может быть более или менее сжато и таким образом затуманено.

483 § 12. Мы только что рассматривали постоянное ритмическое исключительно с точки зрения числа его слогов; но длительность слогов, относительно которой музыкальный инстинкт поэта не ошибается, может изменить эту нумерацию, которая, конечно, не претендует быть абсолютной.

Здесь больше, чем где бы то ни было, господствует инстинкт и чутье.

Утонченное ухо может вновь найти равновесие с правильными возвращениями внутреннего размера.

Этими последовательными присоединениями к постоянному ритмическому добавочного элемента и достигается непрерывное движение вперед, настойчивые повторения, синкопы, — словом, все то, что придает произведению форму во времени и в пространстве. Вот пример:

Mais je reviendrai || puis còte-à-còte
Nous promeneroos || l’aimable désir
De se reclamer || à tout ce qui disperse,
De nous ammasser || pour nous offrir mieux et lourd…

(Но я вернусь, и бок о бок мы будем прогуливать приятное желание потребовать себя назад у всего, что разбрасывает, собираться, чтобы предложить себя лучше и тяжелее… — Жорж Дюамель.)

 

§ 13. Легко себе вообразить, какое разнообразие можно придать постоянному ритмическому, которое является амплитудой поэтического крика. Если постоянное соответствует в музыке такту и как таковой может меняться или оставаться неизменным в продолжение поэмы, то необходимо предвидеть и отметить несколько случаев.

§ 14. Некоторые стихотворения развиваются, будучи построены на одном постоянном, которое является его выверенным механизмом. Такое построение может убеждать, завладевать, убаюкивать, и все же у этой метрики, точной в своей свободе, никогда не 484 будет монотонности правильного размера, который не может создать картины даже мутными красками, потому что способен заключить в одну и ту же раму самые героические взрывы и вялые речитативы.

§ 15. Когда стихотворение построено на двух или более постоянных, оно порой резко переходит от одной к другой в середине строфы или же меняет одновременно со строфой и размер. Например:

Sil leur faut demain || franchir une porte
On Ton ne peut pas || êntre deux de front
Où il faut que ltin || passe apres lautre
Devant cette porte || ils sarrêterons
Ayant un pli mauvais || sur le front
Ayant un oeil mauvais || pour s’épier

(Если им нужно будет завтра пойти через дверь, в которую невозможно пройти одновременно, где нужно, чтобы один шел позади другого, перед этой дверью они остановятся, нехорошо наморщив лоб, зло следя друг за другом… — Шарль Вильдрак.)

 

Это звучит, как прыжок в музыке (это опасное сравнение здесь необходимо). В таких-то эффектах и кроется причина блеска свободного стиха.

16. Строка может быть переходной гранью между двумя движениями; о, как оживляют ее два постоянных, прежнее и то, что выступает на сцену.

Pensez-vous pas || à ce tison dont la course
Cingle le noir || d’un long regret qui ne veut pas pèrir?
Ah! Devinez || comment je régne où je demeure
Et que je vis || entre ici et la, longuement.
Mais je reviendrai || puis côte-à-côte
Nous promenerons || l’aimable désir
De se reclamer || à tout ce qui disperse
De nous amasser || pour nous offrir mieux et lourd.

(Не думаете ли вы об этой головне, бег которой пронизывает черноту долгим сожалением, не желающим погибнуть? Ах, угадайте, как я царствую, где я обитаю и что я живу между здесь и там, долго; но я вернусь, и бок о бок мы будем прогуливать приятное 485 желание потребовать себя назад у всего, что разбрасывает, собираться, чтобы предложить себя лучше и тяжелее… — Жорж Дюамель.)

 

§ 17. Первый стих второго четверостишия присоединяет к характерному постоянному из 5 новое постоянное из 4, которое управляет предыдущим четверостишием.

Здесь очень простой случай: постоянные занимают начальное положение в обоих четверостишиях, переход ясно отмечен и словами и содержанием. Чаще же бывает сложнее; но мы намеренно выбрали такие стихи, в которых все может быть приблизительно установлено по количеству равных слогов; судите же сами, как становится труден разбор, когда присоединяется оценка и с фонетической стороны, почти всегда зависящей от усмотрения!..

§ 18. Иногда бывает и так, что переход возлагается на целый ряд строк, в которых тогда оба постоянных действуют совместно вплоть до того момента, пока одно окончательно воздоминирует над другим. Не стоит углублять анализа разбором еще иных случаев, сложных ввиду одновременности воздействия автоматических и фонетических метрик.

§ 19. Мастерство и воображение придают строфе текучесть игрой нескольких постоянных, которые чередуются, входят одно в другое, исчезают, вновь появляются без какого бы то ни было правила, без всякой периодичности, таким образом, что никакое «вскрытие» абсолютно невозможно.

§ 20. В кульминационной точке стихотворения, где постоянное из 5, — развитие стиха из 15 слогов (5–5–5):

Il у avait moi, parmi tout cela,
Un peu celui-ci, un peu celui-la,
И у avait moi,
Le rêve tendu || désespérément || vers des archipels

(Я был среди всего этого, немножко тот, немножко этот, я был 486 мечтой, в отчаянии устремленной к архипелагам… — Шарль Вильдрак.)

 

§ 21. Пока постоянное ритмическое будет состоять из 6, очевидно, что александрийский размер будет явлением обычным.

§ 22. Свободный стих с постоянным ритмическим является первым и самым простым случаем изменения правильного размера.

§ 23. Впрочем, есть строфы и даже целые стихотворения, которые не подчинены комбинации постоянных. В нашей поэтике существуют и другие элементы, и она движется также и по другим числовым соотношениям. Постоянное ритмическое только одно из этих соотношений, самое элементарное, наиболее легко проверяемое, то, которое надо считать за исходное.

III

§ 1. Немного арифметики.

Часто бывает так, что две смежные строки цезурованы таким образом, что можно сказать:

Первое полустишье одной строки так относится к первому полустишью второй, как второе полустишье первой ко второму полустишью второй. А также: оба полустишья первой строки так относятся друг к другу, как оба полустишья второй.

Таким образом, соответствие держится на ритмическом равновесии, и числовые величины взаимно уравновешивают друг друга, подобно четырем членам пропорций, разобранных нами выше. Это правильно и в отношении простых слогов и в отношении фонетики.

Вот примеры:

Cette rose || à ton corsage
Cette fleur rouge || à ton col entr’ouvert…

487 (Эта роза на твоем корсаже, этот красный цветок на твоей полуоткрытой шее… — Андре Сальмон.)

 

Oh! Elles existent || elles attendent,
Us n’auraient qu’à choisir || ils n’auraient qu’à prendre…

(О, они живут, они ждут, им не из чего выбирать, им нечего брать… — Шарль Вильдрак.)

 

Если мы обозначим через A, B, C, D по порядку четыре полустишия каждого из этих примеров, то сможем сказать:

A:B=C:D,

а также, чтобы довести сравнение до конца:

A:C=B:D

и т. д., и т. д.

Эта схема избавляет нас от излишних пространных комментариев.

§ 2. Созвучия и внутренние рифмы не меньше, чем пауза содержания, помогают ритмическому равновесию и всегда оправдывают его.

§ 3. Ритмическое равновесие, так свойственное паре строк, может также связывать воедино отрывок в три и даже в четыре строки.

В таких случаях оно дает место особым расположениям, таким, в которых движение вперед или назад охватывает все члены фразы.

Это совсем не похоже на такое прогрессивное движение, какое развивается у края ритмического размера. Напр.:

Elle ne moille pas || tout le mond, (6–3)
Elle ne desaltère pas || toutes les soifs, (8–4)
Elle ne doit pas empoisonner || tous ègalement.
(9–5)

(Она не омывает всего мира, она не утоляет всех жажд, она не должна равномерно отравлять. — Жорж Дюамель.)

 

488 § 4. Ритмические равновесия порождаются не только числовым соотношением слогов.

Есть просто симметрия самого разнообразного вида, симметрия цезур:

Le palais s’est effondrè || sous les mousses
Le palais s’est dèsagrègé || sous les efforts de partout…

(Дворец, рухнувший под мхами, дворец, рассыпавшийся под усилиями со всех сторон… — Гюстав Кан.)

