5 НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОБ ЭТОМ ТОМЕ

Письмами К. С. Станиславского советского времени научно-исследовательский сектор Школы-студии МХАТ завершает публикацию его Собрания сочинений. Издание растянулось более чем на десять лет, которые оказались переломными в наших представлениях о собственном прошлом. Вековой сюжет Художественного театра стал предметом не утихающих дискуссий, в центре которых находилась судьба Станиславского, особенно все то, что происходило с ним после 1917 года. В таких условиях архивные разыскания и публикации часто идеологизируются, а документы начинают обслуживать новую концепцию прошлого. Вот этого хотелось избежать прежде всего. Новое издание трудов основателя МХТ было затеяно для того, чтобы уйти наконец от любой заранее заданной концепции, от любого предустановленного образа художника. Важнейшей целью тех, кто работал над Собранием сочинений, стала максимальная полнота публикуемых текстов, как новых, впервые вводимых в оборот, так и старых, в которых пришлось восстанавливать бесчисленные купюры. Надо было представить не просто нового или неизвестного Станиславского, но именно реального Станиславского в реальном контексте его человеческой и художнической судьбы.

Том писем Станиславского советского времени, подготовленный И. Н. Виноградской, имеет принципиальное значение. Именно эта часть архива в прежние годы находилась под особо пристальным наблюдением и контролем. Многие важнейшие документы были изъяты из научного обихода, скрыты от исследователей. Многолетняя «резьба по дереву» привела к тому, что был сконструирован и запущен в общественное сознание определенный образ Станиславского, который обслуживал устойчиво обязательную схему взаимоотношений «художника и революции». Реальные отношения руководителя МХАТ с советской эпохой были обескровлены и стерилизованы. Речь идет не только об отношениях Станиславского с новой властью. «Резьба» касалась всего состава органической жизни человека в искусстве — отношений Станиславского с его крупнейшими союзниками и оппонентами (такими, как Немирович-Данченко или Мейерхольд), драматургами, актерами, режиссерами его собственного театра и т. д. Целые пласты его бытия и жития оказались секретами государственной важности. Мы не должны были знать, что стоило ему, богатому фабриканту, приспособиться к новому укладу 6 жизни, новым представлениям об искусстве, новому положению Художественного театра в обществе. Мы не знали его переписки со Сталиным, Троцким, Ягодой, другими руководителями советского государства. Мы не ведали того, что составляло «простой день» Станиславского или, как он любил говорить, «течение дня». Выселение семьи из квартиры, обострение болезни сына и необходимость годами платить за его лечение за границей, ходатайства за людей, попавших в ЧК или НКВД, гибель и обнищание близких, помощь ссыльным — все это впервые явлено читателю. Книга, в которой собраны письма Станиславского советских лет, открывает его жизнь с той необходимой подробностью, которую он так любил в искусстве. Таким образом представленная подробная жизнь позволит, я думаю, будущим поколениям ученых заново осмыслить то, что произошло с основателем МХТ и его театром после революции.

Материалы этого тома по-новому освещают «окаянные годы» гражданской войны, которую Станиславский пережил в Москве, заново складывают сюжет его двухлетней поездки вместе с театром в Европу и США. Открытый архив показывает, как встретила режиссера новая Россия, как вспыхнул его творческий гений в середине 20-х годов и что произошло с театром, когда Станиславский на несколько лет остался в одиночестве руководить МХАТом. По письмам видно, что значили для Станиславского годы лечения за границей, к чему привел его отрыв от жизни страны и родного театра в условиях нового режима. Ряд документов приоткрывают драму последних лет его жизни, когда основатель МХТ не переступал порога созданного им театра. Подробный и мало до того известный биографический узор возникает на фоне сложнейшего узора времени. Реальная судьба художника впечатляет, а иногда обескураживает, как это может делать только живая жизнь или великая пьеса. Как в великой пьесе, тут все сошлось: предлагаемые обстоятельства, необходимость выбора, набор роковых случайностей, тяжелая болезнь, миссионерство, стремление завершить свою систему, глубокое одиночество и последние творческие прозрения. Так открываются «труды и дни» Станиславского, так складывается сквозное действие его жизни в искусстве и ее, этой жизни, сверхзадача.

Издательский проект завершен, но работа над наследием К. С. Станиславского, естественно, продолжается. Мы надеемся, что вскоре сумеем выпустить в обновленном виде книгу «Станиславский репетирует» (ее готовит И. Н. Виноградская) и эта книга органично впишется в тот ряд, в котором отныне находится Собрание сочинений К. С. Станиславского.

 

А. М. Смелянский,
главный редактор Собрания сочинений
К. С. Станиславского,
заместитель художественного руководителя
МХАТ имени А. П. Чехова

7 ПИСЬМА
1918 – 1938

9 1*. С. Л. БЕРТЕНСОНУ1

[7 января 1918 г. Москва]

Дорогой Сергей Львович!

Письмо, посланное Вами 27 декабря, я получил сегодня — 7 января 1918.

Вот причина задержки ответа.

Произошло какое-то счастливое совпадение, которое сулит удачу. Дело в том, что вчера было заседание, на котором обсуждался вопрос о переустройстве нашего дела в связи с новыми условиями создавшейся тяжелой и ненормальной жизни. На этом заседании говорилось о том, что среди нас нет деятельного, знающего администратора, понимающего и самое дело, и его художественные требования. Сегодня — Ваше письмо2! Я суеверен и думаю, что Бог нам посылает Вас. Очень, очень рад, что Вам пришла счастливая мысль написать мне. Благодарю за прямое и дружеское обращение.

Конечно, я не могу предсказывать, чем кончится дело, так как вопрос Вашего поступления к нам не от меня зависит. Но… Немирович-Данченко заинтересован, и у меня надежды на успех. Очень Вы подходящий для нас человек!

Беда только в том, что Немирович ужасно медлительный человек. Он затягивает всякое дело. Буду его торопить, а Вы имейте это в виду. Кроме того — почта. По возможности перед тем как давать ответ в другом месте, — спросите меня телеграммой. Буду тем более рад, если это дело удастся, то, как мне кажется, Льву Бернардовичу3 это будет приятно. Черкните словечко об его здоровье.

Привет ему и всему дому от сердечно преданного

К. Алексеева

2*. С. Л. БЕРТЕНСОНУ4

1918. 20 – I [Москва]

Дорогой Сергей Львович!

Пишу в кровати, больной, и потому — плохо. Простите.

Очень радуюсь, если все устроится. Верю в то, что поприще для Вашей деятельности в театре — велико и что оно будет увеличиваться с каждым годом. Вы нам нужны.

10 Относительно квартиры — отвечаю откровенно и правду. Комната Добужинского, которую я когда-то предлагал Вам, — занята. Остается свободной единственная комната — зал. Запоздавшие гости иногда ночуют там, на тахте. Но жить там невозможно, так как в этой комнате происходят репетиции до поздней ночи, а рано утром она нужна прислуге для уборки — в первую очередь. Поздно ложиться и рано вставать для делового человека — неудобно. Надо же и днем иметь свой уголок. Но беда в том, что и днем в зале — репетируют. Моя квартира — отделение театра.

Конечно, по приезде, на первый день, если Вам нужно будет оставить багаж и переночевать ночь, — моя тахта в зале может оказать Вам услугу, и я предлагаю ее в Ваше распоряжение.

Жму руку и жду с нетерпением.

Сердечно преданный К. Станиславский

3. Е. К. МАЛИНОВСКОЙ5

1918 11/24 марта [Москва]

Глубокоуважаемая Елена Константиновна!

Я получил любезно присланное Вами удостоверение и очень был тронут Вашим добрым отношением6.

Прошу верить, что Ваше письмо было для меня полной неожиданностью, так как я только сегодня, после получения его, узнал о том, что Владимир Михайлович Волькенштейн из любви ко мне, без моего ведома, беспокоил Вас просьбой. Я бы этого сделать не решился7.

Свободные две комнаты моей квартиры, которые могли бы подлежать реквизиции при уплотнении, являются маленьким отделением Художественного театра, в котором постоянно производятся репетиции. Эти комнаты нужны именно теперь, во время моей продолжительной болезни. Поэтому, если Вы захотите поверить тому, что я не искал личной протекции, — я еще раз благодарю Вас за доброе отношение к театру, и в частности — ко мне, и пользуюсь случаем, чтоб засвидетельствовать Вам свое почтение.

К. Станиславский.

P. S. Извиняюсь за неразборчивый почерк: пишу лежа.

11 4. Г. Н. ФЕДОТОВОЙ8

2/15 мая 918 г. [Москва]

Дорогая, милая, горячо любимая и высокочтимая Гликерия Николаевна!

Хочется написать Вам самое нежное, теплое, почтительное письмо, чтоб каждое слово его грело Вам душу. Это нужно Вам, так как кругом очень холодно; это нужно и нам, так как именно теперь надо побольше любить, ценить больших людей, отличать их и оберегать от озверевшего человечества. Верьте, дорогая Гликерия Николаевна, что нам чрезвычайно важно сознавать, и именно теперь, что Вы среди нас. Когда становится тяжело на душе и начинаешь терять веру в свой народ, вспоминаешь Вас, Ермолову и всех, кем мы всю жизнь гордились. Опять является уверенность, и начинаешь сознавать силу русской души, и хочется жить.

Постарайтесь же быть здоровой, чтобы жить подольше среди нас и поддержать в нас веру. Будьте бодры и сознайте всю пользу, которую Вы всю жизнь приносили человеческим душам, и дайте нам возможность любить и заботиться о Вас, оберегая Вашу прекрасную старость.

Обещайтесь поэтому, что лишь только Вам понадобится наша помощь — в чем бы она ни выражалась, — Вы кликнете нас, и мы от мала до велика ляжем костьми за Вас и будем счастливы сознанием, что мы умеем беречь таланты и больших людей, посылаемых нам Богом.

Все эти чувства не решаешься высказывать в обыкновенное время. Нужны особые дни для того, чтоб раскрылась душа. Этот день — пятидесятипятилетнего Вашего юбилея — наступил, и нельзя было удержать поток накопившихся добрых чувств за все, что Вы сделали для нас и для меня — в частности и в особенности.

Поздравляю Вас, милая и дорогая юбилярша, нежно обнимаю Вас и целую Вашу ручку.

Искренно огорчен тем, что не могу по нездоровью быть у Вас и лично поздравить. По вине глупого телефона я был введен в заблуждение и думал, что Ваш юбилей сегодня, а не вчера.

Жена, дети, весь дом присоединяются ко мне.

Душевно преданный и любящий К. Алексеев

5. В. А. ЧАГОВЦУ9

25 июня 918 [Москва]

Милый и дорогой Всеволод Андреевич! Простите, что плохо пишу, я лежу в кровати. У меня нефрит. Вот одна из многих причин, мешающих мне ехать к вам10. 12 Другие причины — усталость, трудность путешествия, невозможность перевозки 50 вагонов багажа, опасность потерять в дороге все это театральное имущество, которое, при теперешних условиях, нельзя восстановить. Наконец — полная невозможность окупить расходы. Какой же нужен сбор, чтобы окупить поездку. Сидя здесь в Москве и выручая театром, двумя студиями и порой иными спектаклями ежедневно от 9 – 13 тысяч руб. при 250 спектаклях, мы только окупаем бюджет, который достиг сказочных пределов. На всякий случай, я пересылаю днями письмо в правление, но думаю, что из поездки ничего не выйдет. А как бы хотелось повидать всех вас, киевских друзей, и самый Киев, который стал теперь еще дороже, еще милей, еще ближе душе, с тех пор как у нас отняли родных по крови братьев11. Не верим, чтобы они от нас отказались. Бог даст, это только временное затмение, и семья опять восстановится. Тяжело переживать все, что кругом, хотя надо сознаться, что к нам, артистам, отношение хорошее и новый зритель нас любит. Но нервы в таком состоянии, что не дождемся конца сезона, чтобы передохнуть. Усталость одна из главных причин, мешающих нам стронуться с места.

Мысленно жму Вашу руку и братски обнимаю, самый теплый, дружеский привет всем, кто нас помнит. Что делает Дуван12? Пусть он даст о себе весточку.

Душевно преданный К. Алексеев-Станиславский

6. В. В. ЛУЖСКОМУ13

30 июня [1918 г. Тучково]

Дорогой Василий Васильевич!

Узнал, что Вы в Москве, и поэтому пишу скорее, пока Вы не скрылись. Хочу поблагодарить Вас за память и поздравление с двадцатилетием14. Шлю Вам и свои искренние поздравления с двадцатилетней совместной работой. Очень благодарен Вам в душе за многое прекрасное, трудное, тяжелое, честное и талантливое, что сделано Вами для театра, а следовательно, косвенно и для меня.

Очень жалею, что многое, постепенно разрушавшее театр, подтачивало и наши отношения. Они не так плохи, как об этом говорят Вам и мне услужливые люди. Разность наших взглядов на искусство не может быть причиной установившихся отношений. Есть другие причины, и мое искреннее желание, чтоб они были уничтожены и стена, отделяющая нас с Вами уже давно, была разобрана на те немногие годы, которые мне осталось доработать в театре и искусстве.

Шлю поздравления Перетте Александровне, которая также 13 много потрудилась и перемучилась дома — для нашего общего дела.

В заключение — просьба. За август я должен приготовить новое распределение работ — вторую очередь репетируемых пьес (первая уже на исходе). Надо устроить репертуар так, чтоб все были заняты и никто не толкался. Пришлите Ваши предложения и список распределения ролей. На каждую роль пометьте, как всегда, многих; иначе невозможно будет комбинировать. Наиболее желательных — подчеркните.

Чем скорее Вы пришлете названия пьес и действующих лиц, тем лучше. Один новый список, опоздавший, — заставляет бросать все сделанное и начинать всю большую работу сначала15.

Мой адрес: по Александровской ж. д. станция Тучкове, имение Пыльцовых, пансион Игнатьевой.

Обнимаю, Перетте Александровне целую ручку, Саше жму руку.

Ваш К. Алексеев

7. В. В. ЛУЖСКОМУ16

[Август 1918 г. Москва]

Дорогой Василий Васильевич!

Я думаю, что после всего, что было, мы не можем самостоятельно решать вопрос об выступлении. Что скажет труппа? Что скажет Малиновская? Что скажет Малый театр? Сегодня вечером будет совещание по делам искусств. Должен быть Южин. Пришлите записочку — если не забудете (совещание в комнате Товарищества). В воскресенье общее собрание актеров. Мне думается, только после этого можно решить. Или сделать опрос…

Лично я очень хочу читать. Но выступать впервые надо — хорошо. Очень важно впервые произвести впечатление. Как-нибудь — наспех я бы не хотел участвовать. Отдельные сценки не следует читать. Можно только целый акт, и то, по-моему, первый, так как выхваченное из середины — ничего не даст и будет только скучно. Из «Дяди Вани» читать никак нельзя — старик со старушкой, без грима, читают любовное признание. Что может понять из этого солдат?

По-моему, лучше всего читать отдельные сценки из Чехова, понятные, законченные стихотворения. А Чехова надо показывать целиком. Повторяю, первый большой успех очень важен. Надо скорее готовиться к спектаклю, а в концерте — ограничиться отдельными выступлениями.

Ваш К. Алексеев

14 8. Е. К. МАЛИНОВСКОЙ17

1918. Вторник 15 октября [Москва]

Глубокоуважаемая Елена Константиновна!

Я спешу поблагодарить Вас за Вашу новую помощь и заботу о нас, артистах: за присылку удостоверения в бюро сейфов18.

В том же пакете было вложено Ваше письмо, приглашавшее меня на вчерашнее заседание19.

Я получил его только сегодня, с посланным из театра. Думаю, что я не мог бы быть полезным при обсуждении вопросов, которым было посвящено вчерашнее заседание.

Как может реагировать наше сложное и громоздкое искусство на быстро проносящиеся великие события? Чем они больше, тем больше нужно времени для переработки и отражений их в художественных произведениях сценического искусства.

Пока нам остается одно: хорошо играть хорошие пьесы. И чем больше события, тем лучше должен быть спектакль, тем больше времени он требует для его подготовки.

Думаю, что все (кроме Вас) меня осмеяли б вчера за такое отсталое мнение о театре. Поэтому я не жалею о том, что не был на заседании. Тем более мне хочется помочь Вам в Ваших прекрасных начинаниях в области чистого искусства. С нетерпением жду того времени, когда мне удастся на деле показать мою преданность идее и делу приобщения широких масс к театру и нашему искусству.

Прошу разрешения зайти к Вам на днях для разговоров.

С глубоким почтением и благодарностью
К. Станиславский (Алексеев)

9*. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО20

[После 15 октября 1918 г. Москва]

Дорогой Владимир Иванович!

Простите, что беспокою Вас с своим семейным делом, но, мне думается, оно имеет некоторое отношение к театру.

И вот в каком смысле. Дело в том, что сестра Анна Сергеевна с семьей — голодают. Сама она совсем больная, почти лежит. На руках у нее больной туберкулезом сын, дочь, которая нужна по дому, и мальчик. Другие дети: один призывается, другие служат за гроши. А в результате — голод и холод. Пока еще — не полный. Моя поддержка пока может выразиться в очень малой помощи, так как я унижаюсь до халтуры лишь в самом крайнем случае.

Сестру может спасти ее сейф, который хотят конфисковать21. 15 Нужно свидетельство о том, что она, теперь, находится на службе в театре.

Просьба в том, чтоб ее зачислить — артисткой МХТ. Конечно, это форма, и она никакого жалования получать не будет, не будет и являться в театр. Теперь вопрос: почему театр, казалось бы, может оказать мне и ей такую услугу?

1) В свое время, когда театр материально нуждался, она оказала ему своего рода услугу, безвозмездно играя несколько ролей22. Теперь театр мог бы заплатить услугой за услугу.

2) Если театр не придет на помощь, то вся семья падет на мои плечи, так как старший брат — безработный, а сестры влачат такое же жалкое существование.

Принужденный спасать своих близких, — я должен буду еще сильнее отдаться халтуре, то есть еще больше отойти от искусства и театра, как раз в то время, когда я ему становлюсь нужен.

Хорошо бы решить этот вопрос в летучем заседании, так как время не терпит. После конфискации сейфа — вернуть его будет невозможно23.