Mais quelle est || diaphane et frêle,
Cette neige qui tremble || qui ètincelle.

(Но как прозрачен и хрупок этот снег, который дрожит и сверкает. — Альберт Мокель.)

Tes mains || la fin subtile de ton corps
Tes mains sans bagues || qui vont toucher les miennes…

(Твои руки, изящные концы твоего тела, твои руки без колец сейчас коснутся моих… — Андре Спир.)

On est entré || mon Dieu || poussé par la naissance
Quoiqu’on ait rêvé || sans doute || dáutres essences.

(Господи! Вышли, толкаемые рождением, хотя, конечно, мечтали о другой сущности. — Анри Гертц.)

Brusquement || me retournant,
Je l’a assommèe || à grands coups de mes vingt ans…

(Внезапно, обернувшись, я убил его большими ударами моих двадцати лет… — Рене Аркос.)

 

Синтаксис и голосовые паузы чаще всего помогают этим соотношениям. Сама природа слов, их синтаксическая качественность могут определить равновесие фразы, придавая некоторым полустишиям соответствующее значение, присущее прилагательным, другим — важность существительного, третьим — движущую энергию глагола.

489 IV

§ 1. Существует такая теория, которая учит, что надо нагромождать отдельные полустишия и, так сказать, рассекать фразу, как это сделал бы логический разбор. Это до чрезвычайности подчеркивает ритм, усиливая и обостряя его на концах. Но стих исчезает, подобно тому как если бы мы писали:

Чтобы всегда
В ваших стихах
Содержание,
Разрезая слова,
Навешивало бы
Полустишия
В знак Отдыха…

Это должно быть техническим исключением84*.

§ 2. Некоторые поэты полагают, что они пишут отличным свободным стихом, когда выстраивают в ряд схожие размеры, двенадцати-, шести-, восьми-, четырех- и т. д. сложные, кратные двум или связанные кратностью один другому85*. Часто это выходит очень неплохо, но это далеко не все…

§ 3. Другие поэты, недостаточно смелые даже для этого, осуществляют это любопытное соединение заключением свободного стиха в форму александрийского, причем, конечно, этот последний рассматривается не так, как у людей старой гвардии…

490 § 4. Читая некоторые страницы, написанные свободным стихом, мы думали, что, если крикнуть: «Стройся!» — все строки выстроятся без всякого ущерба для себя в гекзаметр.

§ 5. Добросовестность изумлена:

— Вон тот начинает свободным стихом! Так, отлично!

А через десять минут просыпаются на монотонной железной дороге: гони александрийский стих в дверь, он влетит в окно!

§ 6. Иногда встречаются «хорошие стихи», своими манерами ужасно напоминающие славного малого. Очень приняты на юге!

§ 7. Александрийский стих, который всплывает букетами в поэмах, написанных в современной манере, слегка примиряет читателя, который упорно хочет видеть в этом — момент приспособляемости и применяемости. На самом же деле случилось вот что: поэт, увлеченный какой-нибудь другой заботой в сторону от своего искусства, не смог сконцентрировать свое внимание на размере и машинально прибег к форме, употреблявшейся им уже ранее и потому самой легкой для него86*.

§ 8. Надо как можно чаще читать вслух свои произведения самому себе или кому-нибудь другому.

§ 9. Не должно быть, ни теперь, ни в будущем, возможности двусмысленности в ритмической интерпретации. Как можно серьезно отнестись к такой просодии, 491 где намерения так хорошо прикрыты, что возможно десять различных чтений?87*

§ 10. С другой стороны, необходимо принять меры к тому, чтобы не писать примитивно неуклюже; надо остерегаться, чтоб ритм не был шит белым по черному.

§ 11. Нужно было бы совершенно изменить манеру обучения артистов и декламаторов читать стихи, если бы вообще существовала какая-нибудь манера. Некоторые из них кое-что знают, хотя, право, очень и очень мало88*

§ 12. Сегодняшние поэты более чем когда-либо должны руководиться критическим чутьем. Без ответственности никакой свободы, а мы нынче свободны и ответственны!

492 § 13. Как только заговорят о поэзии, само влияние слов ведет к музыкальным сравнениям.

Они сами по себе слишком обворожительны и так много дают чувству, чтобы можно было раз и навсегда отказаться от них. Однако необходимо разъяснить их неправильность.

Мы не думаем, что влияние вагнеровского искусства, как это принято предполагать, направляло бы современную ритмику. Этого не сделал также и тот живой интерес, который был проявлен по отношению к музыкальным произведениям поэтами наших дней, в противоположность их старшим собратьям-романтикам. Здесь-то и заключается обычная ошибка: устанавливают соотношения причинной связи между двумя событиями, чье очевидное родство имеет на самом деле только общую причину.

Музыканты-новаторы и зачинатели свободного стиха просто страдали от одного и того же и, пытаясь найти выход, пошли по одной и той же дороге. Линия смягчилась одинаково во всех отраслях искусства в течение одного полустолетия; мы боимся установить точную единовременность.

§ 14. С натяжкой можно сказать: музыка в поэзии относится к чистой музыке, как краска офорта к краске в живописи…

§ 15. В стихах не следует смешивать напевность и ритмику. Можно оперировать только с ритмом, можно с ритмом и напевностью, можно, наконец, с одной напевностью. Ритмика базируется на долготе. Напевность на высоте шумов, на их амплитуде и их тембре. В некоторых стихотворениях есть только ритм, в других — только напевность, в третьих — и то и другое вместе.

§ 16. Мы отмечали, что в строфе вовсе не обязательно ритмическое единство. Число строк, подчиненных одним и тем же метрическим законам (постоянному 493 ритмическому, равновесию, симметрии и т. д.), может дойти до двух. Это можно найти в поэмах, в которых метрическое соотношение строк представлено простым повторением. Предупрежденное ухо радуется этой тонкой игре.

§ 17. Построение органически целостной строфы может заставить предполагать, что единственная строка, заключающая в себе самой все свои условия и законы, была бы иллогична52. И в то же время она необходима. Так бывает в строфах со случайной ритмикой, так как сущность свободного стиха заключается в том, чтобы послушно развиваться соответственно сущности произведения, и эта потребность удовлетворяется при случайной ритмике этой единственной строкой.

§ 18. С другой стороны, существуют строфы, написанные свободным стихом, в которых каждая строка обладает собственной метрической автономией. Тут правителем является — смысл, а судьей — вкус.

§ 19. Единственная строка изолирована, и такой больше не сыскать. Прекрасная александрийская строка, напр., рассмотренная в отдельности, могла бы удовлетворить кого угодно сама по себе. Это вопрос построения и своевременности.

§ 20. Больше не нужно оправдывать автора, если он в произведении, написанном свободным стихом, поместит в одиночестве, в одну из строк, слово, которое по своему значению, по своей синтаксической ценности (отрицание, обращение, восклицание и т. п.) само собой выходит на поля стихов, внутри которых оно не сохранило бы всей своей выпуклости.

Иногда этот островок, это чужое тело, охватывает даже несколько слов, для введения которых внутрь правильных размеров потребовалось бы много длинных спутников. Эти слова не играли бы тогда никакой ритмической роли в стихотворении. И если они устанавливают 494 в лирической колонне нечто вроде перешейка, то это только потому, что они требовательны, самодовлеющи, самовиты:

О имя горькое, о язва наших ртов,
Христос!
О мрачный и свирепый бог рабов,
Великого убивший Пана…
                               Тео Варлэ

§ 21. Попадаются прекрасные, совершенные в музыкальном отношении свободные стихи, и в то же время даже самый анализ не может обнаружить в них ритмических соотношений, симметрии или постоянного ритмического.

Попадаются, — но это дело другого рода, и тут вопрос не метра! — строки, в которых господствуют исключительно ритмические соответствия с однородной пластичностью, и в то же время они являются только художественной прозой89*.

§ 22. Аллитерация является одним из самых существенных богатств стиха. Мы ценим стихи, оживленные гибкой игрой гласных или согласных, стремящихся гармонично передать эволюцию содержания.

§ 23. Существуют аллитерации, которых надо избегать, как слишком дерзких или чересчур богатых рифм. Есть аллитерации безобразные, грубые, какофонистые.

В семнадцатом веке аллитерировали очень редко, по крайней мере, если брать аллитерацию в современном 495 значении этого слова. И вот, в результате, аллитерация — новый прием нашей эпохи90*.

§ 24. Все, что касается богатств, именуемых инструментовкой букв, не может быть возводимо в общий для всех закон. Тут все права закреплены раз и навсегда за великолепным пониманием оркестровки Рене Гилем91*.

§ 25. Игра букв это скорее вопрос случая, чем преднамеренности, скорее не учения, а инстинкта, как, впрочем, все, что касается свободного стиха, как все, что касается искусства.

Тут налицо чудеснейшие явления автоматизма. Богатство французского языка так велико, что он оказывает постоянное снисхождение, что он неизменно милостив. Сколько великолепий, которые кажутся плодом удивительной работы и приспособляемости, на самом же деле — лишь привилегия и благодеяние диалекта! Даже плохие поэты никогда не разубедят в том, что такой язык, как наш, естественно стремится к реализации в красоте92*.

§ 26. Аллитерация, благодаря своему благозвучию (ведь она и есть само благозвучие!), является неоценимой пособницей для размера.

496 … Son rêve engourdit ma pensée
En un bruit de faux de freuilles…

… Le soleil, d’un rire enflammè
Met du sang au bord du ciel…

… Car l’beure est frêle et mouillée
Comme
un refflét de fleur au fleuve…

… J’ai honte et j’ai hate de vivre…

(Его мечта притупила мою мысль в шуме кос и листьев… Солнце, зажженное смехом, брызнуло кровью на край неба… Потому что час свеж и влажен, как отблеск цветка в реке… Я стыжусь жизни и тороплюсь жить… — Франсис Вьелле-Гриффэн.)

 

У Ф. Вьелле-Гриффэна можно подобрать сотни таких же прекрасных примеров.

§ 27. Внутренняя рифма и аллитерация, как мы это видим, могут установить цезуру93*:

Ceans aurez un refluge et bastille
Contre l’hostille erreur qui tant postille
Par son feux style empoisonneu du monde;
Entrez, qu’on fonde ici la foy profonde…

(Здесь вы будете иметь убежище и крепость против враждебных заблуждений, которая так своим безумным стилем… — Рабле.)

 

§ 28. Место аллитерирующих букв в двух или более смежных строках может вызвать и подчинить себе ритм до конца строфы.

§ 29. Аллитерация в начале и в конце стиха — это баланс стиха, равновесие; в центре — созвучие, резкое и секущее, как топор:

Et de sentir encore et quand même sa tête…

(И чувствовать еще и тем не менее свою голову… — Эмиль Верхарн.)

 

497 § 30. Существуют аллитерации, которые душат стих, или заставляют его плескаться, словно это маленький фонтан, или ощетинивают его побрякушками94*.

Каким же действием обладает аллитерация, которая как будто не аллитерирует, которая не обращает внимание ни на себя самое, ни на свое удивительное расположение в строке и прячется за блеск мысли!

Вот что может сделать Стефан Маллармэ со звуком «г»:

Tel souvenir, desir, et mort de mes vertebres…

(Так как воспоминание, желанье и смерть моих позвонков…) —

498 или Артюр Рембо с «с»:

Et comme il savourait surtout les sombres choses…

(И в то время, как он смаковал особенно мрачные вещи…).

 

§ 31. Аллитерацию не анализируют. Каждая строка должна быть ясна без всякого разбора:

Plus vague et plus soluble dans l’air
Sans rien en lui qui pèse ou qui pose…

(Более смутные и более растворимые в воздухе, не обладая в себе ничем, что весило бы или выдвигало бы… — Поль Верлен).

… Crier vers la souffrance et les affres du soir…

… Et des sabrants éclairs de son âme savante…

… Grand de terreur sous le froid d’or firmaments.

(Кричать страданию и ужасам вечера… И рубящие молнии его мудрой души… Огромный от ужаса под холодным золотом небесной тверди… — Эмиль Верхарн.)

Le large lit d’argile…

(Широкое ложе из глины… — Анри Геол.)

Meurt uti maladif hallali…

(Умирая от болезни улюлюканий… — Артюр Рембо.)

Lors si las de languir en des rêves de limbes…

(Когда такой уставший томиться в мечтах чистилища… — Джон Антуан-Но.)

Les endeuillés oeillets d’automne…

(Траурящие гвоздики осени… — Александр Мерсеро.)

Car y a-t-ill rien qui vous èleve
Comme d’àvoir aimè mort ou une morte?

(Ибо есть ли что-нибудь, что возвысило бы вас, как то, что вы любили мертвым или мертвую… — Гийом Аполлинер.)

Rue èpaisse, granuleuse, bouffie
Qui tritures ta foule entre tes fiacres…

499 (Улица толстая, зернистая, раздутая, которая толчет толпу между экипажами… — Жюль Роман.)

 

Можно было бы цитировать до бесконечности.

§ 32. Как есть равновесия ритмические, так существуют и равновесия фонетические, которые по существу вовсе не являются аллитерациями. Они осторожно, но уверенно влияют на слух и чувствуются губами, произносящими их, благодаря схожести произношения. Читая следующие строки Артюра Рембо:

Porteur de blès flamands ou de colons anglais —

можно ли не заметить симметрии этих двух жидких тел, которые предшествуют открытому звуку и вводят в оба полустишия совершенно симметрично прилагательные. Но нужен ли разбор? Не лучше ли просто обратиться к нашей памяти:

Et les flentes d’oiseaux clabaudeurs aux yeux blonds…

(И помет крикуний — птиц с голубыми глазами… — Артюр Рембо.)

Le bleu fouillis des claires étoiles…

(Голубая путаница светлых звезд… — Поль Верлен.)

Effrayant effrauye, il cherchait le chemin…

(Пугая, испуганный, он искал дорогу… — Эмиль Верхарн.)

 

Иногда кажется, что натянутая струна согласных слегка ослабевает, для того чтобы снова выпрямиться, и это принуждает строку щелкать, как знамя под ветром:

Et ses cris grands cassaient les èchos des rivages…

(И его могучие крики ломали эхо берегов… — Эмиль Верхарн.)

Dans un parfum de vigne et de foin…

(В запахе виноградника и сена… — Франсис Вьелле-Гриффэн.)

 

В иных случаях ряд согласных прогрессивно уменьшается от начала строки к концу или наоборот:

500 L’asseoir au bane de la parte.
Tu souriras belle et parée…

(Сесть на скамью у дверей. Ты, прекрасная и наряженная, улыбнешься… — Франсис Вьелле-Гриффэн.)

 

§ 33. Стихи, задушенные под кучей носовых согласных95*:

Dans ses poings de montagne…

(В его горных кулаках… — Жорж Дюамель.)

 

§ 34. Арабески гласных:

Un hydrolat lacrimal lave…

(И слезная вода смывает… Артюр Рембо96*.)

Les agiles baladins pimpants de pourpres dalmantiques…

(Подвижные гаеры щегольски одеты в пурпур барм… — Гюстав Кан.)

De danser à ravir les etourdit si vite…

501 (Так чудесно танцевать, им быстро кружит голову… — Гюстав Кан.)

 

Но к чему классифицировать всю эту музыку!

Une chose qu’on fait en songe…

(To, что делают во сне… — Шарль ван Лерберг.)

Non! C’est un bruit de choc a’epèe qu’apporte
Le vent furièux de cette nuit.

(Нет! Это звук сабельного удара, что приносит этой ночью яростный ветер. — Гюстав Кан.)

Ton Lourd desir gonflait un sanglot de caresse…

(Твое тяжкое дыханье вздувало рыданье ласки… — Поль Гастио.)

Elle prend garde aux plis de sa robe de peluche…

(Она бережет складки своего плюшевого платья… — Макс Жаков.)

Les houx luisants et diirs, couvulsifs, se tordeot…

(Блестящие, твердые и конвульсивные падубы53 корчатся… — Альберт Вердо.)