Еще дело. Об понедел[ьничном] заседании в Большом театре.

Это уже второе заседание, которое они созывают. Не быть на нем почти невозможно. Это будет принято нехорошо, тем более24

10. В. В. ЛУЖСКОМУ25

Среда [До 13 декабря 1918 г. Москва]

Дорогой Василий Васильевич!

Я не ответил Вам сразу, так как должен был предварительно переговорить со студией. Телефон не действует, ждал случая, чтобы вызвать кого-нибудь из студийцев; они не сразу могли прийти, и вышло промедление. Не сочтите его за то, что я недостаточно внимательно отнесся к Вашему поручению26.

Вы должны верить, что я теперь самым искренним образом стремлюсь помочь общему делу, чтоб по возможности всем было интересно, спокойно и удобно работать. Вдумайтесь, и Вы увидите, что лично мне нет абсолютно никакой выгоды от того или иного распределения работ, — в противном случае, если б я искал личной выгоды, я поступал бы совсем иначе. Итак, у меня одна задача — чтобы всем хорошо работалось, чтоб никто друг друга не толкал и чтоб все были заняты.

Поэтому прежде всего Вы должны ответить на несколько вопросов.

1) Хочется Вам ставить интермедии Сервантеса или у Вас не лежит к ним сердце27? Тогда будем искать другой работы. Я искал в интермедиях для Вас работы — больше актерской, чем 16 режиссерской, так как думал, что Вы скучаете по гротеску, который, мне кажется, должен Вам удаваться. (Это не значит, конечно, что Вы не можете хорошо играть другого, но иногда хочется и пошалить.) Поэтому ответьте совершенно искренно на второй вопрос.

2) Хочется Вам играть в интермедиях 3, 4, 5 ролей — по Вашему выбору? Или Вас больше бы зажгла другая роль?

3) Какая? В каком духе? Будем ее искать.

Спектакль интермедий, проходя через дневник 2-й студии28, может осуществиться и найти себе место в репертуаре только в том случае, если все 5, 7 пьесок будут исполнены одной группой лиц. Если же спектакль разбросается между 20 исполнителями, его никак нельзя будет играть параллельно с другими спектаклями театра и студий, так как будут столкновения. Хуже всего работать в спектакле и знать, что все равно — он неосуществим. Надо верить в то, что спектакль будет и нужен. Вот почему интермедии имеют смысл только тогда, когда они будут распределены в соответствии с общим репертуаром театра и студии. Второй смысл интермедий в том, что их легко репетировать: 5, 6 ролей.

Третий смысл, что их можно ставить вразбивку — в дневник студии. Когда наберется 5 пьесок, можно составлять спектакль.

4-й смысл — что одноактные пьесы с малым количеством действующих лиц дают возможность занимать тех, кто не попал в репертуар. Если же будет наоборот и одноактные пьески будут усложнять работу уже и без того занятых, то смысл таких одноактных пьес — теряется.

Если Вы примете все эти положения, то легко будет обсудить то распределение ролей, которое Вы дали:

Шахалов — очень хорошо; совсем свободен.

Сварожич — очень занят, во «Младости»29, это старый затор, который необходимо пропустить в этом же году, — иначе все рассыплется, так как пьеса уже осатанела.

Пыжова — занята в «Розе и Кресте»30. Вам самим виднее, может ли совместить; казалось бы, что да.

Сухачева — а) халтурит, синематографит (Бог ей прости), — но… мука стоит 200 р.!!? Молчу! Далее, по утрам, с 11 – 11.30, очень энергично работает в 1-й студии «Балладину» — играет одну из главных ролей, занята почти во всех актах, — сдают в мае. Старый затор, который необходимо пропустить в этом году. Того гляди, Сухачеву потребуют в «Иванове»31. Сухачева главную свою долю оплаты получает от студии. Студия платит и Вырубову. Как мне отнять Сухачеву у студии в нужный момент?! Не решаюсь. Думаю, что совместить будет трудно.

Кудрявцев — спешно вводится в «Калики»32. «Калики» нужны, чтоб облегчить работу тем, кто работает беспрерывно. 17 Кроме того, занят у Готовцева в «Правде — хорошо». Спектакль неофициальный, незаявлённый + незарегистрированный. Кудрявцев может, но, пока идут «Калики» (по утрам), будет задерживать.

Жданова — занята в Толстом. По-моему, может совместить, так как роль Лизы или Любы маленькая33.

Бурджалов — отлично.

Жду короткого и откровенного слова:

Интермедии интересуют (или нет).

Хочу режиссировать их (или нет).

Хочу только играть (или нет).

Интересует такая-то роль (или в общих чертах — комедия, драма, водевиль и т. д.).

Ваш К. Алексеев

11*. В. В. ЛУЖСКОМУ34

[До 18 декабря 1918 г. Москва]

Дорогой Василий Васильевич!

Вы знаете, что в спектакле халтурного характера я ни в каком случае принимать участия не буду. Теперь больше, чем когда-нибудь, так как халтура становится главной нашей деятельностью.

Поэтому я считаю, что спектакль 21 декабря в опасности и по этому поводу надо переговорить с Гурвичем35. Дело в том, что пускать Токарскую без репетиции — совершенно невозможно. Она требует большой работы, для того чтоб добиться — только приличного исполнения. Я думал пройти сцены Токарской и Муратовой36. 18 декабря в 2 ч. (театр) после заседания об репертуаре. Не может же оно быть длинно, когда нам и играть-то нечего.

Если нужно, я готов приходить вечерами на «Федора» или репетировать после «Федора» — вечером. 20 декабря — репетицию назначить надо, но какова будет эта репетиция — не знаю.

Дело в том, что Маруся должна быть с утра в сейфах37. Иначе: все там заключенное пропадает и конфискуется. Она пробудет там до 3 час., наверное.

А в 3 ч. — Вы не можете быть.

Готов как последнее средство — репетировать и в четверг, после «Иванова», или утром 19 декабря в день «Иванова». Как ни боюсь, чтоб меня не хватило; так как у меня скопляется огромное количество дел к спектаклю «Дядя Ваня».

Важно для всех нас, чтоб спектакль 24-го был не только хорошим, а потрясающим. Между прочим, все говорит против этого.

18 Итак, я умоляю задержать следующие дни (из них нужны два).

18 среда. 2 ч. (театр) «Дядя Ваня», вечером «Царь Федор».

19 четверг — 1 ч. (у меня), вечер после «Иванова».

20 пятница. 1 ч. утро — театр, вечер — во время «Лап»38.

21 суббота. 1 ч. — у меня.

Из них надо 2 дня:

1 — только сцены,

1 — проговорить всю пьесу.

Ваш К. Алексеев

12*. В. В. ЛУЖСКОМУ39

[Конец декабря 1918 г. Москва]

Дорогой Василий Васильевич!

Я в поведении Гурвича не виноват и праздничный репертуар вижу в первый раз40.

Что же делать — принимаю и этот удар судьбы, так как все мои расчеты рухнули, и я стою перед близкой катастрофой41.

Буду искать новых средств, чтоб спасать себя и все 5 наваливающихся на меня семей.

Очень жалею, что зря потерял больше месяца и порассчитывал на «Дядю Ваню».

Ваш К. Алексеев.

Что касается «Вишневого сада», то я никогда ни от какой игры не отказываюсь, раз что здоровье и силы позволяют.

13*. Л. Я. ГУРЕВИЧ42

[До 3 мая 1919 г. Москва]

Дорогая, искренно любимая Любовь Яковлевна!

Давно, давно я не писал Вам! Не мог, не писалось. Слишком уж много произошло за эти годы!.. Моя жизнь совершенно изменилась. Я стал пролетарием и еще не нуждаюсь, так как халтурю (это значит — играю на стороне) — почти во все свободные от театра дни.

Пока я еще не пал до того, чтоб отказаться от художественности. Поэтому я играю то, что можно хорошо поставить вне театра. Стыдно сказать. Выручает старый друг «Дядя Ваня». Мы его играем в Политехническом музее по новому способу, 19 без занавеса, но с декорацией и костюмами43. Получается преоригинальный спектакль. Несравненно более интимный, чем в театре. Конечно, нам уже не следует играть молодых. Мы знаем, сознаем и мучаемся от этого компромисса44. Но все же это лучше, чем пошлые концерты и эстрадное чтение, за которое платят сумасшедшие деньги. Иногда играем «Дядю Ваню» и в Первой студии. Это тоже очень приятно… На днях буду играть «Хозяйку гостиницы» в бывшем большом зале Благородного собрания45.

Далее, ради заработка приходится устраивать оперную студию при Большом государственном театре46. Дело в том, что господа большевики принуждают нас взять на себя весь Большой театр и говорят при этом так: Большой театр — труп и Художественный театр — тоже полумертвец, вот их и надо соединить. Наш мертвец внес большую жизнь в труп Большого театра. Все очень оживились, Лужский с Немировичем ставят там «Снегурочку», я же отказался наотрез работать сразу над постановкой и согласился только на студию. Большевики принуждены были уступить и предлагали миллионы на студию. Так ловят неопытных девушек, когда их заманивают и приковывают к публичным домам. Первая забота, чтоб они задолжали побольше. Но я на эту удочку не пошел, так как боялся, что к студии мгновенно присосутся жулики, которых так много теперь прилипло к театрам. Не заметишь, как из ассигнованных миллионов утечет добрая половина. Поэтому я предложил такие условия. Студия сама себя окупает — самими артистами. И вот 4 апреля в бывшем Благородном собрании мы даем концерт. Поют все певцы Большого театра, и мы (то есть я и Гзовская — преподаватели студии) — играем сцены из «Хозяйки гостиницы», которая не шла несколько лет.

Жене приходится также очень туго. Во-первых, весь продовольственный вопрос лежит на ней. Благодаря ей мы питаемся прилично. Это чрезвычайно важно для детей, так как у Игоря — туберкулез, а у Киры расположение к нему. Все, что мы наживаем, мы только тратим на еду. Во всем остальном мы себе отказываем. Износились. Сократили квартиру. С ней вышла удачная комбинация, благодаря которой все имущество (а главное библиотека) пока уцелели. Передняя, столовая и зал отданы под студию (Первая студия и Студия Большого государственного театра — оперная), одна комната сдается, а в остальных мы ютимся…

Я протаскал письмо несколько недель, не находя времени (даже в антрактах спектаклей), чтоб его окончить… Конечно, полчаса найти можно, но не найдешь в себе самом подходящего для письма настроения.

С тех пор как я начал письмо, многое изменилось. Мы никуда не едем, так как ехать никуда теперь нельзя. Кто может 20 поручиться в том, что у нас не отнимут по дороге все декорации и костюмы. В каком виде…47

А сами мы, вернемся ли при свирепствующем сыпном тифе? Особенно по линии железных дорог.

Наша художественная жизнь — кипит, хотя мы ничего не выпускаем. Виной этому не артисты, а рабочие. С ними сделать ничего нельзя. Хамство и воровство такое, что потомки не поверят, если б записать. Мы держимся на…

Сегодня отправляется последний транспорт студийцев48 и решил послать, что написал и недоканчивал. Надеюсь, что найду возможность написать так, как бы хотелось.

Знаю, что мое молчание не смутит Вас — и Вы знаете, что я неизменно, при всяких обстоятельствах люблю Вас и неизменно Вам предан. Обнимаю.

Ваш К. Алексеев.

Дорогая Любовь Яковлевна! Много писем я начинал. Хотел послать теплое и обстоятельное письмо. Не дают сосредоточиться. Конечно, найти час времени — можно, но привести себя в то состояние, при котором можно говорить с милыми друзьями — почти невозможно.

14*. Е. К. МАЛИНОВСКОЙ49

1919. 21 мая [Москва]

Елена Константиновна!

Сегодня я узнал грустную для меня весть о том, что артист Большого театра Виктор Иванович Садовников призывается в армию и что судьба его решается завтра, то есть в четверг, 22 мая.

Садовников оказался очень нужным человеком в нашем молодом деле, и у меня на него большие виды в будущем. При случае объясню, в чем они заключаются. Кроме того, он человек хорошего музыкального образования, а это такая редкость среди певцов. Мне, не музыканту, приходится, поминутно, обращаться к нему. В довершение всего — он полюбил студию, очень ревностно относится к занятиям и выручает нас на репетициях, когда не приходят тенора. Независимо от этого, он как артист, я думаю, развернется через некоторое время и обнаружит то, что еще не может показать при других, что в нем еще не проявилось вполне. Пишу все это для того, чтобы поставить Вас в известность, что с отъездом Садовникова из Москвы студийная работа, которую Вы мне поручили, в значительной степени пострадает50.

Прошу извинения за беспокойство, но я счел своей обязанностью написать Вам это письмо.

К. Станиславский

21 15*. Е. К. МАЛИНОВСКОЙ51

1919 июня 5 [Москва]

Елена Константиновна!

Принужден опять беспокоить Вас. Простите.

Дело в том, что помещение Студии Большого театра находится в опасности. Правда, опасность косвенная.

Нижнего жильца, Сальникова, выселяют из его квартиры и хотят его помещение взять для нужд фабрики автобазы. Между моей и нижней квартирой — непосредственная связь, благодаря чему выселение Сальникова является и моим выселением, и выселением самой студии.

По наведенным справкам, троекратные ходатайства автобазы о выселении Сальникова были отклонены, так как Жилищный отдел не сочувствует такому выселению: отдел ждет только письма от Вас, для того чтоб в четвертый и последний раз отклонить новый натиск на дом, в котором я живу.

Соседство Сальникова, кроме того, будет очень удобно для студии, так как он соглашается уступить часть своей квартиры для нужд студии, и тогда я буду иметь возможность наблюдать одновременно за работой двух групп репетирующих в студии.

Еще раз извиняюсь — прошу Вашей помощи.

К. Станиславский

16*. Я. С. ГАНЕЦКОМУ (ФЮРСТЕНБЕРГУ)52

1919 — июня 11 [Москва]

Главному комиссару Народного банка гражданину Фюрстенбергу

Сим свидетельствую, что цепь (золотая), заложенная в государственной казне, поднесена была публикой артисту Дмитрию Викторовичу Гарину-Виндингу. Поэтому я присоединяюсь к его ходатайству о выдаче ему его артистического подарка.

Артист Московского Художественного театра
К. Станиславский

17. К. Е. АНТАРОВОЙ53

1919 – 15/VI [Москва]

Глубокоуважаемая Конкордия Евгеньевна! Мой телефон продолжает бастовать, и потому пишу Вам. Дело в том, что в понедельник, в 7 час, я вызван на заседание в театр Зона — по поводу национализации театров. Говорят, 22 что мне необходимо быть. Таким образом, как это мне ни грустно, — приходится просить Вас перенести разговор о студии на другой день. Мое время распределяется так:

Вторник — днем, с 2-х часов — могу быть свободным;

вечером — занят в театре.

Среда — днем — заседание Ассоциации артистов;

вечером — боюсь, что поздно вернусь и буду вялый после утомительного заседания.

Четверг — свободен и утром и вечером.

Поэтому предлагаю перенести наш разговор о студии с понедельника на четверг вечер 7 час.

Если Вы согласны, то ничего не пишите. Если же Вам неудобно, пришлите записку по почте.

Целую Вашу ручку, а Василию Петровичу54 шлю душевный привет.

Совсем было отвык от музыки, а за последнее время так привык к ней, что скучаю о ней, так точно как и о моих новых друзьях по Оперной студии. Поэтому с особенным удовольствием буду ждать четверга и разговора о студии и свидания с Вами.

Искренно преданный Станиславский.

Как ученик 3-го класса, в двух местах закапал письмо — простите. Спешу на спектакль, не успею переписать55.

Idem1*

18*. И. К. АЛЕКСЕЕВУ56

[До 26 сентября 1919 г. Москва]

Дорогой Игорек!

Поздравляю тебя с днем рождения. Очень жаль, что мы не вместе, хотя и тогда нам не пришлось бы долго говорить друг с другом. Я теперь очень сильно занят, ибо набрал дел выше головы: а) театр — играю и режиссирую «Каина», б) 2-я студия — даю 2 раза в неделю уроки и режиссирую текущие пьесы, за что получаю жалование (7 000), в) то же с 1-й студией, с которой занятия еще не начались, г) состою консультантом по Комич. опере (то есть косвенно участвую в постановке «M-me Анго»), д) студия Оперы, е) [нрзб.] (еще не начинал).

И все-таки это лучше, чем халтурить по разным театрам.

Мы все очень увлекаемся «Каином». Театр покупает большой церковный орган за 120 000 р. Будет целая оратория с крестными ходами вниз, наверх [?].

Много думаю о тебе, о твоем будущем, как ты мне заказал. 23 Труднее всего решить, что ставить в основу — твое душевное состояние или здоровье, то есть телесное. Одно с другим так тесно связано. Надо будет раз и навсегда решить, что нужно для тебя: юг или север, — и сообразно с этим действовать и подготавливать будущее, пока идет такая разруха, при которой ничего серьезного начать нельзя.

Ну, поговорим. Обнимаю и люблю тебя, Кирюлю. Спешу на репетицию «Каина». Чесноков будет играть музыку и слаживать с текстом исполнение57.

Твой папа.

Немного волнует меня то, что я не могу послать тебе новое твое освобождение от воинской повинности58. Дело в том, что если оно потеряется, то второе получить уже невозможно и ты станешь дезертиром. Оно у меня, но пересылать его с Михаилом боюсь59. При теперешней жизни — здесь, в городе, при военном положении, бумажка эта крайне необходима, потерять ее — беда.

Не советую засиживаться в Савелове. Что же касается помещения в Кимрах, то не мешает иметь комнату у [нрзб.] для подкормки — зимой60.

Обнимаю обоих.

Папа

19. КОЛЛЕКТИВУ МХАТ61

7 [марта] 920 [Москва]

Мое нездоровье наделало много хлопот театру и усилило работу и без того измученных артистов.

Искренно сожалею о том, что я причинил столько хлопот и убытка театру и товарищам.

К. Станиславский

20. Е. К. МАЛИНОВСКОЙ62

1920. 31/III [Москва]

Глубокоуважаемая Елена Константиновна!

Завтра, в пятницу, в 12 час. и в воскресенье вечером, в 7 час, — генеральные репетиции «Каина». Завтра — получерновая, так как многое по монтировочной части не сделано и не доделано. В воскресенье, надеюсь, репетиция будет чище. Рад Вас видеть как на той, так и на другой репетициях. Не судите строго, так как работали при таких условиях, при которых никто другой работать бы не согласился.

До скорого свидания.

К. Станиславский

24 21. М. Н. ЕРМОЛОВОЙ63

2 мая 1920 г. [Москва]

Дорогая, любимая, прекрасная Мария Николаевна!

Сегодня, в день Вашего юбилея, мы можем дать простор нашему чувству национальной гордости, это большое утешение в переживаемое нами время.

Тем обиднее, что болезнь удерживает меня дома. Пусть мои товарищи по театру прочтут Вам это письмо64. В расчете на это я пишу его от нашего общего имени.

Вы — самое светлое воспоминание нашей молодости. Вы кумир подростков, первая любовь юношей. Кто не был влюблен в Марию Николаевну и в образы, ею создаваемые.

Великая благодарность за эти порывы молодого, чистого увлечения, Вами пробужденные. Неотразимо — Ваше облагораживающее влияние. Оно воспитало поколения. И если бы меня спросили, где я получил воспитание, я бы ответил: в Малом театре, у Ермоловой и ее сподвижников.

Вы познали женское сердце. Любовные порывы девушек, страсти женщин, страдания матерей передаются Вами с ермоловской глубиной. Каждая Ваша роль — открытие новых сокровищ женской души.

Ваша духовная энергия и творческая сила — беспредельны. Холодно резонировать на сцене — не то же самое, что отдавать всего себя роли, как это делает Ермолова в течение половины столетия. Бог даст, Ваших творческих сил хватит надолго, но когда настанет время для отдыха, пусть общество не забывает о том, что Вы заслужили его в чрезвычайной степени.

Вы возглавляете нашу русскую артистическую семью. В минуты сомнения в своем искусстве и его возможностях мы мысленно обращаемся к Вам и снова верим в духовную мощь артистического творчества. Великая благодарность и слава Вам за Ваш неугасающий свет чистого искусства.

Ваш искренний и неизменный почитатель К. Станиславский

22. А. М. ГОРЬКОМУ65

18/VI 920 [Москва]

Дорогой Алексей Максимович!

Мне, снова, приходится эксплуатировать Ваше доброе сердце.

Дело в том, что арестовали сестру покойного Алексея Александровича Стаховича — Софью Александровну Стахович, которую Вы, вероятно, знаете. Она сидит в Чрезвычайной комиссии; говорят — в ужасной обстановке, с ворами и спекулянтами.

25 Арестовали ее по следующему делу.

После покойного Стаховича остались ключи от сейфа, в котором хранились драгоценности, принадлежавшие детям покойного, Софьи Владимировны Паниной и пр. Софья Александровна не знала, что делать с ключами. Явились плохие советчики и уговорили ее довериться какому-то человеку. Он попался, а вслед за ним была арестована и сама Софья Александровна.

В порядочности ее сомневаться не приходится. Она жертва своей непрактичности, деловой неопытности, неумения жить. Глупее всего то, что она хлопотала для других. Наказание превышает преступление, так как при ее избалованности, привычках и пр. — тюрьма и сожительство с ворами слишком жестокое возмездие.

Моя просьба заключается в том, чтоб постараться смягчить ее участь и похлопотать о скорейшем разборе дела и о том, чтоб отпустили ее на поруки. При этом, говорят, необходимо поручительство коммунистов, но у нас их нет среди людей, знающих Софью Александровну.

Простите за беспокойство и примите уверения в моей искренней любви.

Ваш К. Станиславский

23*. В ТЕО НАРКОМПРОСА66

[Июнь 1920 г. Москва]

Я состою руководителем многих театральных коллективов: 1) Гос. академ. МХТ, 2) Первой его студии, 3) Второй его студии, 4) районной его группы, 5) Оперной студии Госуд. Большого театра, 6) кроме того я работаю в Студии Комич. оперы при МХТ, 7) принимаю участие в студии для рабочих, основанной И. В. Лазаревым, 8) в студии «Габима», 9) даю частные уроки отдельным лицам и целым коллективам.

Моя болезнь не позволяет мне много ходить и требует теплого помещения, которое можно иметь только при голландском отоплении.

Для того чтоб выполнить все мои многочисленные обязанности при полном отсутствии средств передвижения, мне необходимо иметь при моей квартире (состоящей из 4-х комнат при четырех членах семьи) — студию, в которой можно производить оперные и драматические интимные и массовые репетиции.

Помещение это должно находиться в центре всех тех учреждений, которые оно обслуживает. Этого требуют условия работы каждого из театральных коллективов. Дело в том, что репетиции приходится делать одновременно со спектаклями и 26 другими работами театра. При этом артистам приходится бегать из театра в студию и обратно — по нескольку раз в день. При дальнем расстоянии — это оказалось бы невозможным.

Занимаемое мною теперь помещение случайно отвечает всем этим требованиям, но невозможно рассчитывать найти другое такое помещение в переполненном центре нашего заселенного города.

Если состоится предполагаемое выселение из занимаемого мною помещения, то нарушится работа всех коллективов, порученных мне, и мне неизбежно придется отказаться от дальнейшего руководства ими.

Многие из коллективов студий настолько молоды, что требуют моего непосредственного руководства, в противном случае им придется закрыться.

Нельзя отнимать у художника его мастерскую, как у скрипача нельзя отнимать его скрипку, а у рабочего орудие его производства и необходимую ему мастерскую. Так точно нельзя отнимать у режиссера необходимое ему помещение для массовых репетиций.

По наведенным справкам, реквизируемое помещение предназначается для клуба или общежития. Зная хорошо занимаемое мною около двадцати лет помещение, я утверждаю, что оно слишком ветхо для указанной цели. Теперь, при моих театральных работах, мне приходится очень считаться с этим и допускать скопление народа далеко не во всех комнатах. Едва ли эти предосторожности могут быть соблюдены в клубе или общежитии.

19 июня комиссар из МЧК Яковлев и комендант автобазы и другие лица явились в квартиру и требовали моего скорейшего очищения ее, несмотря на то, что две недели назад товарищ Бонч-Бруевич лично мне объявил, что постановление о моем выселении отменено и что я могу жить спокойно в моей квартире.

Двери заднего хода мне приказали закрыть и никого не выпускать на двор.

Дрова мне приказано немедленно перенести в дом, что я сделать не мог, за отсутствием рабочих рук. Мне удалось запастись дровами на несколько ближайших дней.

Теперь я лишен дровяного сарая, погреба, столь необходимых в летнее жаркое время, и не имею возможности выносить из квартиры помои, которые испускают зловоние.

Таким образом, я, без всякой вины, — наполовину подвергнут домашнему аресту.

Прошу оградить меня от все учащающихся случаев вторгания в мою квартиру, выдав мне какой-нибудь охранный лист, гарантирующий мое спокойствие для работы.

27 24. В ПРЕЗИДИУМ ВЦИК67

Москва. 14 сентября 1920 года

Я работаю в качестве артиста, режиссера, преподавателя и администратора в следующих учреждениях: Московский Художественный театр, 1-я студия МХТ, 2-я студия МХТ, Народный театр, Оперная студия государственного Большого театра. Мне приходится давать уроки и читать лекции большею частью дома для учеников и инструкторов вышеуказанных учреждений. Ко всему этому могу прибавить, что на моей ответственности находится большой театральный музей у меня на квартире, а также громадная библиотека по вопросам актерского и режиссерского искусства — все это накоплялось в течение моей сорокалетней сценической деятельности. При моем немолодом возрасте и хронической болезни я могу выполнить все многочисленные обязанности, возложенные на меня, при том условии, что ничто не будет мешать моей работе. В настоящее время я встречаю большие затруднения. Дело в том, что в том доме, где я живу около 20-ти лет, находится автобаза Совнаркома, которая самым энергичным образом требует моего выселения. Для моего же переезда потребуется довольно продолжительный отпуск. Сложившиеся условия лишают меня возможности продолжать работу в театре в начале сезона, то есть как раз в то время, когда всем театрам я больше всего нужен. Это заставляет меня сложить с себя ответственность за последствия, которые могут произойти. Я прошу дать мне возможность не останавливать мою работу, не требовать моего немедленного выселения в такое трудное рабочее время из моей квартиры. С своей стороны я принимаю все меры к освобождению моей квартиры и подыскиваю подходящее помещение, и все же мне мешают спокойно работать всевозможными мелкими ежедневными напоминаниями и требованиями. Я прошу предоставить вопрос о времени моего переезда тем учреждениям, в которых я работаю, так как только они могут дать отпуск, необходимый для переезда, не нарушая хода работы68.

Основатель Московского Художественного театра и его студий и заведующий Оперной студией государственного Большого театра

Константин Сергеевич Станиславский,

Адрес: Каретный ряд, д. 4, кв. 3. Телефон: 94-58.

25. В. Э. МЕЙЕРХОЛЬДУ69

1920. 11/XI [Москва]

Прошу, согласно Вашему обещанию и намерению, выдать представителям Третьей студии МХТ бумагу о том, что Вы ничего 28 не имеете против того, что Третья студия находится при М. Художественном театре и тем самым в ассоциации Государственных академических театров.

К. Станиславский

26*. [В СОВНАРКОМ РСФСР]70

[14 января 1921 г. Москва]

Я живу 20 лет в том доме, куда два с половиной года тому назад въехала автобаза.

Теперь в моей квартире помещается Оперная студия государственного Большого театра. С момента въезда в дом автобазы я и моя семья живем под террором и под постоянной угрозой изгнания в трехдневный срок. Последнее время угрозы приняли такой характер, что не дают ни возможности работать, ни отдохнуть после работы, ни составлять планы на будущее, ни производить необходимые запасы топлива и пр.

Началось с того, что год назад нас уплотнили жильцом. После этого стали упорно говорить о моем выселении. В мою квартиру стали без спросу входить и разгуливать по ней незнакомцы: вторгались в репетиционный зал студии во время работы артистов Большого театра, о чем в свое время был составлен протокол, врывались и ко мне в мою комнату во время сна или одевания.

Весной этого года был получен приказ о выселении всех жильцов из дома. Были предприняты хлопоты через А. В. Луначарского, Е. К. Малиновскую и В. Р. Менжинскую, не увенчавшиеся успехом.

Неизвестное мне лицо говорило по поводу моего выселения с В. И. Лениным, который собственной властью отменил приказ.

После взрыва на Ходынке и пожара в складах автобазы опять заговорили о выселении. Я поехал к В. Д. Бонч-Бруевичу. Он сказал мне, что все жильцы дома должны быть выселены, тогда как я с моей семьей, по его собственному выражению, «могу спать спокойно».

Через неделю снова заговорили о моем выселении на основании какого-то постановления Высшего Органа Управления. Снова в мою квартиру стали вторгаться незнакомые люди и вести себя вызывающе. Особенно усердствовал в этом направлении бывш. комендант автобазы. Дважды являлись из МЧК, якобы для моего немедленного выселения.

После одного из таких посещений дверь черного хода была заперта и запрещен вход на двор кому бы то ни было из живущих в моей квартире. Благодаря июньской жаре провизия и 29 помои гнили в течение восьми дней и распространяли по всей квартире зловоние.

Несмотря на болезнь, мне приказано было оставаться в Москве, для того чтобы осматривать все те квартиры, которые будут указаны мне автобазой. Ни одна из них не отвечала минимальным требованиям Оперной студии Большого театра.

Благодаря обязательному осмотру квартир я был задержан в Москве отпуском до 15 июля. После этого времени благодаря хлопотам конторы государственного Большого театра — меня отпустили до конца августа. Таким образом, полагающийся для всех артистов отпуск в два с половиной месяца мой отпуск был сокращен до одного месяца. Я был лишен возможности лечиться от моей хронической болезни.

С августа возобновились угрозы, террор и требование об осмотре квартир, так как все предлагаемые помещения оказались негодными. Студия Большого театра сама принялась за поиски квартиры и через несколько дней нашла ту новую, отвечающую лишь самым минимальным требованиям.

Комендант автобазы предлагал перевезти меня в три дня. Мне не удалось объяснить ему, что я никому не могу поручить театрального музея, который отдан под мою охрану, ни моих личных записок и литературы по вопросам искусства, скопленные в течение моей сорокалетней деятельности и имеющие цену только тогда, когда они разложены в систематическом порядке, ни, наконец, режиссерской библиотеки, которой приходится пользоваться ежечасно, особенно в начале сезона, когда составляются монтировки новых пьес сезона. Все эти ценности требуют непременно моего личного участия в упаковке и переезде, для чего я должен иметь время и соответствующий отпуск от тех пяти учреждений, в которых я работаю и которые отданы моему ведению (МХТ, 1 и 2 студии, Дмитровский театр и Оперная студия Большого театра).

Ради моего скорейшего выселения комендант автобазы взял на себя приготовления для меня моей будущей квартиры. Он приказал вымыть паркетный пол двух больших комнат; к сожалению, мне не удалось убедить его, что этого недостаточно для переезда, так как квартира в сильной степени загрязнена и требует не только полного ремонта, но и дезинфекции, так как среди жильцов были болезни, а в квартире клопы и паразиты. Мне не удалось объяснить, что я могу жить в бедной обстановке, но те минимальные требования чистоты для культурного человека являются моим правом. Кроме того, новая квартира требует многих переделок, которые еще не выполнены.

До последнего времени некоторые комнаты новой квартиры были заселены телеграфистами полевого штаба. Мало того, на эту квартиру заявляют претензию другие учреждения, в числе коих называют Кустарный музей.

30 Ордера о моем выселении мне не предъявляли.

В последние дни с наступлением холодов в Оперную студию государственного Большого театра доставлено было 15 сажен дров из ТЕО. Дрова были ввезены во двор, но начальник автобазы т. Медведев через коменданта т. Абрамова приказал вывезти дрова на улицу, несмотря на то, что до привоза дров нами было заявлено, что будут привезены дрова, и никто своевременно не опротестовал этого заявления, пока дрова не были еще погружены и привезены. Возчики, привезшие дрова, требовали немедленной разгрузки, грозя выкинуть дрова на улицу. Мое положение ответственного лица за государственное имущество было безвыходно. Положение осложнялось тем, что я, как артист, должен в момент привоза дров спешить в театр на спектакль. Случай помог мне выйти из затруднения. Дрова сложили в квартире знакомого.

Несмотря на то, что жильцы, служащие в автобазе, имеют необходимый запас дров во дворе автобазы, и несмотря на то, что мои сараи находятся на большом расстоянии от склада бензина и других горючих веществ, мне воспрещено ввозить дрова во двор даже в минимальном количестве. Я и Студия Большого государственного театра принуждены жить в нетопленой квартире. Создается безвыходное положение: я не могу оставаться в нетопленой квартире, так как при нефрите и малярии, которыми я страдаю, я рискую жизнью. С другой же стороны, я не могу переехать в другую квартиру, так как там еще живут и квартира не приготовлена для въезда и не отоплена, а после двухлетнего отсутствия топлива — квартира и стены ее, естественно, отсырели, а печи пришли в негодность и требуют ремонта.

Ввиду того, что мое насильственное выселение из квартиры может не только задержать, но и совершенно остановить работу пяти учреждений, я ходатайствую о нижеследующем:

1) оградить меня от насилия и дать мне возможность наравне с другими гражданами воспользоваться декретом, запрещающим выселение после 1 ноября, во время холода и мороза,

2) отложить мое выселение до начала весны, к каковому времени будет вполне приготовлено новое помещение,

3) разрешить держать в сарае моей квартиры и студии запасы дров на холодное время в количестве 10 – 15 сажен,

4) оградить меня от постоянного террора и угроз выселения, мешающих спокойной работе и составлению планов на ближайшие месяцы.

К. Станиславский.

Луначарский и Малиновская подавали ходатайство в Совнарком — Луначарский сам защищал его, но безуспешно. После этого неоднократно приносили всевозможные ордера о моем 31 выселении. Террор возобновлялся с удвоенной силой. Окончательно воспрещено ввозить дрова, даже с улицы — в квартиру (не только что на двор). Дрова таскали потихоньку — на руках. Дверь задняя окончательно заколочена. Прислуга должна была получать ордер для прохода в погреб.

Ежедневно, систематически отравляли жизнь приходами, угрозами, требованиями из автобазы и МЧК. Меня гнали с квартиры, а в Леонтьевском жильцы продолжали жить. Наконец между Новым годом и Рождеством, когда было 18 град. мороза, по возвращении домой поздно после спектакля меня ждал один из автобазы, для того чтоб вручить повестку о выселении в 5-дневный срок. Я повестку не принял, так как получил приказ из Госуд. театр, не принимать никакие требования, а посылать всех к Малиновской.

На следующий день приходили из МЧК с требованием о выселении — я принял их при свидетелях в кровати, и на отказ мой о принятии мандата — член автобазы провокаторски заявил: значит, вы не признаете Советскую власть. К счастью, были с моей стороны свидетели разговора. Несмотря на то, что бланк официальный, заявил МЧК, чтоб меня не тревожили. Несмотря на заявление конторы Гос. театров о том, что в новой квартире жить нельзя, несмотря на официальный акт санитарной комиссии о том, что квартира находится в антисанитарных условиях, — сего 14/I 921 потребовали из МЧК моего выселения в однодневный срок71.

27*. ВО ВСЕРОССИЙСКИЙ ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ КОМИТЕТ72

Москва. 22 февраля 1921 г.

От артиста Московского Государственного
Художественного Академического театра
Константина Сергеевича Станиславского (Алексеева)

 

Заявление

Мой брат, Георгий Сергеевич Алексеев, — арестован в Крыму, жена его, Александра Густавовна Алексеева, — серьезно больна, а дочь их, Валентина Георгиевна Конюхова, — находится в тяжелых материальных условиях.

Чтобы спасти брата и его семью, я обращаюсь во Всероссийский Центральный исполнительный комитет с нижеследующей просьбой:

1) Приказать сделать справку о причине ареста Алексеева.

2) Если это окажется возможным, — освободить его из-под ареста или облегчить его тяжелую участь. Желательно это сделать как можно скорее, так как Алексеев — человек больной.

32 3) В случае освобождения заключенного, разрешить ему и его семье переехать в Москву и дать для этого соответствующее разрешение.