Des collines bombaient leurs gorges au soleil…

(Холмы выгибали на солнце свои груди… — Леон Дейбель.)

 

V

§ 1. Рифма!

О, кто расскажет рифмы лживость?
Кто, рьяный негр, иль кто глухой,
Нам дал дешевую красивость
Игрушки хриплой и пустой?97*

Мы не станем указывать эти лживости рифмы; но мы скажем: современная поэтика признает и иных премьеров; рифма — это актер на вторых ролях. Ей осталось:

иногда отмечать концы строк со слабеющим ритмом;

502 звучать и грохотать, когда надо передать медь и орудия;

выстукивать такт танца;

придать поэтической миниатюре оттенок жеманства;

являть мадригал с золотым обрезом;

бить красными каблучками на изысканных празднествах;

украшать бахромой вышивку;

тщательно отделывать копии, забавные шутки.

§ 2. Но когда, по старинному обычаю, рифма внезапно появляется, чтобы гордиться, на конце строки, как старая статс-дама, — о, ее надо принимать, но без клятв оставаться ей верным98*. Ее можно принудить 503 войти в строку, она там, она не красуется, — вот и всё.

Un fil de vieree fréle et long
Siu lequel il choit de la grêle…

(Хрупкая и длинная нитка Богородицы, на которую падает град… — Жорж Дюанель.)

 

И если она случайно придет и будет предлагаться, почти необходимая, видимо ожидаемая, о, сколько изящества в жесте, которым от нее отказываются! Читатель всегда почувствует, что она могла бы быть здесь, и услышит ее даже сквозь слово, которым ее заменили99*.

§ 3. Рядом с партизанами54 за редкостные рифмы есть и такие поэты, которые время от времени выкапывают намеренно пару самых затасканных рифм и демонстрируют их, как вещь из коллекции. Это уже спорт!100*

§ 4. В течении рифмованных или белых стихотворений можно спекулировать на привычке уха к чередованию рифм. Две мужские следуют друг за другом, ухо ждет привычной женской, и вот мужская повторяется в третий раз, настойчиво привлекая вниманье, с тем чтобы успокоить слух только в конце четвертой строки, подсунув желанную гласную.

504 Elle sourit. Jean la regarde faire,
Aller, venir, hordie, ronde ef lègère,
De la cuisine à la salle à manger.
Elle est puissant, à l’entendre marcher
A voir, sous sa nuque, se relever
Ses cheveux blonds comme ceux des meunières…

(Она улыбается. Жан смотрит, что она делает, как она ходит туда и сюда, из кухни в столовую. Она могущественна, и чувствуется по ее походке, когда видишь, что на ея затылке приподняты светлые волосы, как у мельничих… — Франсис Жамм.)

 

В этом отношении перепробованы самые разнообразные эффекты.

§ 5. Верлен лечил болезнь излишеством. Мы с наслаждением принимаем одну и ту же рифму в четырех строках. Но это уже не то. Это уже обычное колебание, мужская, женская. Это находка случая. Эхо больших деревьев. Рикошеты. Круги по воде, расходящиеся в далях:

Зачем ты вновь меня томишь, воспоминанье!
Осенний день хранил печальное молчанье,
И ворон несся вдаль, и бледное сиянье
Ложилось на леса в их желтом одеяньи.
Мы с нею шли вдвоем. Пленяли нас мечты.
И были волосы у милой развиты, 
И звонким голосом небесной чистоты
Она спросила вдруг: «Когда был счастлив ты?»101*

§ 6. Что можно сказать о повторении одного и того же слова в качестве рифмы, кроме того, что это строго заказано версификацией Депрео55, как плутовство, как обман. На самом же деле этот прием ценен, требует большой аппликатуры и придает данному слову поразительную выпуклость, иначе недосягаемую:

Quand je cause avec toi paisiblement
Ce m’est vraiment charmant, tu causes si paisiblement…
… Et jeme réveillai de ce colloque
Helas! C’était un rêve (un rêve ou bien quoi?) ce colloque…

505 (Когда я разговариваю с тобой мирно, это так очаровательно; ты болтаешь так мирно… И я проснулся от этого разговора, увы! это был сон (сон или что же?) этот разговор… — Поль Верлен.)

Корзина редких фруктов, что любимы мной,
Сплетенье строк, что так любимы мной,
И звуки речи, что любимы мной,
И танец твой шагов, что так любимы мной.
Ах, быть с тобой в разлуке — это ждать, не жить!
                                                Гюстав Кан.

О, этот поэт часто великолепно наслаждался и услаждал нас, опьянялся и пьянил нас таким повторением избранного слова102*.

§ 7. Ассонанс — это рифма под сурдинку, еще более неожиданная, оттенок, утонченность и очарование, недостижимое для рифмы103*.

§ 8. Выбор ассонансов труднее, чем выбор рифм.

§ 9. Употребление ассонансов, возведенное в обязательное правило, было бы так же опасно, как обязательность рифм… Но мы еще далеки от этого…

§ 10. Еще более ценны, чем ассонансы, созвучия, 506 построенные на различных гласных, играющих на концах строк при одинаковых согласных104*:

Ef bien! qu’élle en prenne à son aise
Ef que tout fonctionne à sa guise!
Nous, nous entretiendrons les Muses,
Les neuf immortelles glaneuses!..

(И пусть она возьмет их, сколько ей хочется, пусть все делается на ее лад! Мы, мы будем беседовать с музами, с девятью бессмертными подбирательницами колосьев!.. — Жюль Лафорг105*.)

 

§ 11. Есть еще нечто, что зачастую, когда вибрируют иные струны, должно удовлетворять. Есть, как говорит Жюль Ромэн, вместо рифмы соотношение звучностей, более новое, более свежее, более приноровленное к метрическим обстоятельствам:

C’est toi, je n’ài plus la force de rien faire
Je suis à toi comme à la plus âcre gâre…
… N’es-tu plus que cette rumeur dans mes oreilles,
L’ècho naif qui rade autour de mes paroles?..

(Это ты, у меня нет больше сил делать что-либо, я принадлежу тебе, как самому едкому вокзалу… Ведь ты не более чем шум в моих ушах, наивное эхо, бродящее вокруг моих слов?.. — Жюль Ромэн.)

 

§ 12. Как только заговорят о метрике, немедленно поднимается вопрос о непроизносимом е; сколько слов, книг, статей, анкет по поводу этого непроизносимого е!

507 § 13. Классическая метрика как будто разрешила вопрос, признав за непроизносимым е постоянную просодическую ценность. Излишне говорить, что эта несправедливая детская строгость тем не менее допускала исключения, потому что внутреннее непроизносимое e (soierie, déplaiement, voyaient) теряло всякую длительность и необходимость элизии, слияния, мучило синтаксис, вгоняя клинья.

Мы уже говорили, каким образом непроизносимое е может стушевывать границы метра или постоянного ритмического, набивать ватой колебаний ритмическое равновесие, разжижать симметрию, смягчать падение цезур.

Непроизносимое e всегда весомо; оно может обладать большей или меньшей силлабической ценностью, но и только. Эта безграничная эластичность превратила старинное препятствие в драгоценное средство, да будет позволено так сказать…

§ 14. Усложнявшие вопрос о непроизносимом e сторонники освобожденного (не свободного) стиха, реформаторы полумерами, они пожелали проверить Конституцию Поэзии, вместо того чтобы сдать ее в архив. Осторожные!

Для нас этот вопрос разрешается весьма просто: так как мы не только считаем количество слогов, но и оцениваем их качество, то мы оставляем за этим непроизносимым e проблематическое и переменчивое значение, которое всецело зависит от местоположения в строке и от содержания.

Это утверждение, как и всякое другое, не может служить правилом без исключений; особенно когда дело касается так называемой свободной метрики.

§ 15. Поэт должен доверять больше своему слуху, чем институту фонетики.

§16. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

… Но прежде всего надо быть поэтом.

508 ПРИМЕЧАНИЯ

В настоящем издании воспроизводятся избранные стихотворения и поэмы Вадима Шершеневича. Творческий путь поэта был довольно извилист: в юные годы он успел побывать в стане символистов (Брюсова он называл своим учителем), затем — продолжительное увлечение футуризмом. Но в анналы истории русской поэзии вполне справедливо он занесен как имажинист.