Адрес брата, по последним сведениям, — Крым, Ялта, Новый Мисхор, бывшее имение бывш. князей Долгоруковых73.

Артист Московского Художественного театра
Константин Сергеевич Станиславский (Алексеев).

Мой адрес: Москва, Художественный театр.

28*. Ф. Н. МИХАЛЬСКОМУ74

[Конец февраля 1921 г. Москва]

Дорогой Федор Николаевич!

Опять положение становится безвыходным. Дело не движется. Все остановилось. Техники из театра забрали провода и штепселя и не идут. Мухин должен пробивать дверь и не идет. В моей квартире в Каретном в комнатах мороз, а в Леонтьевском не могут натопить, так как не хватает дров. Если дело пойдет дальше так — мы перепростудимся, и «Ревизор», Сервантес и пр. не пойдут в этом году.

К. Станиславский

29*. В КОНТОРУ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТЕАТРА75

2 марта 921 г. [Москва]

Очень нужное.

Я, Мария Петровна, Кира и Игорь — заболели и лежим по кроватям и диванам. Не может ли Федор Николаевич заглянуть к нам. Игорь играть сегодня не может76.

К. Станиславский.

Чтоб быть уверенным в получении записки, — пришлите несколько слов в ответ.

Очень, очень нужно.

Вызвать — Подгорного, Михальского или Рипсимэ Карповну или кого-нибудь из актеров и передать в собственные руки — мою записку.

К. Станиславский

Нет ли в театре хины? Очень нужно.

К. Станиславский

33 30*. Ф. Н. МИХАЛЬСКОМУ77

3/III 921 [Москва]

Дорогой Федор Николаевич!

На завтра, пятницу, автомобиля не будет. Автомобиль дается на субботу 11 час. Поэтому перевозка вещей назначается на субботу. Больше 8 человек — не надо. Хорошо бы, если б пришли 2 студийца из 2-й студии для того, чтоб ездить с автомобилем.

Жму Вашу руку.

Ваш К. Станиславский

31*. Ф. Н. МИХАЛЬСКОМУ78

[4 марта 1921 г. Москва]

Дорогой Федор Николаевич!

Обстоятельства складываются так, что необходимо перевозить всех больных — завтра, несмотря на то, что Игорь серьезно заболел — воспалением легкого.

Положение беспомощное. Если не отзовутся со стороны, мы не выйдем из него.

Что же надо? Прежде всего надо, чтоб кто-нибудь перевез больного. Хорошо бы, если б это были Вы. Во-вторых, тем же временем будут перевозить вещи, так как на завтра назначен грузовик — мы ждем людей. Надо бы другого человека, хорошо бы Матв. Егоров.

Это было бы последним испытанием. Можем ли мы рассчитывать на Вас.

Сердечно преданный К. Станиславский.

Если кто-нибудь из студи[йцев] и актеров отзовутся — буду бесконечно благодарен.

К. Станиславский

32*. Р. К. ТАМАНЦОВОЙ79

[4 марта 1921 г. Москва]

У меня сегодня единственный день, чтоб устроить свои дела по переезду. В связи с этим сегодня назначено в 7 часов очень важное организационное заседание по топливу и другим вопросам хозяйства нового помещения и его студии. Отменить его я не могу, так как у меня, в моей квартире — мороз, а в новой квартире 3° тепла.

Прошу на будущее время предупреждать меня очень заблаговременно, так как вся неделя у меня расписана заранее.

К. Станиславский

34 33*. Ф. Н. МИХАЛЬСКОМУ80

[После 5 марта 1921 г. Москва]

Дорогой Федор Николаевич!

У меня здоровье начинает налаживаться. Завтра, часа в 2, я могу порепетировать с кем-нибудь. Попросите прийти — Знаменского.

Нужно бы поскорее электротехника — кончить с звонками и кое-какими проводами (пока я дома).

Напоминаю Вам о 2 просьбах:

1) Ордер на квартиру в жилищном отделе.

2) Телефон. Вчера приходили мастера, чтоб перенести телефон, но я им сказал, что телефон надо исправить, и они ушли.

Еще вопрос.

При переезде — в театр привезли портреты и фотографии в рамках, адреса, папки. Все это должен был забрать А. М. Эфрос в музей. Получили ли Вы эти вещи и взял ли их Эфрос.

Жму Вашу руку.

К. Станиславский

34*. Ф. Н. МИХАЛЬСКОМУ81

11/III 921 [Москва]

Дорогой Федор Николаевич!

Научите, как быть. Лежу в постели, Игорь — тоже. Пристают с пропиской всех. Председатель домового комитета просит достать ордер на квартиру из жилищного отдела для того, чтоб прописать всех — сразу. Достать его можно только с помощью театральных билетов. Нет ли у Вас знакомств и протекции в жилищном отделе? Очень обяжете.

Сердечно преданный К. Станиславский

35*. Ф. Н. МИХАЛЬСКОМУ82

[До 18 марта 1921 г. Москва]

Дорогой Федор Николаевич!

Я опять свалился и лежу. Быть может, усталость — и надо только отлежаться. Завтра будет доктор и тогда выяснится, могу ли я играть в пятницу или нет. Скажите об этом Ник. Афанас., чтоб он был готов к перемене спектакля на случай моей болезни83.

Пришлите техника, но только — толкового. Перепутались провода — я сижу в темноте. В одной из комнат нет проводов — и она осталась темная.

35 Пришлите, пожалуйста, — столяра. Есть много поделок: вставить замки, исправить шкаф, дверь и пр. Сердечно Вас любящий и благодарный

К. Станиславский

36. В УПРАВЛЕНИЕ ДЕЛАМИ СОВНАРКОМА84

Москва. 1 апреля 1921 года

От артиста Московского Художественного академического театра Константина Сергеевича Станиславского (Алексеева)

Мой брат Георгий Сергеевич Алексеев проживал в Крыму, в Новом Мисхоре, в имении кн. Долгоруковых, ради своей больной жены. В конце 1920 года, перед Рождеством, он был арестован в Новом Мисхоре или Кореизе и с тех пор пропал без вести.

Его семья, состоящая из больной жены Александры Густавовны Алексеевой и дочери, артистки 1-й студии Московского Художественного академического театра Валентины Георгиевны Алексеевой (по мужу Конюховой), находится в тяжелом и безвыходном положении.

Моя просьба заключается в том, чтобы

1) узнать через правительственные учреждения, жив ли мой брат и где он находится,

2) разрешить его жене Александре Густавовне Алексеевой и его дочери Валентине Георгиевне Алексеевой (по мужу Конюховой) вернуться в самом скором времени в Москву, дав им соответствующие бумаги и разрешения.

Адрес Александры Георгиевны Алексеевой и Валентины Георгиевны Алексеевой (по мужу Конюховой): Алупка, дача Олесницкого, или Кореиз — Токмакову для Алексеевой85.

Артист М. Художественного театра
Константин Сергеевич Станиславский (Алексеев).

Адрес: Леонтьевский, 6, телефон 94-58.

37*. В ИЗБИРАТЕЛЬНУЮ КОМИССИЮ МОССОВЕТА86

Москва [После 25 апреля 1921 г.]

На предвыборном собрании артистов, созванном [25] апреля в Большом театре для выбора депутатов в М. совет, я был внесен в список кандидатов, несмотря на свой трехкратный отказ.

Настоящим письмом я хочу еще раз категорически заявить о том, что я прошу снять с баллотировки мою кандидатуру. 36 Причины, побуждающие меня к этому, — следующие.

1) Я перегружен работой в следующих учреждениях: М. Худ. театр, 1-я студия МХТ, 2-я студия МХТ, Оперная студия Большого театра, Чеховская студия, Грибоедовская студия, «Габима», Армянская, Латышская студии. Во всех этих студиях я произвожу ряд экспериментальных работ — для разработки вопроса по изучению творч. процесса артиста, который является главной целью последних лет моей жизни.

2) В связи с этим я занят приведением в порядок и разработкой огромного материала по моей специальности, собранного мною за мою почти сорокалетнюю работу в театре. Этой работе я придаю большое значение и считаю ее чрезвычайно спешной ввиду того, что мне остается уже немного времени для деятельной жизни.

3) Мои артист, задачи, мои семейные и материальные условия не дают мне возможности отказаться от всех моих задач и работы. С другой же стороны, мое здоровье и все ухудшающаяся хроническая болезнь, возраст и время лишают меня всякой возможности возлагать на себя новые обязанности.

4) Если бы я был удостоен чести избрания в число депутатов Моск. совета Нар. ком., — я бы не смог отнестись иначе к моим новым обязанностям как с полной добросовестностью. Я счел бы своей обязанностью как представитель артистической корпорации откликаться на бесчисленные обращения, которые могли бы быть направлены ко мне. Поэтому я знаю наверное, что новая обязанность отняла бы у меня все время и все силы — и лишила бы меня возможности отдаваться своей специальности и выполнить основные задачи моей жизни. Другими словами, мне пришлось бы изменить своему искусству ради общественной деятельности, к которой я никогда не чувствовал в себе призвания. Я призван служить обществу в театре и должен оставаться в области искусства.

Ввиду всего вышесказанного я принужден категорически отказаться от высокой чести, которою меня хотят почтить избранием в депутаты Моск. совета.

38. Е. Б. ВАХТАНГОВУ87

[Между 2 – 11 августа 1921 г. Покровское-Стрешнево]

Милый, дорогой, любимый Евгений Богратионович!

Перед самым отъездом из Москвы узнал о Вашей болезни.

Думал звонить ежедневно отсюда в клиники, но телефон испорчен и сообщения с Москвой нет. Поэтому живем здесь и волнуемся. Сейчас зашла сестра из Всехсвятского санатория и сказала, что Вам лучше88. Дай Бог, чтоб это было так. Пока не поправят телефона, буду искать всяких новостей о Вас.

37 Верьте, что мы Вас все очень любим, очень дорожим и ждем Вашего выздоровления.

Да хранит Вас Господь.

Сердечно любящий Вас К. Станиславский.

Я только третий день отдыхаю, так как мой сезон в этом году только что кончился, а 15 августа, говорят, начнется опять. За это время я поставил три оперных спектакля89, и если прибавить к этой работе «Ревизора» и «Сказку»90, плюс возобновление трех старых пьес91, то выйдет, что я не даром ем советский хлеб и могу отдохнуть.

Ваш К. Станиславский

39*. К. К. АЛЕКСЕЕВОЙ92

[Август 1921 г. Покровское-Стрешнево]

Дорогая моя Кирюля!

Телефон не действует, столбы повалены бурей, и потому пишу с оказией. О том неинтересном для рассказа, что происходит у нас, — ты узнаешь [от] подательницы. Я же хочу воспользоваться случаем, чтоб поговорить о том, что меня взволновало недавно в разговоре с мамой. Ей кажется, что тебе не хочется ехать в лечебницу, а я, со своей фантазией, уже представляю себе, что у тебя — тайное намерение произвести роды дома93.

Я тебя очень понимаю, я сам не люблю лечебниц, но, видит Бог, при всей моей ненависти к ним, я настаиваю, чтоб в случае болезни, требующей внимательного ухода, меня перевезли именно в лечебницу. Этого настоятельно требуют все многочисленные тяжелые условия нашей разрухи. При родах внимательный уход — все; он до последней степени — необходим. От него, в большинстве случаев, зависит и здоровье матери и судьба ребенка. Верь мне, что мне больнее всего, что я не могу окружить тебя в момент первых родов всем комфортом, которым окружали рожениц в наше время. Но это происходит не по нашей вине. Теперь — моя обязанность в том, чтоб сделать все возможное, чтоб дать тебе все удобства — в лечебнице и уговорить тебя отказаться от домашних родов. В последнее время, до разрухи, такие роды считались уже негигиеничными и редко применялись. Нужно ли теперь напоминать о том, что при современных условиях нельзя достигнуть той идеальной чистоты, которая достигалась прежде. Прежде вся комната с потолками вымывалась, завешивалась чистыми простынями. Но допустим, что и это, при старании, можно сделать. Есть другие непобедимые препятствия. Медикаменты. При всем старании, я добыл несколько флакончиков карболки, а нужны ведра. Посуды необходимой — никакой. Лечебница не отпустит на дом. 38 Белья — не хватит. В лечебнице — пусть не идеальны ни чистота, ни аптекарские запасы, но все же они там есть в должном количестве. Далее, медицинская помощь. Как важна она при родах вовремя. Сколько бед происходит от неумения и незнания дел. Простое дело — перевязать пупок, а если сделать это неумело, можно вызвать чуть не грыжу у ребенка и пр. и пр. Разве можно, при теперешних условиях, рассчитывать на то, что доктор придет вовремя и будет, в случае надобности, ночевать и даже жить в доме. Разве можно добиться того же и с акушеркой. А ночью, разве они пойдут? Извозчиков нет, а на Антона не рассчитывай — он подведет. А главное, и доктор-то не поедет. Прежде они были голодные и бежали на первый зов, а теперь они тонут в кредитках и не нуждаются в пациенте. В лечебнице же он отвечает гораздо больше, чем прежде, за каждую оплошность, и потому там они внимательны. Но главное, что меня пугает, это неорганизованность дома и наша старость. Ведь некого послать. Михаил?! Дуняши — нет. Иван?! Да он и не пойдет, а сделает только вид! Наталия Гавриловна — нужна дома. Остаются мама (нужна дома) да я. Хорошо, если надо будет бежать днем: я найму извозчика, но что могу я сделать ночью; сколько времени я прохожу к доктору; хватит ли у меня наглости и находчивости, чтоб разбудить весь дом; иначе ведь не достучишься ночью. Вот когда я думаю об этой своей ответственности и примеряю ее к своим силам, то начинаю не на шутку пугаться, и мне хочется, чтоб и ты знала мои опасения и отнеслась к ним сознательно. Понимая твое чувство — уезжать из дома, в такую минуту! — я самым душевным образом сочувствую тебе и сделаю все, чтоб тебе не было одиноко вдали от дома. Только, ради Бога, — не рискуй. Письмо не требует никакого ответа. Тебе не надо сидеть, согнувшись над бумагой; расскажи все и заставь записать важное, на память — ту или того, кто передаст письмо. Если Зина дома, пусть она расскажет и об своих делах, а также и о том, как здоровье Вахтангова, если она знает.

Погода у нас — адская. Сидим в комнатах. К счастью, у меня на даче [нрзб.] — отличная комната, во 2 этаже с балконом, на который, правда, выходить нельзя без риска провалиться вниз.

Обнимаю, люблю, думаю.

Твой папа

40*. В. И. САДОВНИКОВУ94

[После 19 августа 1921 г.]

Дорогой Виктор Иванович!

Простите, что пишу карандашом. Нет ни бумаги, ни чернил.

Я уже Вам говорил при свидании, что я не буду принимать никакого участия во всех дрязгах студии. Мое правило: обходить 39 трясины, а не вязнуть в них. Если студия нужна и жизнеспособна, — Вы сумеете примириться с недостатками других и исправить свои, если они Вам дороже, чем студия, — последняя закроется и — туда ей и дорога! Значит, это был — выкидыш, мертворожденное детище95.

Если б Вы захотели руководствоваться моим мнением, вот оно. Моя мудрость не сложна. Она заключается в том, что я стою в плоскости не личных интересов, а дела, и рассуждаю практически.

Студия не может существовать (при сложившихся условиях, когда я сам разорван на части) — без такого человека, который отдался бы делу целиком, то есть работал по 36 часов, чуть не задаром, бегал к телефону, отворял парадную, стирал пыль, укладывал костюмы, ставил декорации… и пр. и пр., не получая за это даже просто благодарности из вежливости. Это надо ценить больше всего. Недостатки такого человека — на втором плане. Таких людей в моей жизни я видел трех: Сулержицкого, меня и Соколову. Вы — барин! Вам нужно готовое, и потому Вы и не понимаете, как я, чернорабочий, ценю таких людей. Жаль, в данном случае, что Соколова моя сестра (к своим я особенно строг), так как мне труднее сказать, что она именно — такой человек. Раз что за всю жизнь я нашел их только — троих, то глупо надеяться, что новый явится через неделю. Их нет. Есть одна Соколова. Если она уходится, ее дела придется делать — мне. Не могу и заранее отказываюсь.

Ergo: Соколова является мне необходимой не потому, что она мне сестра, а потому, что без нее мне не на кого опереться.

Садовников — выученик студии, готовый артист-студиец. Тенор. Теноров у нас — один Вербицкий. На нем строить репертуар нельзя. Если Садовников уйдет, придется прекратить на год спектакли, пока не найдется и не подрастет — новый тенор. Студийцы без заработка больше работать не могут. Студия разбежится и закроется временно или навсегда.

Ergo: чтоб существовала студия — надо Садовникову примириться с недостатками Соколовой и самому проверить себя, а Соколовой — надо примириться с недостатками Садовникова и просмотреть свои собственные.

Эту работу могут сделать они сами. Я тут ничем помочь не могу.

Если Садовников и Соколова любят студию — они это сделают очень скоро. И найдут «modus vivendi»2*, так как они не дикари, а люди культуры; если они любят себя в студии, тогда им обоим придется остаться — одним, без студии, а я, пожалев о прошлом, буду умнее в будущем и поищу лучшего применения своих сил. Вот что говорит самая примитивная, реальная практическая жизнь и ее требования.

40 Я не хочу запутывать вопроса и разбирать Вас как музыкальную и вокально-преподавательскую силу. Вы не маленький и знаете, что авторитет не дается, а завоевывается.

И здесь становлюсь на реальную почву и говорю: кроме Садовникова, пока, не вижу музыкального руководителя, и это совсем не потому, что у меня пристрастие к Садовникову, а потому, что нет другого. Если будет лучше его, то я так и скажу: пусть будет их два. На первом месте — лучший, на втором — Садовников. Если он обидится, значит, он любит себя в студии, пусть уходит. Если сумеет побороть мелкую обиду — он студиец и будет толк.

Советую Вам прекратить всякие разговоры об этом деле до октября. Через месяц сойдитесь и решите: можете Вы жить вместе — ладно; нет — закроем студию совсем или временно. Я же не войду в студию, пока не состоится общего примирения или такой чистки, которая не потрясает самых основ, которые рушат дело.

Ваш К. Станиславский

41. А. А. КУБЛИЦКОЙ-ПИОТТУХ96

1921 26/IX [Москва]

Глубокоуважаемая Александра Андреевна!

Недавно, возвратясь в Москву, я прочел Ваше письмо на имя жены, которое пришло с очень большим опозданием97. Спешу ответить на те вопросы, которые касаются меня.

Но прежде мне хочется покаяться Вам в том, что я усиленно пытался написать Вам письмо после рокового известия о смерти дорогого Александра Александровича. Благодаря своей бездарности я не нашел слов, достойных великого горя, которое нас всех постигло. Я не посмел говорить о нем обычными избитыми словами соболезнования и потому — молчал.

И теперь я пытаюсь записать в свой дневник красивые, поэтические, неуловимо тонкие, ароматные воспоминания о любимом человеке и великом поэте. Как бы мне хотелось, чтоб эта трудная и непосильная мне задача удалась мне и получила достойную художественную форму!!

Но… о Блоке надо говорить стихами, а я не поэт. Мне так же трудно и непривычно писать, как поэту — играть на сцене.

Если моя задача мне удастся, пришлю и буду счастлив; нет, — опять принужден буду молчать98.

Да хранит Вас Бог, и да поможет Он Вам перенести тяжелое испытание.

Душевно преданный К. Станиславский

41 42. В. Ф. ГРИБУНИНУ99

1921. 15 [октября. Москва]

Дорогой Владимир Федорович!

Я получил Ваше письмо, с сердечной болью прочел его, заметил его тон, почувствовал Ваше отношение к театру, к товарищам, ко мне100. Что ж делать! Да простит Вам Бог этот тяжелый удар, который Вы наносите нам всем — в одну из самых трудных минут жизни нашего театра.

Я передам Ваш ультиматум — дирекции, как только выздоровлю. Думаю, что все Ваши требования, как правильные, так и неправильные, будут немедленно исполнены, так как театру нет другого выхода101.

С почтением К. Станиславский

43. В. Ф. ГРИБУНИНУ102

1921. 16 окт. [Москва]

Дорогой Владимир Федорович!

Правильным требованием я считаю — Ваше требование пайка. Его лишили Вас не я и не Немирович-Данченко. Я не имел решительно никакого отношения к распределению пайков. Ими распоряжалась избранная Вами же и Вашими товарищами — артистами и рабочими — комиссия. Это она встала на благотворительную почву и решила, что Бутова одинока и больна и потому должна получать паек, а Вы, имея в доме паек Веры Николаевны103, — можете обойтись без своего пайка. Я протестовал и теперь протестую против такого взгляда. Поэтому Ваше предположение о том, что я имел какое-либо отношение к этому делу, — заблуждение.

Неправильным я считаю Ваше требование заменить Вас сразу в спешном порядке в обеих пьесах («Дно» и «Ревизор»), которыми ограничивается репертуар первой группы104. Вы не можете не понимать, что, оставаясь с этими двумя пьесами, мы скоро лишимся сборов. Нужна энергичная, быстрая работа по введению Тургенева, «Трактирщицы» и пр., по подготовке «Плодов» и «Тарелкина»105. Вы знаете также, что замена Земляники потребует для пантеонной пьесы106 — двух недель ежедневной работы, с моим личным участием, так как Вашей режиссерской работы я еще не знаю107. Земляника участвует во всех общих сценах, поэтому придется делать общие репетиции и даже 1 или 2 – народных. Такое Ваше требование к измотанным режиссерам и артистам-товарищам мне представляется — несправедливым108.

Несправедливо и то, что Вы считаете себя одного вправе отказываться 42 от набивших оскомину ролей. Поверьте, дорогой Вл. Федор., что и мне — Сатин, Крутицкий, кавалер ди Риппафрата, Гаев и пр. осатанели. Мало того, я состарился для них, и тем не менее я не считаю себя вправе отказываться. И. Москвину — до ужаса надоел Лука… И этот Ваш взгляд мне представляется — неправильным.

Правильным — мне представляется Ваше право на новую роль и работу. В этом вопросе я стараюсь сделать что могу. Захотели вы играть профессора, я старался доставить Вам эту роль; разонравилась она Вам, я просил передать ее Лужскому109. Вам не понравилась роль мужика, я просил передать ее Баталову. Вам захотелось играть Федора Ивановича, — я уговорил Лужского уступить ее Вам110. Не моя вина в том, что в «Плодах» нет любимой Вами роли. Не по моей вине разговор о репертуаре и вопрос слияния с Первой студией — решался в сентябре, а не в январе прошлого сезона. Вы знаете, кто вызвал эту задержку.

Поверьте, что я с гораздо большей охотой работал бы над другой пьесой, хотя бы над «Женитьбой» с Вами и Москвиным. Верьте, что к Вашему стремлению к работе я отношусь с искренним участием и готов всегда прийти Вам на помощь в чем только могу111.

Ваш К. Станиславский

44. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО112

[23 декабря] 1921 [Москва]

Дорогой Владимир Иванович!

Пишу, чтоб поздравить Вас с днем Вашего рождения и лишний раз придраться к случаю, чтоб напомнить Вам, что кто бы ни становился между нами, как бы ни старались ссорить нас, — мое отношение к Вам и благодарность за прошлое остались прежними.

Что пожелать Вам, а кстати и себе?

Мудро понять нашу новую роль, хорошо провести ее и достойно, вместе закончить нашу интересную и важную работу в русском театре.

Прошу Вас поцеловать ручку Екатерине Николаевне, Мишу поздравлю лично при передаче письма.

Любящий Вас К. Станиславский (Алексеев)

43 45. П. Н. САКУЛИНУ113

1922 10/II [Москва]

Глубокоуважаемый Павел Никитич!

Я в полном отчаянии. Нездоров, велят лежать, обязан беречь себя, чтоб не остановить спектаклей Художественного театра, нет голоса и сил, чтоб проговорить огромный монолог в большом зале! Понимаю ломку и беспорядок, которые я вношу сегодня в Вашу программу…114

Если Ваше положение совершенно безвыходно, я попробую — рискнуть… Но я имею право это сделать только в самом последнем, крайнем случае.

Пока посылаю Вам своих перепростуженных студийцев. У них нет другого платья, как те, в которых они придут. Если будет очень холодно, ввиду их бронхитов разрешите им накинуть на открытые руки или плечи какое-нибудь тепло. Простуда для молодых голосов грозит потерей голоса115.

Сердцем и мыслью — с Вами.

Душевно сочувствующий, безвинно виноватый и искренно уважающий Вас

К. Станиславский

46*. В АМЕРИКАНСКУЮ АДМИНИСТРАЦИЮ ПОМОЩИ ГОЛОДАЮЩИМ116

9 марта 1922 года [Москва]

Нам передавали известия о том, что Америка во имя культуры готова всеми средствами прийти на помощь русскому театру.

Искренно тронутые таким отношением, мы с глубокой признательностью готовы были бы принять от американского народа поддержку в том, в чем наше искусство испытывает в настоящее время осязательную нужду.

Речь идет о техническом снабжении сцены холстом, красками, электрическими лампочками, приборами и принадлежностями, тканями для костюмов и т. п.

Удовлетворение этой нужды нашего театра явилось бы незабываемой услугой для русского искусства.

Остаемся в надежде, что и русским артистам в свое время удастся оказать товарищескую услугу своим американским коллегам по искусству, во имя общей человеческой культуры.

Представители Московского Художественного театра:

Вл. И. Немирович-Данченко
К. Станиславский

44 47. Е. В. КАЛУЖСКОМУ, И. Я. СУДАКОВУ117

[22 марта 1922 г. Москва]

Милые друзья!

Телефон не звонит. Волнуюсь. Как спектакль?

Как играют?

Как принимают?

Что говорят: начальство, ординарная публика?

Какое настроение у студийцев?

Поздравляю с открытием и новосельем.

К. Станиславский

48. Ф. И. ШАЛЯПИНУ118

[19 апреля 1922 г. Москва]

Милый и дорогой Федор Иванович!

Через любезное посредство Иолы Игнатьевны119, которой низко кланяюсь, целую ручку и благодарю, — я получил от тебя пакет с 25 ф. стерлингов. Позволь мне быть его временным хранителем, до наступления лучших времен.

Мне дорого твое внимание, ласка и доброе чувство ко мне. Теперь, в наше жестокое время одичания, мы ценим во сто раз дороже порывы сердца. Спасибо тебе за них.

В свою очередь не откажи и ты мне в радости. Прими на память о твоем первом посещении моей студии посылаемую безделушку. Это ручная фисгармония, сделанная с музейного оригинала XVIII века. Единственный экземпляр в Москве.

Во время одного из моих скитаний по Европе я встретился с каким-то иностранным певцом, который ежедневно два раза в день снимал с полки вагона такой же ящик, вынимал из него фисгармонию и пел вокализы и романсы, сам себе аккомпанируя120.

Кто знает, быть может, эта игрушка пригодится тебе в дороге, во время предстоящих тебе путешествий или дома, для того чтобы, лежа в кровати, разучивать партии или петь вокализы.

Сознание того, что эта безделушка будет напоминать тебе о твоем неизменном пылком и восхищенном поклоннике, доставляет мне истинную радость. Не отказывай же мне в ней.

Душевно преданный и благодарный

К. Станиславский

45 49. С. В. РАХМАНИНОВУ121

1922 – 26/V. Москва

Дорогой Сергей Васильевич!

Мне, снова, приходится благодарить Вас, но на этот раз — не от себя лично, а от имени Художественного театра за присланные ему пять пайков. Вы не знаете, как Вы трогаете и умиляете наши сердца — Вашим вниманием и памятью о нас. Своевременно театр даст Вам отчет в том, как он распределил пайки. Вы делаете очень доброе дело, так как артисты — действительно, голодают, но тем не менее не перестают работать и поддерживать театр.

Спасибо Вам еще раз как за себя, жену, детей, так на этот раз за тех артистов, которые полакомятся Вашими пайками. Считаем себя Вашими неоплатными должниками и ждем случая, чтобы быть Вам хоть чем-нибудь полезными.

Быть может, Вас заинтересует результат показного спектакля и концерта, о приготовлении к которому я писал раньше. Настоящего театра нам получить не удалось. Большой театр — предложил нам Бетховенский зал (бывшее фойе при царской ложе). Я отказался от него, так как он находится в самой гуще оперной атмосферы Большого театра. Я боюсь впускать туда мою зеленую молодежь; ее там, сразу, отравят оперным каботинством. Пришлось ставить всю оперу («Онегин») без сокращений, с хорами и двумя балами — у себя в студии, которая находится, почти, в моей квартире. Тяжело впускать к себе в дом чужих людей, с улицы, но пришлось это сделать, так как без спектаклей невозможно содержать квартиры. Таким образом, моя квартира — превратилась в оперный театр, куда два или три раза в неделю приходят пятьдесят, шестьдесят человек публики (по 3 000 000 р. за билет). Зал, где происходят спектакли, разделен небольшой аркой с четырьмя колоннами. Дом старинный, начала прошлого столетия. Все особенности эпохи пришлось использовать для «Онегина». То из колонн мы делаем — балкон 1-й картины, то между колоннами ставим кровать Татьяны (2 картина), то на колонны одеваются чехлы из древесной коры с нарисованным снегом (дуэль, лес). То из колонн устраиваем ложу губернатора на греминском балу и т. д. Спектакли идут, конечно, под фортепиано, так как нашего оркестра вместить в зал невозможно.

«Онегин» имеет огромный успех. Публика плачет, а наша молодая Татьяна (Горшунова) — стала уже маленькой знаменитостью, так что приходится охранять ее от поклонников и баловства преждевременного успеха. Должен отдать справедливость молодежи — она сделала успехи и иногда даже на меня производит большое впечатление. Вампука изгнана совсем, и я убедил даже заскорузлых артистов Большого театра, что и 46 в опере можно жить подлинным творческим чувством артиста. Пока удалось достигнуть того, что каждое слово текста понятно, и даже в массовых сценах (хорах), в квартетах и ансамблях — и там наиболее важные слова для мысли или действия сцены доходят до публики. Для этого одни из поющих умышленно произносят текст менее внятно, а выделяемые слова произносят чеканнее; при этом, конечно, музыкальная сторона (руководимая Головановым) — не дается в обиду. Другое небольшое достижение в том, что удалось ритмически сочетать с музыкой все движения и действия артистов, хора, световых эффектов (эта часть устроена в зале очень хорошо). При этом я не допускаю военного ритма, то есть отколачивания в такт, а добиваюсь, чтоб ритм был ощутим, но не заметен. Это дает четкость, законченность спектаклю. Публика чувствует его необычность — в этом смысле, но не отдает себе отчета в том, как это достигается.

Удалось, кроме того, добиться, чтобы все артисты-солисты, не занятые в главных партиях, участвовали в хоре и сами исполняли все функции бутафоров, декораторов, гримеров и пр. Последнего требуют наши материальные условия. Постоянное участие артистов в маленьких ролях и в хоре заставляет их скоро привыкать к сцене и развертываться. Кроме того, все вместе создает хорошую художественную атмосферу — за кулисами. Чтоб дать Вам понятие о миниатюрности нашего театрального помещения, я опишу, что делается в соседней (и единственной) со сценой комнате, в которой живет моя сестра122, помогающая мне вести Оперную студию Большого театра. В этой комнате, являющейся ее спальней, столовой, кабинетом и гостиной, гримируются все артисты, переодеваются женщины и мужчины (для чего ставятся ширмы), заготовляется мебель и бутафория для спектакля. Там же поет хор крестьян (1 акт), хор девушек (свидание). В этой же комнате складывают декорации, проносят подмостки. Словом, в ней происходит столпотворение. По окончании спектакля все студийцы общими усилиями убирают и выметают комнату, освежают ее, для того чтобы измученная сестра могла ложиться спать, пить чай и пр. Этот пример показывает, что многие из студийцев работают с самопожертвованием, ничего не получая за свой труд. Это поистине трогательно при тех тяжелых условиях, в которых они живут. Еще больше жертв приносит наш оркестр. Недавно был показной концерт. Голованов, Сибор, Малько, которые присутствовали, говорили нам такие лестные слова, которые неудобно повторять. Всех поразила дисциплина нашей молодежи, их пылкость и любовь к делу. Они удивляли результатом, достигнутым в несколько месяцев. Оркестр наш, за неимением помещения (опять-таки — мы боимся идти в Большой театр, чтоб не заразиться каботинством) — приютился в 47 гимназии Хвостова. Начальница гимназии считается «мамашей» оркестра, взрослые ее дети, как мужчины, так и барышни, участвуют в оркестре, а малолетние состоят в должностях — пультщиков, подметал. Есть и еще меньшие — в звании помощниц подметал (по ужасному языку теперешней России — «помподы»). Я расписался потому, что письмо должно было ехать с нарочным, то есть с нашим администратором — Румянцевым. Пользуясь верной оказией, я был уверен, что письмо дойдет, и потому не скупился на писание. Но Румянцев уехал раньше времени, и теперь письмо пойдет почтой и, вероятно, не дойдет до Вас. Утешаю себя тем, что в октябре, Бог даст, лично пожму Вашу руку — в Нью-Йорке, куда едем со всей труппой.

Обнимаю Вас и еще раз благодарю. Поцелуйте ручку Вашей супруги и передайте поклон детям. Примите все наш сердечный привет.

К. Алексеев (Станиславский)

50*. М. П. ЛИЛИНОЙ123

[25 июля 1922 г. Узкое]

Дорогие Маруся или Кирюля!

Звонил к вам ежедневно, но ничего не выходит. Должно быть, телефон ваш неисправен. Звонил и в театр — тоже никто не подошел. Днем подойти к телефону невозможно — такая очередь. Беспокоюсь насчет Кирилки и Игоря. Извести двумя строчками, а если телефон работает — позвони, так как у вас на подъезде, очевидно, никого нет. Сообщаться со мной можно следующим путем. Посылать письма или небольшие посылки (отнюдь не злоупотребляя любезностью) — через Александра Александровича Шугальтера, который почти каждый день бывает здесь. Его адрес: Брюсовский пер., 2, кв. 7 (близко от нас).

Здесь очень хорошо. Не дом, а дворец. Чудный парк с прудами (сырости и лихорадки не замечаю). Дорожки расчищены, в доме порядок, чистота. Кормят хорошо (даже слишком, что плохо для меня, так как много мяса). Но самое лучшее — это компания милых, умных, деликатных, остроумных, веселых людей. Все время острят и смеются, издают шутовскую газету, друг друга продергивают. Газета называется «Недремлющее око». Издатель профессор Сыромятников. Избран глава республики — Сакулин. С ним постоянные инциденты и шутовские придирки «Недремлющего ока». Часто остроумно. По вечерам ежедневно интересные доклады. Вчера был доклад проф. Котляревского об С. Н. Трубецком — брате бывшего владельца124. 48 Доклад приноровлен ко дню именин сестры покойного Трубецкого Ольги Николаевны Трубецкой, которую мы фетировали3* вчера цветами, подношением, украшением кресла. Старушка растрогана до слез. Она бывшая любовь Феди Соллогуба125, и мы много вспоминаем из прошлого. Завтра доклад опытов омолаживания. Послезавтра доклад о воскрешении мертвых (sic!). Чувствую себя хорошо. Думаю и жалею вас. Здесь, увы, никаких дач и комнат нет. Обнимаю, люблю, думаю и жалею. Всех целую. Кирилку особенно нежно.

Ваш Костя

51*. И. К. АЛЕКСЕЕВУ126

922 – 3/III [Узкое]

Милый и дорогой Игорек!

Пишу тебе с условием, чтоб ты мне не отвечал. Все нужное о себе — пиши маме. Я узнаю от нее.

Я так долго молчал не потому, что не думал о тебе, но потому, во-первых, что устал и накапливал энергию после долгого сезона. Теперь я немного очухался. Приходится вспоминать прошлое, чтоб рассказать тебе все, что было. После твоего отъезда из Москвы127 началась усиленная работа по Америке128. То посылали Румянцева. То просматривали костюмы, декорации и гримы, то заседали по спешным телеграфным вопросам, приходившим из Америки. То репетировали «Федора» с Пашенной (Ирина), Певцовым (Федор — дублер)129, я — Ив. Петр. Шуйский, Качалов — Годунов. Наконец после долгой бестолковщины, которая заставила нас подозрительно относиться к роли Румянцева, мы получаем телеграмму, что детям визы не дают. Вследствие этого — Вишневский, Леонидов, Грибунин, Пашенная, Шевченко, Тарасова и пр. — ехать не могут.