В нашей книге отдано предпочтение произведениям В. Шершеневича, созданным именно в этот, имажинистский период, — как работам наиболее оригинальным и, одновременно, зрелым. Воспроизводится в книге и ряд наиболее важных теоретических и полемических работ Шершеневича — лидера русского имажинизма, «в случае Шершеневича» имеющего немало точек соприкосновения с французским сюрреализмом. Работы эти в подавляющем большинстве никогда не переиздавались, но представляют, смеем надеяться, отнюдь не только историко-литературный интерес. При этом следование автора достаточно жестким канонам имажинистской поэтики без особого труда позволяет отличить типографские опечатки в изданиях 1910 – 1920 гг. от употребления «слова вверх ногами» (выражение В. Шершеневича). Воспроизведение текстов иного происхождения особо оговорено в каждом частном случае.

Структура издания такова: Предисловие, 1-й раздел — стихотворения 1910 – начала 1913 гг. (символизм); 2-й раздел — футуристические произведения В. Шершеневича; 3-й раздел — период (для Шершеневича — эпоха) имажинизма; 4-й раздел — теоретические и полемические работы Шершеневича-имажиниста; Приложение — «открытое письмо» Шершеневичу Рюрика Ивнева «Выстрел 509 четвертый — в Шершеневича» и брошюра «Теория свободного стиха» французских поэтов Дюамеля и Вильдрака в переводе В. Шершеневича; Примечания.

Немногочисленные «постимажинистские» стихотворения поэта выделять в отдельный раздел мы не сочли необходимым. Они завершают раздел 3-й настоящего издания.

Внутри разделов отдано предпочтение хронологическому, а не жанровому расположению материала.

Не помещая в настоящем издании библиографического списка работ В. Шершеневича, интересующимся рекомендуем книгу: Шершеневич В. Ангел катастроф: Избранное. М.: Независимая Служба Мира, 1994, где приводится весьма тщательно составленная библиография поэтического наследия Вадима Шершеневича.

Автор приносит глубочайшую благодарность историку литературы Владимиру Борисовичу Кудрявцеву (Петербург) за многогранную помощь в подготовке рукописи настоящего издания.

 

1 517 Центральное место в этом разделе книги по праву занимает «2x2=5» В. Шершеневича — своего рода «Ars poetica» русского имажинизма. Эклектичная, иногда не слишком оригинальная (отзвуки идей Ф. Маринетти, Р. Гиля, русских символистов), — тем не менее она радует веселой филологической дерзостью и местами читается как поэма, а не теоретическая работа.

Материалы раздела хронологически воспроизводят историю русского имажинизма — начиная с его как бы «внутриутробного состояния» («Перчатка кубо-футуристам», «Открытое письмо…»), проходя через юношеский оптимизм «Декларации» и горько-задиристые «8 пунктов» — к печальному итогу («Существуют ли имажинисты?»).

2 Дыр бул щыл… — хрестоматийный пример «зауми» Крученых.

3 Слово как таковое. — Крученых А., Хлебников В. Слово как таковое. М.: ЕУЫ, 1913.

4 Г. Гаер — один из многочисленных псевдонимов В. Шершеневича.

Прелестная бездна — ироническое выражение из поэмы Маяковского «Человек».

5 Цитата из Ф. Т. Маринетти по: Манифесты итальянского футуризма / Пер. В. Шершеневича. М., 1914. С. 37.

6 Меньшинство всегда право… — перифраз афоризма А. Шопенгауэра: «Большинство всегда право».

7 Ивнев уже погиб… — Р. Ивнев неоднократно выходил из «ордена имажинистов». Статья написана как раз во время одного из таких «уходов».

8 518 Гвоздь у меня в сапоге… — цитата из поэмы Маяковского «Облако в штанах».

9 Аккомулятор — старое написание. Ср.: «Кому татары, а кому ляторы» (Б. Пильняк).

10 Боччиони (точней: Боччони) Умберто (1882 – 1916) — итал. живописец и скульптор, глава и теоретик футуризма в итал. изобр. искусстве. Автор «Технического манифеста футуристической скульптуры» (1912).

11 Вампука — герои комической оперы «Вампука» (петерб. театр «Кривое зеркало»). Сопровождают свой призыв «бежим!» топтанием на месте.

12 666 — «число Зверя» (Апокалипсис).

13 914 – 1914 год, начало 1-й мировой войны.

14 Ясинский Иероним Иеронимович (1850 – 1931) — второстепенный прозаик, поэт.

15 Князев Василий Васильевич (1887 – 1937) — поэт, автор «Красного Евангелия» (Пг., 1918).

16 Родов Семен Абрамович (1893 – 1968) — критик, поэт, в начале 20-х годов член группы пролетарских писателей «Кузница».

17 Сыграть ноктюрн… — В. Маяковский. А вы могли бы?

18 Верхаррена— Шершеневич старается фонетически точно воспроизвести фамилию Эмиля Верхарна. Ср.: «Больше всего Верхарна возмущало то, что в России его называют Верхарном. — Если по-немецки, то Верхарен, если по-французски — Веререн, только не Верхарн!» (Великолепный очевидец. С. 456).

19 Гиль Рене (1862 – 1925) — представитель второго поколения франц. символистов, автор сциентизма, теории «научной поэзии». Его взгляды активно пропагандировал Брюсов в 900-х годах.

20 Соколов Ипполит — поэт-экспрессионист. Очевидно, имеется в виду его Полное собрание сочинений. Издание не посмертное. Т. 1. Не стихи. М., [1920], 16 страниц.

21 «Центрифугное» устремление… — выпад против группы «умеренных» футуристов «Центрифуги» (С. Бобров, Пастернак, Асеев).

22 Батай Анри (1872 – 1922) — франц. поэт и популярный драматург.

23 519 Игнатьев (наст. фамилия Казанский) Иван Васильевич (1892 – 1914) — поэт, критик, издатель, теоретик футуризма. Автор сб. «Эшафот» (1914). Покончил с собой.

24 Повесил на двери я вывеску… — пример; всего вероятней, придуман самим В. Шершеневичем.

25 Перевод:

Я спутал ее с моей,

Которая является моей, которая является твоей.

                                         Анри Батай

26 Вильдрак Шарль (1882 – 1971) — франц. поэт и драматург.

27 Дюамель Жорж (1884 – 1966) — изв. франц. романист, поэт, эссеист, один из основателей группы «Аббатство».

28 Моносзон Лев Исаакович (1886 – 1938) — поэт, позднее деятель кино.

29 Пешковский Александр Матвеевич (1878 – 1933) — видный языковед.

30 Закричали в желудка… — Шершеневич использует более редкую, едва ли не факультативную, форму образования именительного (и совпадающего с ним винительного) падежа мн. числа у существительных м. р. при помощи флексии вместо -ы, -и. Наглядный пример «слова вверх ногами».

31 В «естественности и нужности» отмены предлогов читатель имел возможность усомниться на первой же странице Предисловия, инстинктивно пытаясь подставить «упраздненный» предлог в текст объективно хорошего стихотворения В. Шершеневича!

32 Сен-Поль Ру (наст. имя Поль Ру) (1861 – 1940) — франц. поэт и драматург, в котором сюрреалисты видели прямого своего предшественника.

33 Литов-цы — от ЛИТО (Литературный отдел Народного Комиссариата по просвещению). Создан в декабре 1919 года.

34 Фриче-Рогачевские и Львовы-Куликовские. — Очередной раз Шершеневич как бы случайно путает фамилии критиков Фриче, Львова-Рогачевского и Овсянико-Куликовского, и путает настолько, что из трех критиков получается два.

35 По общему мнению, поэзия «парнасца» Теофиля Готье 520 (1811 – 1872) отличается не только формальным блеском, но и некоторой статичностью.

36 О книжке некоего юного поэта… — Речь идет о сборнике Георгия Слиозберга «Тоска Сазандари» (М.: Молодые имажинисты, 1921).

37 «Коевангелиеран» — поэма А. Кусикова (М.: Имажинисты, 1920). Название ее — как бы синтез Корана и Евангелия (Ко-евангелие-ран).