Потом приходит ерундовая телеграмма, в начале которой говорится о том, чтоб везли побольше декораций, а в конце было сказано, что во всей Америке нет сцены глубже 12 аршин. На такой сцене не только нельзя установить ни одной из наших декораций, но нельзя даже уложить необходимого вечерового запаса. Мы послали решительную телеграмму, требующую: 1) въезд детям, 2) чтоб новые декорации были за счет антрепренера и 3) проезд на лучшем пароходе, а не на товарном, как Гест хотел зафрахтовать. После этого Гест отказал. Румянцев вызван в Берлин. Туда же выехал Немирович. Вероятно, вместо Румянцева пошлют — Леонидова (берлинского)130, которому поручат устроить поездку или в Америку или по Европе. Вот 49 уж 2 недели, как выехал Немирович, и ни единой строки от него нет. Говорят, что одна аэропочта погибла, быть может, в этом причина молчания. Сидим в неизвестности и ждем.

Я в КУБУ — уже 2 недели131. Чудное место. Чудный дворец. Хороший порядок, чудесная компания профессоров. Я думал, что они будут скучно говорить о науке, но они оказались отличными шалопаями. Великолепно умеют дурить. Обеды — сплошной каламбур. Грызня правительства (Сакулин) с оппозицией (Сыромятников). Балаган. Правительство — говорит речи, эксплуатирует, надувает свой народ, который принимает все, как бараны, а оппозиция мечется, чтобы вызвать протест. У правительства вместо жезла — подушки (его эмблема). Республика называется Санта-Узкое (имение «Узкое» по Калужскому шоссе, 11-я верста, бывшее кн. Трубецких). Издается журнал «Недреманное око», который редактирует Сыромятников. Человек совершенно исключительной остроумности, жизнеспособности и веселья. Устраивают музей (комически, конечно) по всем отраслям науки. Конечно, сатира на местных жителей и нашу жизнь. «Недреманное око» совершает комические ночные обходы. Есть конкурсы чемпионов — по шахматам, по биллиарду, по сбору грибов и «клубнички». Каждый вечер при заходе солнца на великолепной террасе происходят доклады кого-нибудь из профессоров. Например: 1) П. П. Лазарев — теория относительности. 2) Оживление мертвых — д-р Андреев. 3) Омоложение — его же. 4) Ращение овощей без солнца на электрическом поле. 5) Новая поэзия: футуристы, имажинисты, экспрессионисты; деревенская и пролетарская поэзия — Сакулина, и т. д. Когда нет докладов, — читают номера «Недреманного ока», и тогда стоит сплошной хохот. После доклада дают электричество, переходят в великолепный зал с скульптурой Паоло Трубецкого132. Там играют на фортепиано (есть хороший пианист), или на флейте (есть 2 флейтиста), или в 4 руки. Был вечер в память Трубецких — Евгения и Сергея133. Потом, в день смерти Соловьева (он умер в этом доме)134, был вечер, посвященный ему, с речами, докладами. Тут пришлось и мне читать (Скупого, Отелло, Сальери, Фамусова). Успех я имел огромный, и теперь еще благодарная публика при всяком удобном случае меня фетирует. Вообще должен сказать, что меня здесь балуют необыкновенно, до трогательности. Особенно мил Сакулин. Каждый день мы уходим с ним в лес после обеда, и там я ему читаю свой роман — «История одной постановки»135. К моему удивлению, — радость — он пророчит ему большой успех и значение. Очень одобряет и поощряет меня на писание. Таким образом, у меня явился единственный, но компетентный поклонник. Я пишу, но не очень много. Недавно был здесь Мика — в качестве артиста136. Он читал Ревизора (из Здравотдела), пел куплеты 50 Степуна [?]. Сам он еще имел успех. Несомненно, у него есть данные. Но труппа его провалилась. Вчера вечером у нас были проводы отъезжающих сегодня, взамен которых приедут новые и между ними Леонидов Леонид Миронович, скульптор Андреев, Южин. Из теперешней компании, кроме Сакулина и Сыромятникова, назову: Постников (из «Русских ведомостей» — редактор), проф. Анучин, проф. Розанов, какая-то знаменитость по социальным наукам, который работал вместе с Плехановым, проф. Соколов (психолог). Много профессоров — докторов: Александров (акушер), Хорошко, Колли и, наконец, — Д. Н. Корольков137. Должен сказать, что он очень мил. Над ним здесь потешаются, не всегда даже безобидно, но он относится к шуткам премило и в наказание говорит речи, от которых все убегают из столовой, и тогда он начинает, шутя, обирать чужие порции. Комическая свалка… Он очень мил и по отношению к тебе. Очень озабочен твоим здоровьем и посылает тебе письмо, чтоб убедить тебя отнестись разумно к твоему состоянию. Он был в твои же годы в таком же положении, а теперь — в 64 года — женат, купается после того, как пешком прошел 11 верст из Москвы, куда его чуть не ежедневно вызывает жена. И Корольков говорит, по собственному опыту, что туберкулез можно лечить одним — вниманием к себе. Никогда не уставать (пока процесс не залечен). Не говорить много — вообще и во время ходьбы, на улице — в особенности. Бояться пыли как своего злейшего врага. Залечив туберкулез после 2-го воспаления легкого, Корольков теперь живет так, как ни один здоровый не мог бы жить в его годы.

Баста. Сейчас едет оказия. Надо кончать. Только что получил от Немировича из Берлина телеграмму: «Поездка налаживается хорошо, удобно, красиво. Заканчиваю переговоры. Октябрь — Берлин. Ноябрь — Париж. Декабрь — Лондон. Начиная с января — Америка. Гремиславскому писать в Берлин». Больше этого и сам не знаю. Обнимаю, нежно люблю. Скучаю о тебе.

Папа

52. П. Н. САКУЛИНУ138

12/VIII 922 [Узкое]

Глубокоуважаемый и дорогой Павел Никитич! NB: попробую писать по новой орфографии139! Спешу поблагодарить Вас за присланные выписки и за справки о Пушкине, которые мне очень ценны. Я искренно тронут и благодарен Вам за Вашу доброту и внимание ко мне. Итак, афоризм Пушкина переведен верно, и все то, что я строю на нем в своей теории актерского творчества, — не подлежит изменению140. Это весьма приятно для меня.

51 С благодарностью вспоминаю я об времени, проведенном с Вами в Санузком, об наших прогулках, об беседах, об чтении, об Вашем ободрении «молодого», «начинающего писателя»!

С благодарностью вспоминаю и о времени Вашего Санузкого царствования.

Вы и Борис Иванович141 оказались незаменимыми по остроумию, изобретательности, энергии… После вас все изменилось и пошло не так: смех — стих, рефераты, журнал — прекратились, а комические выступления…!

Наше будущее, то есть поездка в Америку, остается невыясненным. Никаких известий… Скоро уже придется ехать в Москву142, и, может быть, мы там увидимся…

Еще раз благодарю Вас за все.

Сердечно преданный и благодарный

К. Станиславский.

 

28/VIII 922 [Москва]

Дорогой и глубокоуважаемый Павел Никитич! Лицо, взявшееся доставить Вам мое письмо из Санузкого, протаскал его в своем бумажнике и только недавно сознался в этом. Для того, чтоб Вы не принимали меня за невежу и за неблагодарного, — шлю Вам, хоть и поздно, свое письмо, вместе с новыми благодарностями и извинениями за задержку ответом.

Сердечно преданный К. Станиславский

53. И. К. АЛЕКСЕЕВУ143

22/VIII 922 [Москва]

Дорогой Игорек!

Я очень скучаю по тебе и хотел ехать в Гребнево, но мама посоветовала подождать, пока не вернется от тебя и не узнает, где и как можно у тебя ночевать. Теперь мне простудиться — беда, так как наступила рабочая пора. Отдых кончен. Меня профессора проводили из ЦЕКУБУ — с шиком. Когда я пришел к обеду, ничего не зная, то увидел, что мне приготовлено особое кресло, к которому было привязано целое дерево с красными ягодами калины. Весь стол забросан цветами. При моем появлении все встали и аплодировали. За обедом начались напутственные речи, провожавшие меня — за границу. Прежде всего говорил Реформатский — новый глава правительства — о моей личности, то есть мою характеристику. Потом старик Анучин говорил мне приветствие от лица профессоров. Потом знаменитый проф. Павлов говорил о слиянии искусства с наукой. Потом проф. С. А. Котляревский говорил 52 об национальном и общественном значении и миссии нашей поездки. Потом профессор Хорошко (психиатр) говорил о значении МХТ для его поколения — молодежи. Потом проф. Филиппов А. Н. (историк) говорил тоже о моей личности среди профессоров. Потом еще кто-то говорил и наконец я — должен был сказать ответную речь. Мне был подан шикарный автомобиль, и при аплодисментах всех профессоров — я уехал из Санузкого (или дома отдыха). Уехал я раньше времени, потому что была получена телеграмма от Немировича, Леонидова (антрепренер) из Берлина о том, что мы едем на октябрь — Берлин, на ноябрь — Париж, декабрь — Лондон и январь — Америка144. По телефону Вишневский сказал, что приехал и сам Румянцев, сказав, что гастроли начинаются 24 сентября — в Берлине145. Пошла суматоха, так как ни декораций нет, ни актеры не собрались. Потом пришла телеграмма, что о дне начала гастролей — известим. С тех пор нет ничего, и мы ждем извещения. Тем временем Румянцев выяснил, что в Берлине будто бы снят Лессинг-театр и что директор Барновский шлет мне сказать, что с того момента, как я взойду в его театр, он будет считать себя — моим служащим146. Потом будто мы заедем и в Дрезден и в Прагу. В Париже мы будем играть в театре Champs Elysées — за 25 000 франков ангажирован. Тот же французский антрепренер147 повезет нас и в Лондон.

Как только мы отказались от американских условий Геста, он тотчас же согласился на все наши условия, то есть 8 000 доллар. (16 000 руб.) в неделю (8 спектаклей) и еще 50 % от прибыли. Румянцев рассказывал об Америке: почем квартиры, фунт мяса, о том, что при каждой квартире — кухня, в которой заготавливают кушанье, потом пишут записочку, как хотят изжарить или приготовить кушанье, звонят; корзинки с посудой или миски с провизией опускают; и внизу жарят и возвращают кушанье. Дальше этих бытовых подробностей мы ничего не могли от него узнать…

Сегодня видел Лапшина. Он страшно настаивает на том, чтобы ты начал скорее, пока не поздно, вкачивание азота. Это производится так: ты приходишь, тебе вкачивают, и ты уходишь. Потом через три дня — опять. Если это пойдет удачно, то то же повторяется — раз в месяц. Больные так привыкают к этому и так это оздоровляет их, что потом, после того как через много лет, то есть через 3 – 5 лет (если этот метод лечения существует столько лет), они продолжают требовать, чтоб им вдували. Лапшин уверен, что если б тогда, весной, можно было бы начать вдувание, то теперь ты был бы уже молодцом. Но я понимаю, что тогда ты не мог. Теперь, если здоровье тебе позволит, он хотел бы, чтоб ты приехал в Москву — чтоб он тебя осмотрел.

Спешу на репетицию148, должен кончать. Обнимаю. Или мы 53 увидимся в Москве, или я приеду к тебе, если можно у тебя спать. Только условие — не разговаривать. Об этом очень просит Лапшин.

Нежно люблю и обнимаю.

Папа

54*. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО149

[Конец августа 1922 г. Москва]

Телеграмма

Положение катастрофическое. Не имеем сведений о начале спектаклей в Берлине, немыслимо начать сезон в Москве, что грозит громадными убытками. Не можем поручиться за выполнение в сроки работ Гремиславского и перевоза имущества. Без крупного срочного аванса нельзя отправлять декорации, выехать150. Очень желательно начало берлинских гастролей начать возможно позднее151. Станиславский

55*. Ф. Н. МИХАЛЬСКОМУ152

[До сентября 1922 г. Москва]

Дорогой Федор Николаевич!

Податель — Михаил, поляк153. Он живет у меня. Это один из немногих людей, которые не умеют лгать и воровать. Человек — дитя с психологией царя Федора, Балды. Он скромен, конфузлив и необыкновенно деликатен. Пригрейте его и посадите на одно из свободных мест на спектакле сегодняшнем — «Синей птицы». Он плох — насчет костюма. Посадите его так, чтоб он не был очень на виду, но вместе с тем и чтоб было видно сцену. Он плохо понимает по-русски. Пусть же смотрит.

Заранее благодарю.

К. Станиславский

56. Н. В. ДЕМИДОВУ154

10/IX 922 [Москва]

Дорогой Николай Васильевич!

Вы говорите, что Вы так заняты, что все Ваше время разобрано и Вы недоумеваете, как Вам быть со школой первой группы, куда мы Вас приглашаем, куда Вы обещались мне не только в том или третьем году, а десять лет тому назад, когда Вы стали изучать систему, посещать меня, присутствовать на всех моих занятиях.

54 Разве тогда я говорил Вам, что у меня нет времени заняться с Вами и т. д.?

Теперь же, когда я впервые обращаюсь к Вам, — оказывается, что Вы заняты повсюду, но только не у меня.

Это какой-то рок!

Работал, мучился с Вахтанговым. Его не признавали, выгоняли из театра, а под конец поманили, и там он давал уроки, обещал режиссировать; в «Габиме» работал по ночам, а для меня во всю свою жизнь нашел только 2 вечера, чтобы вместе поработать над Сальери155.

Все, что ни сделаю, ни заготовлю, — у меня вырывают из-под рук, а я — на бобах.

Простите, что пишу так резко, но я искренно огорчен.

Правда, Вы не отказываетесь, а только недоумеваете. Но я думаю, что после 15-летней работы вместе и этого не надо156.

Будьте, как Сулержицкий: его гнали, изводили, приглашали, увольняли, но он не забывал того, что мы делали и страдали вместе.

Ваш К. Станиславский

57. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО157

1922. 12/IX [Москва]

Дорогой Владимир Иванович!

Я уезжаю с твердым намерением вернуться в Москву «иль со щитом, иль на щите»158.

Или удастся сплотить первую группу, и тогда можно будет пытаться продолжать дело; или это не удастся, и тогда надо его кончать. По крайней мере я — едва ли останусь на сцене.

С падением группы я не вижу более никаких горизонтов.

Предстоящий юбилей представляется мне чем-то обременительным, ненужным, скучным, вынужденным, и я бы очень советовал подумать об его отмене159. Как? Да просто — запоздать с нашим приездом и вернуться в Москву 17 октября160, употребив время до этого числа на усиленную подготовку — за границей «Плодов просвещения» и «Каина» с Качаловым в новой мизансцене161.

Больше всего меня давит история с книгой Волькенштейна. На моей спине сводились какие-то счеты с Вами. Вы мне поверите, что я всячески готов исправить происшедшую неловкость162. Говорил по этому поводу с многими специалистами, но они все в один голос говорят, что единственный способ — просить кого-нибудь раскритиковать книгу Волькенштейна и сделать исправления относительно Вашей роли в МХТ. Я говорил об этом с некоторыми лицами, и они обещались писать.

55 Самому же мне — не советуют писать, так как это только раздует дело и примет тон игры в благородство, кокетство с моей стороны.

Желаю Вам здоровья и сил, чтоб провести сезон163. Трудно Вам будет, и я Вам не завидую, но нелегко будет и мне в поездке с 2 больными, и я себе тоже не завидую.

Мы сделали прием в школу. После совещания с правлением и Юстиновым — решили, что можно на это дело употребить до 400 000 000 в месяц.

Демидов (система), ритм (Алексеев164), дикция и акробатика — будут оплачиваться нами. Остальное (пение, Волконский165, грим, музыка и лекции) — будут даровые, во 2-й студии. До Вашего приезда — поручено Демидову следить, руководить учениками, а по Вашем приезде — распорядитесь сами.

Если приедете к южинскому юбилею, — отлично166. Нет, — на всякий случай намечаем из остающихся в 1 группе: Халютина, Соколова, Соколовская, Михайлов. Все старики и расслабленные, как и сам МХТ, но что же делать — других нет, так как даже 1-я студия может опоздать и 2-я студия уехала167.

Подумайте, какая досада — я 1 1/2 недели провалялся в лихорадке. В самое горячее рабочее время перед отъездом. И теперь уезжаю из России с лихорадкой и температурой, в надежде, что перемена климата меня излечит.

Обнимаю Вас и сердечно желаю Вам и Екатерине Николаевне здоровья и возможного счастья и театру процветания.

Спасибо за доброе слово и желание помочь мне в случае каких-нибудь посягновений на квартиру168.

Будьте здоровы, и да хранит Вас Бог.

К. Станиславский

58. М. Н. ЕРМОЛОВОЙ169

[13] IX 922 [Москва]

Дорогая, уважаемая, нежно любимая, великая Мария Николаевна!

Нездоровье мешает мне быть у Вас. После визита к Гликерии Николаевне у меня начался малярийный приступ, и я должен был спешить укрыться в свой дом, не доехав до Вас. Завтра, в день отъезда, я не смогу вырваться к Вам. Не знаю, что ждет меня во время годового путешествия. Может быть, помрем или потонем, а может быть — вернемся. Хочется перед отъездом попрощаться с теми, кто особенно дорог сердцу. На первом плане — Вы, дорогая Мария Николаевна. Вы сами не знаете, какую громадную и важную роль Вы сыграли в моей жизни — человека и актера.

56 Спасибо Вам за все незабываемые и самые лучшие минуты моей жизни. Их дал мне Ваш гений. Ах! Зачем Вы не побывали в свое время в Европе? Тогда все бы знали, что первая артистка мира не Дузе, а наша Мария Николаевна. Буду много говорить о Вас с заграничными актерами, а Вы не забывайте Вашего самого горячего и убежденного почитателя.