38 Цитата из Есенина приведена в слегка измененном виде. У Есенина: «И всыпают нам в толстые задницы» («Сорокоуст»).

39 После малороссийского востока Шагинян и сретенского востока Липскерова… — Речь идет о «восточных мотивах» в сборниках Мариэтты Шагинян (Orientalia. М.: Альциона, 1913) и Константина Липскерова (Песок и розы. М., 1916; Туркестанские стихи. М., 1922). Книги второго из авторов В. Брюсов назвал «оранжерейным пустоцветом нашей поэзии» (Брюсов В. Среди стихов. С. 560).

40 Хвалили твое восприятие природы, упуская из виду твою любовь к урбанистическому мироощущению. — Шершеневич оказался провидцем. «Любовь к урбанистическому мироощущению» у Кусикова оказалась столь мощной, что, уехав из России в 1923 году, оставшиеся… 54 года он прожил сначала в Берлине, а затем в Париже, где и умер в 1977 году.

41 … похороненного в Роста… — Шершеневич умышленно пишет не РОСТА, но Роста, — словно это некое географическое понятие, название местности, где вполне можно умереть и оказаться похороненным. Между тем и сам Шершеневич не чурался сотрудничества с РОСТА. «Частушки, текст давали Маяковский, Грамен, Шершеневич», — писал В. Маяковский в статье «Революционный плакат» (1923).

42 Если бы ты не выпустил «Сумерок»… — Далее Шершеневич перечисляет поэтические сборники А. Кусикова.

43 … нужен для Слюнберга… — Шершеневич иронически обыгрывает фамилию Г. Слиозберга, «насильственно русифицируя» ее происхождение.

44 «Инония» — поэма Есенина.

45 Индикоплов Косьма (VI в.) — византийский купец и путешественник, автор популярной на Руси «Христианской топографии».

46 521 … отсюда даже термин остроумец придумал… — Речь идет о брошюре С. Григорьева «Пророки и предтечи последнего завета имажинисты» (Б. м.: СААВ, б. г.), где (с. 41 – 42) критик исследует общую для имажинистов «конефилию».

47 На шарап — призыв «разграбить, расхватать по рукам, что кому придется» (В. Даль).

48 В 1921 году Рюрик Ивнев выпустил книжку «Четыре выстрела в Есенина, Кусикова, Мариенгофа и Шершеневича» (М.: Имажинисты, 1921), являющуюся как бы ответом на предложение В. Шершеневича обмениваться «открытыми письмами», в которых говорить друг о друге «без обиняков» (см. «Кому я жму руку» Шершеневича). «Выстрел в Шершеневича» представляет интерес как весьма оригинальное мнение о поэте человека, давно его, Шершеневича, знающего (познакомились они в 1913 году), и вдобавок — «дважды соратника»: по футуризму и по имажинизму.

Сейчас, когда на фоне общего упадка интереса к поэзии, интерес к верлибру парадоксальным образом усиливается, без сомнения оправдано переиздание работы видных французских поэтов начала века Ш. Вильдрака и Ж. Дюамеля «Теория свободного стиха» в переводе В. Шершеневича. Представляют определенный интерес примечания Шершеневича — с большим количеством примеров из русской поэтической практики.

49 «E muet» — «e немое», непроизносимый гласный во франц. языке.

50 Labbaye (франц.) — аббатство.

51 Глоссатор — толкователь устарелых и малоизвестных слов.

52 Иллогичный — несообразный, не соответствующий логике.

53 Падуб — род вечнозеленых деревьев и кустарников в тропиках и субтропиках, реже — в умеренной полосе.

54 Партизан — здесь: приверженец, сторонник.

55 … строго заказано версификацией Депрео… — т. е. трактатом «Стихотворное искусство» Никола Буало-Депрео (1636 – 1711), главного теоретика франц. литературного классицизма.

 

ПОСТРАНИЧНЫЕ ПРИМЕЧАНИЯ

 

1* Шершеневич В. Великолепный очевидец // Мой век, мои друзья и подруги: Воспоминания Мариенгофа, Шершеневича, Грузинова. М.: Московский рабочий, 1990. С. 446.

2* Увы, это не банальная опечатка, но сознательный отказ поэта от предлога «в». Реализация имажинистского лозунга «Долой предлог!».

3* Лившиц Б. Полутораглазый стрелец. Л.: Изд-во писателей в Ленинграде, 1933.

4* Иванов Г. Петербургские зимы. Париж: Родник, 1928.

5* Мариенгоф А. Циники. Берлин, 1928.

6* Так Шершеневич умышленно коверкал в полемических статьях фамилии критиков В. М. Фриче и В. Л. Львова-Рогачевского.

7* Шершеневич В. Ангел катастроф: Избранное. М.: Независимая Служба Мира, 1994.

8* Lawton A. Vadim Shershenevich: From futurism to imaginism. Ann Arbor, 1981.

9* Markov V. Russian futurism: A history. London, 1969; Markov V. Russian imagism, 1919 – 1924. Giessen, 1980.

10* Mc Vay G. Vadim Shershenevich: New text & information // Russian literature triquarterly. Ann Arbor, 1989. № 22. P. 280 – 324.

11* Божнев Б. // Русская литература. 1991. № 1; Он же // Новый мир. 1991. № 11.

12* Матиевский В. Стихотворения. СПб.: Деан-пресс, 1995.

13* Шершеневич В. Крематорий: Поэма имажиниста М.: Чихи-Пихи, 1919. (Страницы не нумерованы.) В настоящем издании мы воспроизводим иную, более позднюю редакцию текста поэмы, где этот фрагмент звучит несколько иначе.

14* Великолепный очевидец. С. 425.

15* Там же. С. 424.

16* Mc Vay. Р. 310.

17* Mc Vay. P. 309 – 310.

18* Шершеневич В. Экстравагантные флаконы. М.: Мезонин поэзии, 1913; Он же. Романтическая пудра. СПб.: Петерб. глашатай, 1913.

19* Гумилев Н. Письма о русской поэзии. М.: Современник, 1990. С. 168.

20* Шершеневич В. Русская поэзия и революция / Публ. GNivat // Cahiers du monde russe et sovietique. Paris, 1974. Vol. XV (1 – 2). P. 217.

21* Гумилев Н. Письма о русской поэзии. С. 171.

22* Нельдихен (наст. фамилия Нельдихен-Ауслендер) Сергей Евгеньевич (1890 – 1942) — автор поэтического сборника «С девятнадцатой страницы» (М.: СОПО, 1929) и др. Погиб в заключении.

23* Тиняков Александр Иванович (1886 – 1934). См. о нем в «Петербургских зимах» Г. Иванова.

24* Широков В. Послесловие к репринтному изданию // Вагинов К. Опыты соединения слов посредством ритма. М.: Книга, 1991. С. 4.

25* Леонтьев К. Византией и славянство. М., 1876. С. 5.

26* Mc Vay. P. 282.

27* Великолепный очевидец. С. 522 – 523.

28* Единственный поэтический сборник Л. Зака: Россиянами М. Утро внутри. Мюнхен, 1970.

29* Маринетти Филиппо Томмазо (1876 – 1944) — лидер итальянского футуризма, поэт, драматург.

30* Шершеневич В. Футуризм без маски. М., 1913; Он же. Зеленая улица. М., 1916.

31* Шершеневич В. Автомобилья поступь: Лирика (1913 – 1915). М., 1916; Он же. Зеленая улица. М., 1916; Он же. Быстрь: Монологическая драма. М., 1916; Он же. Вечный жид: Трагедия великолепного отчаяния. М., 1918.

32* Явь. М., 1919. В альманахе принимали участие А. Белый, Б. Пастернак и др.

33* Шершеневич В. Письмо А. Кусикову / Публ. GNivat (см. сноску 19 [В электронной версии — 20*]). Р. 213.

34* Шершеневич В. Письмо А. Кусикову. С. 213.

35* Шершеневич В. Футуризм без маски. С. 101.

36* Шершеневич В. Зеленая улица. С. 7.

37* Соколов Ипп. Имажинистика. М.: Орднас, 1921. С. 5.