Нежно любящий Вас и благодарный

К. Станиславский

59. Б. М. СУШКЕВИЧУ170

[До 14 сентября 1922 г. Москва]

Согласно Вашему обещанию, я прошу Вас взять часть моих функций в Оперной студии. Вот в чем будут заключаться Ваши обязанности:

1) Переносить на большую сцену (Новый театр или 4-я студия) готовые и слаженные в студийном помещении спектакли; налаживать сценическую закулисную часть, а также монтировать декорационную, дать общую физиономию спектакля, чтобы он зазвучал на публике, не меняя при этом установленного плана.

После постановки спектакля — проверять его и в случае, если он разладится, — вновь налаживать.

2) Спектакль может быть показан публике только в том случае, когда музыкальная часть (Голованов и Садовников), вокальная (Богданович и Гукова) и наконец режиссерская часть (Соколова, Алексеев, Демидов и Вы — председатель с правом голоса) — дадут на это разрешение. Если одна из этих частей не дает согласия, — спектакль должен быть дорепетирован.

Всецело доверяя Вам и другим режиссерам, которые знают мои убеждения, требования и задачи, я уверен, что Вы не допустите спектакля, за который мне придется краснеть, и не позволите тем театрам, где нам придется играть, выставлять мое имя на афишу, если не сочтете постановку удовлетворительной.

3) Прошу Вас быть консультантом по вопросам режиссерского характера при постановках новых пьес, во время недоразумений на репетициях или спектаклях.

4) По вопросам материального характера обращаться к моему товарищу и заместителю по заведованию студией — А. В. Богдановичу.

57 60*. М. В. И М. С. МАРГУЛИС171

29/IX [1922 г. Берлин]

Дорогие Мария Владимировна и Михаил Семенович!

Простите, что пишу карандашом. Пользуюсь оказией. Пишу пока коротко, так как так занят, как никогда еще не был занят. Приходится делать чудеса. При ужасных условиях, без репетиций, ставить образцовые — на всю Европу — спектакли.

Я говорил с Ольгой Влад. по телефону. Сказал, что хотел бы с нею повидаться. Она ответила, что приедет с Гайдаровым. На это я ответил, что будет неловко и ему и мне172.

После этого — она была на премьере «Федора», но за кулисы не зашла, ко мне — не приехала и по телефону не говорила. Нахожусь в раздумье, что делать — ?! Охотно брошу всякое самолюбие и поеду к ней, но, пожалуй, из этого ничего не выйдет, раз что угар от Гайдарова не прошел.

Здоровье мое поправилось, но никак не могу наладить с пищей. Приходится пока есть гостиничные обеды. Успех — большой, много выше ожиданий. Европа не произвела никакого впечатления.

Целую ручки М. В. и Мар. Ник. Мих. С-а — обнимаю.

К. Алексеев

61*. Б. М. СУШКЕВИЧУ173

30 сентября 1922 г. Берлин

Боясь, что первое письмо не застало студию за границей, пишу вторично, чтобы поблагодарить за личную услугу отпуском на год Бондырева174.

Да хранит вас всех Бог. Берегите Театр и русское искусство, иначе будет плохо!

62. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО175

[До 2 октября 1922 г. Берлин]

Дорогой Владимир Иванович!

Не могу написать Вам настоящего письма, так как не имею свободного 1/2 часа. Живем американским темпом. Было очень трудно: труппа, из-за бури — опоздала, пропало два репетиционных дня176.

Получили сцену только на одну репетицию с 9 – 7 дня. Но сцена была готова лишь к 2 ч., а до того мы гуляли в костюмах и утомлялись.

Актеры еще плохо ориентируются в европейском городе — 58 попадают не на тот трамвай или поезд, едут не на том номере, живут далеко, и потому происходят опаздывания.

Некоторые сцены не репетировали совсем в новых декорациях и мизансценах. Боялись ужасающих антрактов. Правда, мы кончали для Берлина не рано, около 11 1/2 час. ночи, но и это — чудо. Его сделал Ваня Гремиславский177.

Декорации вышли — чисты, тщательно подделаны и производят приятное впечатление, хотя и не блещут новизной, в смысле нового направления.

В результате — большой, даже очень большой успех.

Говорят, что рецензии — блестящие, во всех лучших немецких газетах. Я не успел их прочитать, так как не имел минуты: на носу «Вишневый сад», «Дно»178.

Не могу нахвалиться на Ваню Гремиславского. Все готово, вовремя, ничего не задержал. Молодец!

Вчера был на сцене целый сад цветов — подношений179. Одну корзину привезли на возу — и публика стояла и глазела на улице. Гест снялся рядом с этой корзиной, так как поднес ее — он. Кто же, кроме американца, может это сделать!!!

Верьте, дорогой Вл. Иван., что постоянно думаем о Вас, не пропускаем ни единого случая, чтоб напоминать о том, что Вы невидимо присутствуете на каждом спектакле… Но, — Вы знаете газетчиков. Они пишут не то, что им говорят. У них свои какие-то расчеты. Их не разберешь. Приготовил вчера речь на немецком и русском, так как был слух, что будут читать адрес. Но, по счастью, обошлось без этого.

Трушников не уехал180.

Пишу об последних спектаклях. «Вишневый сад» играли хорошо — лучше, чем «Дно». Обе пьесы имели успех выше ожиданий, но — «Дно» пришлось больше по сердцу. Очевидно, потому, что его лучше знают немцы. Овации с вызовами до 10 – 15 раз. Говорят, рецензии блестящие. Остались «Три сестры»181. Если удастся пропустить и их в порядке, тогда я буду спокоен за поездку и пролежу целый день в кровати.

Очень трудно оказалось устроиться с внучкой. С ребенком не пускают, няньки нет! Погода у нас петроградская, пасмурная. М. Б. Коган — разрывается на части, кормит всех обедами, подносит каждый вечер — цветы182.

Слышали, будто 1-я студия уехала в Ярославль. Что это значит?!

Понимаем, как Вам трудно. Думаем о Вас и любим.

Екат. Ник. поцелуйте ручку, Вас — обнимаю, Мише — жму руку.

Всем нашим артистам, всем К. О.183 — привет. Фед. Никол. — обнимаю.

Ваш К. Алексеев.

Малиновской шлю сердечный привет.

59 63*. А. С. АЛЕКСЕЕВОЙ184

1/X 922 [Берлин]

Милая Нюша!

Пишу тебе несколько строк с оказией, из Берлина. Перед отъездом мне и Марусе не удалось побывать у тебя, чтоб проститься перед годовой разлукой. Случилось все иначе, чем я предполагал. Я захворал перед самым отъездом и выехал из Москвы — больным. Отсюда все пошло вверх дном, как в период сборки и отъезда, так и по приезде в Берлин, с запоздалыми репетициями. В довершение всего — вся труппа, которая ехала морем, — чуть было не утонула. Шторм задержал их в море на 2 дня. И это сократило число репетиций. Вот почему и теперь здесь пришлось работать за месяц и в 5 – 6 дней поставить заново с новыми исполнителями четыре спектакля. Требования к нам — огромны, а репетиций и сцены нам не дают. Пришлось репетировать по коридорам, по декорационным сараям и пр. Если сегодняшняя премьера пройдет благополучно, то могу сказать, что все обошлось благополучно и что успех выше нашего ожидания185. Европа меня не удивила — нисколько, как будто вчера я был еще в немецком плену186. Только теперь меня встречают цветами. Обнимаю.

Костя.

Бедного Дрюлю обнимаю, Милушу, Водю и всех — также187.

64. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО188

[Между 10 – 17 октября 1922 г. Берлин]

Дорогой Владимир Иванович!

Даже и не знаю, что писать! Описывать успех, овации, цветы, речи?! Если б это было по поводу новых исканий и открытий в нашем деле, тогда я бы не пожалел красок и каждая поднесенная на улице роза какой-нибудь американкой или немкой и приветственное слово — получили бы важное значение, но теперь… Смешно радоваться и гордиться успехом «Федора» и Чехова. Когда играем прощание с Машей в «Трех сестрах», — мне становится конфузно. После всего пережитого невозможно плакать над тем, что офицер уезжает, а его дама остается. Чехов не радует. Напротив. Не хочется его играть… Продолжать старое — невозможно, а для нового — нет людей. Старики, которые могут усвоить, не желают переучиваться, а молодежь — не может, да и слишком ничтожна. В такие минуты хочется бросить драму, которая кажется безнадежной, и хочется заняться либо оперой, либо литературой, либо 60 ремеслом. Вот какое настроение навевают на меня наши триумфы.

Искренно хотел устроить и наладить дело с Мар. Ник.189 Говорил с ней по душам. Был очень правдив и искренен. Казалось, что и она — тоже. А в результате вышла — ерунда. Явились непрошеные заступники, началась какая-то кампания в газетах, намекающая на то, что мы не приняли изгнанников по политическим причинам и что М. Н. является наиболее смелой оппоненткой. Думаю, что и она не благодарит своих заступников, так как это могло бы повредить ей в России. Приходится молчать, чтоб не запутывать и не усложнять дела. Ох, как много здесь эмигрантской гнили!

Теперь выяснилась тенденция выдавать нас за советский театр. Из-за любви к интриге нас не хотят признать аполитичными. Приходится быть очень осторожными. В одном из интервью было написано, что я нахожу, что советская власть к нам хорошо относится, у нас было тепло, нам давали субсидию… Все это надергано из разных мест беседы. Так, например, интервьюер спрашивает меня: «У вас так же холодно, как и в берлинских театрах?» — «Нет, — говорю я. — У нас в театре было тепло». И только. В другом месте беседы задают вопрос: «Как же вы существуете при дороговизне?» Я отвечаю: «Театр делает полные сборы. Кроме того — субсидия». Из всех этих ответов слепляется фраза, выше упомянутая. Пишут нахально то, что им хочется, а не то, что им говорят.

Актеры ведут себя прилично. Если не считать болтовню и шум в уборных, которые так близко к сцене, что все слышно. У некоторых является поползновение содрать. Несмотря на то, что их предупреждали, что жены будут стоить дорого, — они в претензии за то, что не принимают во внимание, что они не одни, а сам-друг.

Отношения у всех пока хорошие.

Не пишу Вам ничего о деловой стороне, так как об ней Вы получаете подробные доклады. Сейчас у нас продолжительный промежуток перед Прагой. Такой же промежуток будет и после Скандинавии и перед Америкой. Никто не оплачивает этих промежутков, и потому они очень убыточны. Ломаем голову, что делать в перерывы. Придется устроить концерты. Очень может быть, что в Берлине придется еще играть «Дно» и «Федора» (с Качаловым и со мной) в рейнгардтовском большом театре-цирке190. Последние спектакли «Дна» и «Федора» был такой наплыв, что пришлось звать полицию.

Храни Вас Бог. Понимаю, как Вам трудно, и постоянно думаю о Вас и о Москве.

61 65. С. Ю. ВЫСОЦКОЙ191

[23 декабря 1922 г. Париж]

Дорогая Станислава Юлиановна!

Благодарю Вас за то, что напомнили о себе. Грущу вместе с Вами над Вашим великим горем192. Дай Боже, чтобы искусство хотя бы отчасти помогло залечить эту глубокую душевную рану.

Мы живем и разъезжаем по Европе, слава Богу, с большим успехом, особенно здесь — в Париже. К нашему большому сожалению, снова приходится играть старину, то есть «Царя Федора», Чехова и пр., а не наши последние работы. Это происходит потому, что Америка, которая нас пригласила и сдвинула с места, сама назначила нам репертуар — тот, который в свое время был показан в Европе.

Итак, мы снова были в Берлине, в Праге, в милом Загребе, еще раз в Берлине, а сейчас в Париже. 27-го выезжаем уже в Америку. Путешествие нас несколько беспокоит, так как море в декабре немного неспокойное. Жена здорова, она здесь со мной, но в Америку не едет. Дочь вышла замуж за художника, живет с моей внучкой в санатории в Фрайбурге, сын, к нашему большому горю, болен туберкулезом и находится в Шварцвальде в ожидании, пока я заработаю американскую валюту, чтобы перевести его в Швейцарию. Мои студии размножились, у меня их уже девять: четыре драматических, одна оперная, древнееврейская, латышская, армянская и др. Что касается техники в искусстве, за эти годы очень много сделано в области ритма, фонетики, музыкальности, как с точки зрения дикции, так и движения. Очень много интересного.

Целую ручки, душевно преданный

К. Станиславский

66. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО193

Шербур. 27/XII 922 г.

Сели на пароход. Думаем о Вас, о всех товарищах, о театре. Европу кончили блестяще. Наибольший успех в Париже и Загребе. Жалели все время, что Вы не с нами. Пока все благополучно.

Обнимаю. Храни Вас Бог. Поцелуйте ручку Екатерине Николаевне. С прошедшим днем рождения.

К. Станиславский

62 67. М. П. ЛИЛИНОЙ194

[После 10 января 1923 г. Нью-Йорк]

Дорогая Маруся, милая Кирюля, любимый Игорек и душка Кирилочка!

Это письмо пишу на пароходе. Трясет. Пишу плохо. Прежде всего расскажу о путешествии. Вы прочтите и пошлите Игорю, а Игоря прошу переслать Зине, а Зину — прошу послать Владимиру Ивановичу. (Быть может, я пошлю письмо Игорю, ему легче переслать вам, а вам легче, чем ему, посылать в Москву.) Из Парижа до Шербура мы ехали без всяких инцидентов. Поезд подходит прямо к пристани. Там всякие формальности: таможня, докторский осмотр, паспорта. Все это благодаря Леониду Давыдовичу мы миновали. Сели на пароход порядочный, с каютами и общей большой комнатой, да не одной…

Долго ждали, так как «Мажестик» опаздывал. Уже стемнело. Пристань зажглась огнями. Пошел дождь, потом град. Ввиду того что нас не осматривает доктор, нас с детьми выгнали на палубу. Быть может, тут наши дети (булгаковский и тарасовский мальчики195) простудились и сейчас больны (38°). Наконец двинулись в темноту по черной, как чернила, воде. Ехали тихо и с остановками около часа, а «Мажестика» все нет. Но вот выросла освещенная тысячью огней — громада. Длина — весь Камергерский пер. от дома Обухова и до Тверской. Впереди нас — со стороны, защищенной от ветра, уже причаливают несколько пароходов, ушедших впереди нас. Наш пароход, по глупости, захотел во что бы то ни стало причалить с стороны ветреной. Толкался, стукался об громаду, накренялся от волн и от ветра, того гляди — кувырнется. Наконец, к нашей общей радости, пошел причаливать куда надо. Этот эпизод был неприятен. Но вот причалили, а нас не выпускают. Оказывается: докторский осмотр — будет. Больше всего боятся какой-то болезни глаз. Грызунов и Успенская почему-то оказались под подозрением. Их задержали. Волнения, хлопоты. Отпустили. Вошли на пароход, который, несмотря на волны и легкое волнение, стоит как вкопанный. Вошли. Богатство — без вкуса, но грандиозно. В первом классе на нас смотрят. Не европейский у нас вид! Я в калошах, Вишневский в меховой шляпе, а все европейцы — по-летнему, а в момент нашего вступления на пароход — были в смокингах, после обеда. Меня повели знакомить с директором пароходного общества — в контору, на пароходе. Он говорил мне что-то по-английски, а я кланяюсь и отвечаю что-то по-французски. Глупо! Во втором классе уютнее — проще. Ничего особенного, но удобно. Каюта небольшая, о 2-х койках (верхняя и нижняя, на верхней лежит мелкий багаж, на нижней — сплю), шкаф, рукомойник, вешалки, отопление водяное. Корзина с цветами — от пароходного 63 общества, с приветствием — мне. Умылся. Пошли в столовую. Огромная комната с колоннами. Публика серая — эмигранты всех национальностей, больше, конечно, — евреи. Ничего не можем заказать сами. Пришлось приставать к Книппер и другим «англичанам». Помогает Гест196, который едет с нами, да приходит к нам Шолом Аш (драмат. писатель, еврей). После обеда в общей сборной комнате играет оркестр à la негры, со свистками, колотушками, трещотками, и все ужасно танцуют новомодные танцы. Кругом тупо смотрят. Рядом большая комната. Там играют мужчины в карты. Конечно, наши артисты не замедлили затеять там «железную дорогу» (бесстыдники). Иностранцы удивляются!! По другую сторону сборной комнаты 2 гостиные с письменными столами и пианино. Вокруг всех кают и комнат второго класса широкая крытая дека, то есть галерея для прогулки с видом на море. Со стороны ветра спускают брезентные шторы, и днем здесь лежат на длинных креслах. Двинулись. Закачало. Немного, но все-таки для нас это было неприятной неожиданностью, так как уж очень велик пароход, и казалось — его и раскачать-то нельзя. Пришлось лечь и пролежать 2 дня — не вставая. Ночью качало сильно. Воздух теплый, так что можно было лежать с открытым окном, так как, по-видимому, отопление не регулируется отдельно в каждой каюте (оказалось, что я напрасно жарился, так как просто мы с лакеем не понимали друг друга. Отопление в каюте отлично регулировалось, чем я и воспользовался впоследствии).

По утрам в 7 ч. — «там-там». Через 1/2 часа — второй «тамтам». В каюту приносят в чашках кофе с молоком и тосты с маслом. В 11 ч. — обносят по декам и каютам бульон (я не пью). В 12 1/2 час. завтрак (сначала приносили в каюту, а потом ходил — в столовую). До завтрака играет в общей комнате оркестр серьезную музыку (так называемую, вроде увертюры к «Dichter und Bauer»4*). После завтрака все лежат в креслах на крытой деке и спят, в 4 ч. приносят кофе с тостом. В 7 обед или, вернее, ужин, в 10 1/2 — спать. Можно брать ванны — из морской воды. Есть и цандеровская гимнастика с машиной для верховой езды, езды на верблюде, лодке, велосипеде, с массажем желудка и пр.

Надо признаться, что переезд был тяжелый. Мы опаздываем на 2 суток из-за бури. Выдержали 3 шторма, из которых один, по утверждению капитана, был такой, какого он не видел уже 20 лет. Говорят, что мы подвергались опасности (но ведь все капитаны после каждого переезда говорят то же). Шторм был на 10 баллов океанских. Говорят, это много. Капитан боялся, что пароход, который подымался на горы волн, не треснул бы (!!!). Думаю, что все это преувеличение. Но 64 правда то, что, оказывается, наш пароход впервые испытывал большую бурю. Он всего шесть месяцев как начал плавать и всего в шестом рейсе. Вероятно, капитан имел основание волноваться в не испытанном им пароходе. Все это происходило ночью, а мы спали, ничего не ведая. Просыпаясь, чувствовал сильную, но сносную качку и удивлялся только, почему пароход точно замирает временами (это он ползет на волну).