38* Новь. 1914. 19 ноября.

39* Есенин С. и др. Харчевня зорь / С. Есенин, А. Мариенгоф, В. Хлебников. Харьков, 1920.

40* Mc Vay. P. 292.

41* Великолепный очевидец. С. 447 – 449.

42* Казак В. Энциклопедический словарь русской литературы с 1917 года. Лондон, 1988. С. 473.

43* Авраамов Аре. Воплощение. М.: Имажинисты, 1921. С. 20. Авраамов Арсений Михайлович (1886 – 1946) — композитор, теоретик музыки, фольклорист.

44* Ройзман М. Шершеневич В. // Мы Чем Каемся. М., 1922.

45* Шершеневич В. Письмо А. Кусикову. С. 213.

46* Имажинисты. М., 1925.

47* Новский И. Литературное хулиганство: (Вместо рецензии). М.: Книгоноша, 1925. № 15 – 16. С. 6 – 7.

48* Паунд Эзра (1885 – 1972) — американский поэт, большую часть жизни прожил в Европе (Англия, Франция, Италия). Один из основателей английского имажизма.

49* Кириллов В. Мы // Русская поэзия XX века: Антология русской лирики от символизма до наших дней / Составители И. Ежов, Е. Шамурин. М., 1925. С. 447.

50* Маяковский В. Радоваться рано // Искусство Коммуны. 1918. 29 дек.

51* См. с. 83 наст. изд.

52* Сельвинский И. Собрание сочинений: В 6 т. М., 1971. Т. 2. С. 179.

53* См. с. 388 наст. изд.

54* Шершеневич В. 2x2=5. М., 1920. С. 18.

55* См. с. 461 – 465 наст. изд.

56* Бретон Андре (1896 – 1966) — один из зачинателей французского сюрреализма, поэт и прозаик.

57* См. с. 390 наст. изд.

58* См. с. 427 наст. изд.

59* Брюсов В. Среди стихов. М.: Сов. писатель, 1990. С. 530 – 531.

60* Эфрос Абрам Маркович (1888 – 1954) — искусствовед, переводчик, поэт. Автор перевода «Песни песней» и оригинальных «Эротических сонетов» (М., 1922).

61* Мариенгоф А. Роман без вранья // Мой век, мои друзья и подруги: Воспоминания Мариенгофа, Шершеневича, Грузинова. С. 402.

62* См. с. 391 наст. изд.

63* Львов-Рогачевский В. Имажинизм и его образоносцы. Ревель: Орднас. С. 90.

64* Ройзман М. Все, что помню о Есенине. М.: Сов. Россия, 1973. С. 87.

65* Nivat G. Trois correspondants d’Aleksandr Kusikov // Cahiers du monde russe et sovietique. 1974. Vol. XV (1 – 2). P. 212.

66* См. примечание к с. 403 наст. изд. [В электронной версии — 28]

67* См. с. 457 наст. изд.

68* Шершеневич В. Письмо А. Кусикову. С. 211.

69* Театральная энциклопедия. М., 1967. Т. 5. Стб. 873.

70* Шекспир В. Цимбелин. М.: Искусство, 1941.

71* См.: Великолепный очевидец. С. 638.

72* См. с. 207 наст. изд.

73* Мандельштам О. Стихотворения. Переводы. Очерки. Статьи. Тбилиси: Мерани, 1990. С. 251.

74* «Сфера, чей центр повсюду, окружность нигде» (К. Бальмонт).

75* Эта теория неоднократно поддерживалась русскими учеными и поэтами (Потебня, Веселовский, Погодин и др.). В наши дни она усиленно поддерживается и защищается имажинистами в противовес футуристам. (Здесь и далее примечания В. Шершеневича. — Ред.)

76* Сравнить: «Нельзя сказать, чтобы в этих стихотворениях, в которых искание красивого стиха и интересной рифмы заслоняет все остальное, концы всегда сходились с концами. Напр., в сонете г. П. К. упоминается сначала Проперций (для рифмы с сердце), потом “мотив Шопеновского скерцо”, далее “Фидием изваянный стан”, причем “кровавые уста”, принадлежащие этому стану, “струят лобзаний огненный дурман”, и в конце концов “душу жжет какой-то клинок”». Валерий Брюсов. Далекие и близкие. С. 205.

77* Ксендзы не имеют права жениться.

78* Особенно ярко выявляется это в русском народном стихе, который почти не допускает разбития предложения на две или полторы строки. В ненародном творчестве это замаскированнее.

79* Следующий семистопный хорей почти соответствует французскому четырнадцатисложному стиху. Интересно еще отметить в этом примере, что цезуры (хотя их нет, кроме второй строки) чувствуются совершенно ясно:

Улица была как буря || Толпы проходили, 7 – 7

Словно их преследовал || неотвратимый рок, 7 – 6

Мчались омнибусы || кэбы и автомобили, 6 – 8

Был неисчерпаем || яростный людской поток. 6 – 7

                                                      В. Брюсов

80* По аналогии можно процитировать:

И я вошел в музей, где руки белых статуй

Стремили алебастр медленно и зло.

81* Сравнить:

У вас таких томлений названные сестры

Ткут счастья медленную нить.

Но кто так остро

Мог любить?

                           К. Большаков

 

Чуть розоватыми снегами в дали

Уходит грусть полей.

Вам шепоты печали Моей.

                          К. Большаков

 

82* Подобные примеры можно найти в изобилии и у русских верлибристов: А. Мариенгофа, В. Маяковского, Н. Асеева, реже у Большакова, почти не встречается у Хлебникова.

83* Разбор верлибра русского см. в моей книге: 2x2=5.

84* Ярким примером такого неправильного понимания строки, как единицы, являются стихи Вл. Маяковского, разбивающего великолепную строку на две-три нерифмованные и куцые.

85* Эту ошибку повторяют почти все переводчики верлибристов. Им кажется, что, соединяя в строфе двух-, четырех-, пятистопный ямб, они получают свободный стих. См. большинство переводов Верхарна.

86* Ал. Блок. Балаганчик, В. Маяковский. Человек, В. Хлебников — поэмы; особенно часто это наблюдается в крупных вещах (поэмы, трагедии), где поэту, увлеченному сочностью образа, осязаемостью фразы, трудно «держать себя под уздцы» в течение десятка страниц. В редких случаях (напр., посвящение в «Поэме Событий» Большакова) это является специальным приемом.

87* Едва ли это всегда справедливо. Наш четырехстопный ямб, напр., с ускорениями второй и третьей стопы автоматически может быть прочтен как трехстопный амфибрахий:

 

Как демоны глухонемые (Тютчев).

Кочующие караваны (Лермонтов).

 

Кроме того, многие слова (напр., далеко, наковальня) имеют два правильных ударения, и если принять еще во внимание, что зачастую у нас ударения то переходят на приставку, то остаются на слове (на-пол, на пол, на-небе, на небе), то вряд ли можно предугадать все комбинации подобных слов в свободном стихе. Конечно, этого не может быть во французском языке.

88* Наши артисты или совершенно не считаются с размером и строкой, читая только содержание и смотря на форму как на декорацию (напр., Борис Годунов в Художественном театре), или подвывают стихи, считаясь только с рифмой и размером и забывая ритм. Кто читает лучше — сказать трудно, но правильнее всего читают, вероятно, сами молодые поэты, когда они скандируют ритм и хлыстами ритма гонят стадо слов через бугры образов и сравнений, изредка задерживая его у берегов новой или слишком хорошей рифмы. При чтении стихов надо неизменно помнить, что кроме буквенной строки существует еще строка образов и кроме размера слогов размер рифм, образов и слов. Содержание, конечно, не играет тут никакой роли (белая канва для вышивки, полотно для картины).

89* Маринетти совершенно отрицает грань между прозой и поэзией. Он говорит, что проза это «неудавшиеся стихи, в которых содержание заглушило форму». По словам итальянца П. Буцци, «проза — это стихи, из которых намеренно украли динамику». И в самом деле, мы видим, как постоянно сглаживается грань между стихами и прозой (конечно, художественной). Исчезли размер, обязательность рифмы, исчезнет и все, вернее: исчезнет проза.

90* Нечто подобное переживала русская поэтика конца прошлого века. Об этом см.: Брюсов. Далекие и близкие. С. 46, 115 – 118 и др.

91* Здесь имеются в виду труды Рене Гиля. «В связи с теорией научной поэзии стоит у Р. Г. учение об особом поэтическом языке — словесная инструментовка. Р. Г. требует, чтобы в поэзии звук слова всегда был в строгом соответствии с его идейным значением». В. Брюсов. Французские лирики. С. 271 – 272.

92* Конечно, это свойство — природная инструментовка слов — не исключительное свойство французского языка. Едва ли не богаче инструментован русский язык. Подробнее об этом у Бальмонта, «Поэзия как волшебство»; более детально разбирался этот вопрос и автором этих строк в «Зеленой улице».

93* См.: Бальмонт, «Зарождение ручья» и др. Примеров так много, что трудно выбрать какой-нибудь один.

94* Вот первые пришедшие в головы примеры из русских поэтов:

(а, о) Мой голос для тебя и ласковый и томный

Тревожит позднее молчанье ночи темной (А. Пушкин).

(е) Перепевные, гневные, нежные звоны (К. Бальмонт).

(л) Ландыши, лютики, ласки любовные (К. Бальмонт).

(п) Пьяный пламень поле пашет (В. Иванов).

(р, т) Суматоха и грохот ожившей платформы (Н. Львова).

(с) Сюда, сюда, где серым на севере

Слилось слепительно… (К. Большаков).

(ст) И в страсти и в злости кости и кисти на части (В. Шершеневич).

(у) Он же вздрогнул, и к народу могучие медные звуки

Вдаль потекли, негодуя, гудя и на бой созывая (А. Толстой).

(ц) Я поцелую по-цейлонски твою целительную цель (В. Каменский).

(ч) Качели, качели печали, качели печали качали: молчи,

И в плаче печали качели качали, печали качели в ночи (К. Большаков).

Конечно, этих примеров инструментовки строк на определенную букву можно было бы выписывать без конца; к ним можно присоединить и «контр-инструментовку», т. е. строки, написанные на отсутствие какой-нибудь буквы (напр., «Соловей» Державина, написанное без единого р!). Интересно отметить, что у нас до сегодня не существует точного отграничения инструментовки от аллитерации, но дело в том, что школьное определение аллитерации (нечто вроде единоначатия), конечно, никого не удовлетворяет, нового же, более полного и точного, не существует.

95* Здесь интересно было бы проследить, насколько вообще процентное отношение гласных к согласным в строке влияет на строку. Приводим три примера комбинаций и соотношений:

Согласные относятся к гласным, как 2:8, или 25 % (случай наибольшей воздушности стиха):

И обаяние ея.

Согласные относятся к гласным, как 1:1, или 50 % (случай полного равновесия; единственный пример нашли у Северянина).

(И) форели, водяные балерины, заводили хороводы на реке.

Согласные относятся к гласным, как 20:8, или почти 72 % (полная какофония, почти невозможно выговорить).

За рубль итаб-ротмистрство купил.

Теоретики стиха часто отмечали влияние количества букв, т. е. согласных, на легкость или трудность метра, но, насколько я помню, никто не разбирал влияние знаков препинания на метр, а несомненно — запятая или точка в строке имеет вполне определенную долготу, пожалуй равную слогу или двум. Протяжностью знаков препинания пользовался инстинктивно А. Блок, и зачастую его мнимо неправильный размер легко приводится к метрическому, если засчитать за слог препинание.

96* Это не совсем точный перевод. Собственно, un hydrolat — eau chordèe, par distilasion, des princtpes volatib de certaines plantes.

97* Стихи П. Верлена. Перевод В. Брюсова.

98* Мы наблюдаем несомненный рост в русской поэзии белых стихов. Еще некогда Пушкин указывал, что русское стихосложение обратится к безрифмию. Не указывая причин того, что поэты ныне избегают рифм, — эти причины гораздо глубже, чем их указывают Вильдрак и Дюамель, — мы просто констатируем, что число нерифмованных строк возрастает одновременно со свободным стихом, хотя не ставим этого в связь. С. Бобров в своей книге «Записки стихотворца» пробует даже установить, как правило: «Стих суровый, холодный, бесстрастный современности отталкивает от себя все ему несвойственное сладковатое, — и раньше всего обязательную рифму на конце строки. Ассонанс и только ассонанс должен являться на 2/5 из всех концов строк в стихотворении, остальные 3/5 должны быть вовсе нерифмованными». Едва ли это так, потому что у рифмы есть совершенно добавочное значение, а именно: она чисто механическим способом связует строки. Созвучие третьей строки с первой заставляет вспомнить первую строку, и все заключенное между первой и третьей строкой еще раз мелькает в нашем сознании. И до тех пор, пока не будет изыскан другой метод для этого «насильственного повторения», совершенно необходимого, краевое созвучие (рифма, ассонанс, диссонанс) не может исчезнуть; но, вероятно, ей суждено пережить какую-то очень сложную и трудную эволюцию. В этом направлении сейчас много работает имажинист А. Мариенгоф, трудолюбиво разрабатывающий рифмы, основанные на переходных ударениях. Вот его рифмовка: кувшины — матерщина, каторгу — берегут, та — рассвета, полосовал — волосы; толп — хлопал и т. д. Несомненно, под его влиянием С. Есенин стал рифмовать: смрада — сад, высь — лист, кто — ртом, петь — третий и т. д.

99* На этом построен обычный прием шансонеток: когда спета первая строка, требующая явно непристойного слова для рифмы, вторую строку оканчивают совсем не рифмующимся словом, и всякий посетитель угадывает, что именно должно было быть сказано. Не рискуя особенно детально разбирать примеры, цитируем один из наиболее допустимых:

Приходите по средам, по средам, по средам

Я тогда вам сладко… спою!

100* Как пример можно указать на пушкинское:

И вот уже трещат морозы

И серебрятся средь полей…

(Читатель ждет уж рифмы — розы:

На, вот возьми ее скорей!)

101* Перевод Ф. Сологуба.

102* Вряд ли это так. Если мы проанализируем, то увидим, что рельеф первого примера (слово «paisiblement») выделяется не потому, что оно повторено, а потому что оно созвучит с внутренними «vraiment» и «charmant». Во втором же примере никакой выпуклости не получается, равно как и в примере из Г. Кана. Это можно проверить на многочисленных примерах у Сологуба, Гиппиус, Брюсова. И всюду одно и то же: повторенное слово звучит рифмой только тогда, когда оно созвучно с каким-нибудь внутренним словом строк.

103* Любопытно, что до сих пор никто из теоретиков русского стиха, определяя рифму и ассонанс, не указал, чем отличается ассонанс от плохой (неполной) рифмы. Так, чем будет созвучие «печали — причалить», плохой рифмой или ассонансом? Полагаем, что первым, в отличие от «глаза — вокзал». Существующее ныне определение, что ассонанс — это такое созвучие, в котором при равных гласных согласные различны, не вполне точно, ибо куда тогда отнести: «в комнате — вспомните»?

104* То, что мы обычно называем диссонансами. Напр., у Бенедикта Лившица: «тропик — трупик», «клавира — эра», «балахоном — благоуханном».

105* В этой пьеске Лафорга еще рифмуются «cornemuse, oiseuse, meprise, mauvaise, epause, choses, prise, jalouse, extases, courtoise, pause, phrase». Нам приходилось встречать на русском языке восьмистишье, написанное на: «Арий — двери — гири — зори — лазури — Юрий — яри — звери», но, конечно, там не являются диссонансами «Юрий — яри — звери», созвучащие, как рифмы, с «лазури — арий — двери». Очевидно, что при пяти гласных в русском языке: а (я), э (е), и (ы, ий), о (ё), у (ю) — у нас возможны только пять диссонансов на одну и ту же комбинацию.


Система OrphusВсе тексты выложены исключительно в образовательных и научных целях. По окончании работы пользователи сайта должны удалить их из своих компьютеров
Правообладателям: creator@teatr-lib.ru

Яндекс.Метрика