В американских газетах были, якобы с парохода, телеграммы о том, что наш «Мажестик» — в опасности и погибает. Говорят, и я сильно подозреваю, что эти телеграммы — одна из реклам Геста.

Все сходятся на том, что переезд был тяжелый. Качало — все время, за исключением 2-х дней и 2-х ночей. В это время — мы были в раю. Тепло, так как то ветер с юга, то плыли по Гольфштрему. Лунные ночи. Днем (а неблагоразумные и вечером) были в пиджаках. Лежали в креслах, туда подавали бульон, чай, кофе. Дети шалили на палубе. Больше всех — Фаина-маленькая197. Общая любимица. Москвин при ней был в качестве няньки — не отходил. Я даже подивился. Что значит — перестать пить. Даже такие чуткие на морскую качку, которые все время страдали ужасно, как то: Пашенная, Ершов, Гудков, Подгорный, Рипсимэ, Бокшанская — и те были на палубе. Но… вдруг набегал шквал, и, удивительно, — через 1/4 часа уже громадина качалась… Перед приездом, предпоследняя ночь на пароходе, — была иллюминация, танцы на деке (то есть наруже), но на следующий день набежала снежная пурга, и все стало бело. Тем не менее на деке было не холодно, вероятно, потому, что там проходит теплая труба. Снег держится и по сие время (уже в Нью-Йорке).

Выдающимся событием за это время был концерт на пароходе. Обычай, чтоб едущие артисты играли или пели в пользу моряков. И нас заставили. Концерт происходил в огромной столовой II кл., где мы ехали. Это было 1 января, вечером. Программа такая: 1) «Годунов» Пушкина (Вишневский и Бурджалов). Ни одного слова никто не слыхал, так шумел винт парохода. 2) Брут и Антоний — я с Качаловым. Проорали, и были услышаны. 3) Москвин и Грибунин — «Хирургия». Это всем понятно, особенно если понажать на комические места. Второе отделение — импровизация. Книппер под аккомпанемент Якобсона пела свои песенки. Я не поклонник ее как певицы, но на этот раз было недурно. Потом играл Рамша на гармонике и имел успех. Это тот гармонист, которого мы слышали у Коган и который теперь вместе с Якобсоном и двумя сестрами Бекефи едет с нами в Америку. После концерта предполагался хор. Но наши артисты струсили и пели с Рамшей после того, как публика ушла. И хорошо. Публика — эмигранты всех стран, по большей части евреи — ничего не понимает.

65 Накануне концерта мы очень скромно встречали Новый год. Пошли в столовую и выпили бутылку шампанского в небольшой компании стариков (большего делать было нельзя — за отсутствием денег, ехали на последние).

Другое событие в нашей жизни — это визит мне известного психолога из Нанси Куэ. Это большая знаменитость. Он приходил ко мне с визитом, интересуясь моей теорией. Но на самом деле — он говорил, а я слушал. То, что важно для меня и что подтверждает мой метод, — это то, что нельзя обращаться и насиловать волю, а надо действовать на воображение. У него на этом основан метод лечения, а у меня — актерское творчество. С ним была его поклонница, американская красавица, немолодая. Всем им мне пришлось отдавать визиты в I класс. Это целая процедура — пройти из II кл. в I. Американцы и англичане большие формалисты. Спасибо Шолому Ашу, который помог мне пробраться. Спасибо и одной американской актрисе. К слову сказать, эта актриса — интересное явление. Это что-то вроде Гзовской, то есть то, что я всегда советовал делать Гзовской. Она одна изображает целые сценки, целый спектакль. Например. Румын и китаец плывут на корабле и разговаривают, хвастают родиной. Она ни по-румынски, ни по-китайски не говорит, но отлично имитирует оба акцента. Или другая сценка. Девушка вышла замуж за ирландца, и ее судит за это кто-то (кто? — не понял). Сначала говорит бабушка. Актриса надевает на голову платок и делает старческую мимику. Потом говорит мать. Платок спускается до плеч. Потом говорит сама девушка. Платок отбрасывается в сторону. Кажется, она талантлива!

Итак, я пробрался в I класс и осмотрел его. Все так, как на фотографиях. В действительности, пожалуй, еще богаче. Хотел пробраться в бассейн, но там был женский час. Ничего! Предложили войти. К сожалению (!!), никого купающихся не было. Красивая американка, которая покровительствует Куэ, повела меня в каюту какой-то миллиардерши. Там был Куэ и лечил американку. 3 комнаты. Кабинет, гостиная, спальня и ванна. Чудная инкрустированная громадная 4-спальная кровать, ковры. Камин с театральными красными лампочками и пр. Куэ повторял одно и то же, а прекрасная миллиардерша милостиво давала для поцелуя свои ручки.

Были и неприятные инциденты. Бедной Успенской продуло щеку. Сказали — невралгия лица. Она на крик кричала от боли. Потом пароходный доктор решил, что у нее какая-то необыкновенная болезнь, благодаря которой весь гной нарыва прошел во всю челюсть. Он не решается делать операцию на пароходе, но по приезде на берег надо ей вырвать все зубы во всем рту. Мы все в ужасе!.. Но, благодаря Бога, — на следующий день опухоль опадала и жар понизился…

66 Наконец установилась хорошая погода, как я уже писал, было тепло, когда мы, подъезжая к Америке, проезжали Гольфштрем. Но в 1/4 часа рано утром, накануне приезда, все изменилось. Выпал снег. Стало холодно, на палубе — снег. Мы подъехали к берегам Америки — вечером в среду 2 января. Пароход шел самым тихим ходом. С вечера должны были [быть] сданы все большие багажи. На следующий день, рано утром, — ждали доктора, разные власти для осмотра, визы и пр. Все пошли спать рано. Я заснул и был разбужен криком. Мне стыдно писать об этом для общего сведения, и потому пишу отдельно, в примечаниях, — для Вл. Иван. См. примечание I.

На следующий день, то есть 4/I в четверг, нас разбудили часов в 8. Согнали всех в одну комнату. Приехали интервьюеры. Как воронье. Стали нас снимать по одному, по два и пр. (Прилагаю снимки.)

Забыл сказать, что еще в Париже поднялась суматоха. В американских газетах появилось письмо от американской Национальной лиги, в котором предупреждали публику, что мы приехали для пропаганды и 1/3 нашего сбора посылаем с тайными целями в Россию. Еще в Париже по этому поводу меня интервьюировали, а теперь, понятно, все нагрянули и допрашивали, точно на следствии.

Формальный осмотр доктора (кукольная комедия). Допрос чиновников: зачем приехали? Просмотр паспортов и виз и пр. ужасно глупые формальности (американцы большие формалисты). При допросе выяснилось, что воспитанница Мар. П. Григорьевой не может быть впущена в Америку, так как она, во-первых, — без родителей, А во-вторых, работает в театре, когда ей только 16 лет. Это тоже преступление. Ее должны ссадить на какой-то остров для следствия. Трагедия. Девочка плачет и т. д.

Пароход причаливает. Из-за интервьюера я пропустил и статую Свободы и вход. Видел только берег, дома, покрытые снегом, пейзаж, напоминающий — Волгу и ее спокойные берега. Наш громадный пароход уже вошел в реку, и много маленьких пароходов его поворачивали. Вдали целые фабрики какие-то или, вернее, ряд железнодорожных станций — крытых. Это — пристань. На конце стоит толпа и машет платками. Узнают — Балиева, Болеславского, Кайранского, Зилоти (муж и жена198), Рахманинову с дочерью (сам он, к сожалению, уехал на 3 месяца в поездку). Сам Гест со всем штатом (забыл сказать, что с нами на пароходе ехал из Европы его младший брат и был все время переводчиком). С этого момента начинается водевиль. Приходит Гест на пароход. Устраивает так, что меня уже с ним сняли — в кинематограф и в фотогр. Так, что я и не заметил. Потом снимали меня — одного, якобы приветствующего огромную толпу (которой не было). Готовилась страшная 67 встреча. Гест непременно хотел, чтоб нас встретил местный русский архиерей (или иной священный чин) в полном облачении. Сам архиерей не согласился, и, к счастью, Бертенсон (который приехал с Лужским и с Гремиславским раньше) отговорил Геста, сказав, что это может оскорбить религиозное чувство. Далее — мэр города должен был вручить нам ключи от города. И это было налажено на 3-е число, когда нас ждали, но 4-го было важное заседание, и никто не мог приехать. Местные общества встречали нас с хлебом и солью. Но не встретили, так как пароход очень долго входил к пристани, а они все люди занятые. Поэтому все эти подношения были сложены в автомобиль, который дожидал меня. Потом эти подарки были взяты для снятия с них фотографии. Где они теперь — не знаю. Может быть, их взяли напрокат!!! Префект полиции прислал великолепного полисмена для того, чтоб сопровождать меня с парохода. Итак, я, точно арестованный, ехал с полицией. Он встал на подножку автомобиля и все время ехал стоя и свистел, давая знать всем полисменам, чтоб они останавливали все экипажи, трамы, омнибусы, автомобили, пешеходов. Словом, все замирало, а мы неслись вдоль всех улиц Нью-Йорка (вероятно, десятки кинематографов снимали нас). Гест, конечно, сидел со мной. Уж не он ли устроил и этот эффект долларов за 10?! Водворив меня в гостиницу, Гест поехал спасать Нюшу — воспитанницу М. П. Григорьевой. Здесь он выказал себя с хорошей стороны. Он поехал на остров, выручил ее, сам привез, водворил на квартиру, успокоил и только тогда вернулся домой. Начались страшные хлопоты и формальности с костюмами и декорациями. Каждая вещь должна быть описана, смерена, взвешена…

Я живу не то в гостинице, не то в меблированных комнатах на Fifty sixth street (56 улица) West, 208 номер дома, hotel «Thorndyke».

Театр, в котором мы играем, Al Jolson’s Theatre — на 59-th street, New York, U. S. A.

Приехал, выспался, взял ванну, пообедал (средне). В 8 ч. поехал на раут к Балиеву. Бесплатный вечер, с приглашенными знаменитостями миллиардерами. Я должен был приехать за 1/4 часа, чтобы познакомиться с миллиардером Каном (кажется, так). Очевидно, это он платит, в случае чего, — убытки. При входе в театр, конечно, овации, цветы. После приветствия пришлось говорить — по-русски, а Гест переводил по-английски. Я благодарил за встречу и за прошлогодние посылки русским актерам199.

Программа — хорошая, и с большим художественным вкусом сделаны декорации200. Очень хороша Дейкарханова — в ролях старухи, девчонки с шарманкой, с нелепыми толстыми ногами, в роли прачки (на французском языке), в роли любовницы 68 Наполеона (на английском). Пела и произносила недурно и по-итальянски и пр.

В антракте — встречи. Назимова (постарела, но мила), Энгель с мужем (плакала на моей жилетке), Рахманинова с дочерью (старшей), художники Бакст, Судейкин, Бурлюк, Судьбинин, Калины (муж и жена). Они нисколько не постарели. И, наконец, Кока (племянник)201. Совершенно неожиданная и нежная встреча. Даже поцеловались публично (шокинг!). Он постарел и стал очень англичанином. На следующий день мы обедали с ним в одном русском ресторане. Оказывается, там всегда ужинает и сам Гест. Застал меня там и очень был огорчен, что я показываюсь на публику — до первого выхода на сцену. Кока по этому случаю с ним поругался. А мне все это смешно.

Театр приличный. Все, что для публики, даже хорошо. Огромный, но на вид совсем маленький. Так ловко сделан. Если встать на самое последнее место на хорах, то впечатление, что стоишь в райке — Большого театра. Люди кажутся — карликами. Но если сидеть в партере, то впечатление, как от размеров МХТ. Акустика, должно быть, неплохая. Сцена маленькая, но есть место для склада декораций. Рабочие и освещение — совершенно замечательны. В субботу 6/I — в 12 ч. кончился спектакль той труппы, которая играла до нас. До 4 час. ночи вывозили декорации — их. С 4 час. стали вносить и вешать — наши декорации. Работа всю ночь. Вчера 7-го, в воскресенье (1-й день Рождества — нашего), в 1 ч. была уже монтировочная репетиция — всех актов. В 8 час. — просмотр гримов и костюмов и генеральная репетиция для статистов — 2-й и последней картин. Кончили во втором часу. Рабочие не уходили все время. Они попросили только — перед генеральной — отпустить их на 1 ч. Им сказали, что час — слишком много, можно на 1/2 часа, и они безропотно и с хорошим духом согласились. Этого мало, работа производится весело, дружно; и несколько раз нашим русским было заявлено, чтоб они улыбались и не делали бы мрачных лиц. Электротехник здесь — настоящий артист. Мы ему уже устроили овацию. Быть может, все это на первых порах так складно! Боюсь сглазить. Но пока в театре и кругом атмосфера благожелания, которая очень помогает нам. Такая атмосфера была в Загребе.

И сам город и жители — мне нравятся. Он безвкусен, но уютен. Все это неправда, что там одни небоскребы (они даже редки). Дома большие и малые. Нет и такого движения, как говорили. Не вижу большой разницы с Парижем. Не видал еще ни одной висячей ж. дороги. Правда, на столбах на одном из авеню ходит поезд, а под столбами ездят экипажи. Но это 1 улица, по которой стараются не ездить. Трудно только без языка. Спасибо Екат. Вл. (сестра Гзовской). Она каждый день утром приходит ко мне выручать из затруднений.

69 Нужно ли описывать репетиции сотрудников, которые, как и в других городах, происходят где-то на чердаке, где пишут декорации, или в специальных больших комнатах, сдающихся для сего. Внизу, под нашей репетиционной комнатой, — танцевальный зал для простых рабочих, где за известную цену беспрерывно топчутся кавалеры с дамами, увлеченные ужасными современными танцами. В этом рабочем зале — необыкновенно чисто, прилично и скучно. Ни за что не скажешь, что танцующие — простые рабочие и работницы. Содержатель танцевального дома, конечно, — русский еврей, мечтающий о России, но ни за какие деньги туда не собирающийся. Пропускаю и репетиции монтировочные. Скажу только еще раз, что таких рабочих и сценического порядка — у нас в Москве и не знают и не подозревают. Вот куда бы послать наших рабочих поучиться — как работают в свободной стране равноправных граждан, под надзором союзов. Рабочие предупредили нас: на репетициях скажите, а мы запишем все, что вам надо. Передайте также на нашу ответственность все, что вам надо для спектакля. После этого — никто из ваших людей не должен трогать, ни переносить ни единой декорации и вещи, в противном случае — мы бросаем работу и уходим. И действительно: все записали, потом каждый из рабочих держал экзамен, то есть рассказывал нам: эта вещь — кладется туда-то, потом относится туда-то и т. д. Работоспособность, терпение и выносливость их совершенно изумительны. Я уж писал об этом.

Об первом спектакле писать не буду — посылаю рецензии, газету, там все описано. Пришлю и все рецензии. Такого успеха у нас не было еще ни разу, ни в Москве, ни в других городах. Здесь говорят, что это не успех, а откровение. Никто не знал, что может делать театр и актеры. Все это пишу не для самопрославления, так как ведь мы же не новое показываем, а самое что ни на есть старое. Говорю — для того, чтоб показать, в каком зачаточном виде здесь искусство и с какой жадностью и любознательностью здесь хватают все хорошее, что привозят в Америку. Актер, антрепренер, знаменитость — все сливаются в общем хоре восторга. Некоторые из знаменитых артистов и артисток — хватают руку и целуют ее, в экстазе. Такое отношение, может быть, и не заслуженное нами, — чрезвычайно трогательно.

День складывается так. В 10 ч. по телефону меня будит Гзовская. Я говорю ей, что мне надо подать, она звонит в контору гостиницы, приходит милый и глупый негр, приносит разрезанный огромный апельсин с сахаром (не знаю, как он здесь называется). Это необыкновенный фрукт. Из-за него стоит жить в Америке. Стоит съесть натощак, и желудок — становится хронометром.

70 Потом подают кофе с ветчиной. В 12 или в 1 час — репетиция. До этого какое-нибудь интервью, свидание. В 5 — обед в гостинице или в каком-то ресторане, где все жарится на вертеле, на наших же глазах. Потом поспать — и в театр, играть или смотреть за порядком. Опять знакомства, интервью и т. д. После спектакля чай в гостинице или ресторане.

Сегодня надо посылать письмо, чтоб оно пошло с быстроходным пароходом. Не могу понять, почему до сегодня я не имею телеграммы от Маруси, чтоб узнать, получила ли она мои 3 телеграммы…

После того как я послал 2 телеграммы, вдруг получаю от нее, на тот театр, где мы должны были играть, но теперь не играем. Она спрашивает о моем здоровье. Значит, она не получила телеграммы, в которой говорится, что надо направлять телеграммы на Al Jolson’s Theatre на 59-th street.

Не пойму, в чем дело. Пишу по адресу, который дала сама Маруся. Буду еще посылать телеграммы, пока не добьюсь ответа.

Очень извиняюсь, жалею, что мои письма являются запоздалыми. Пишу, когда есть время, вроде дневника. Ни Влад. Ив., ни Зине до сих пор не смог найти времени ответить. Это потому, что весь день — сплошь, без остатка, разбирается, и если неожиданно освобождается 1/2 часа, то спешишь лежать, от усталости.

Да, нелегко быть представителем, режиссером, директором, актером — одновременно, в группе из 60 человек с женами, мужьями и детьми. Тем не менее — я не жалуюсь. Путешествие наше интересно. А вы, бедные, как говорят, нелегко живете. Как только мы поправим наши финансы, устроим что-нибудь сверхъестественное — для посылки москвичам пайков. А может быть, не надо пайки, а что-нибудь другое?! Напишите.

Обнимаю, помню, люблю.

К. Станиславский.

Примечание I202. Итак, я был разбужен криком. Уж не наши ли скандалят! Приотворил дверь. Слышу — русские слова. Одеваюсь, иду. На лестнице — несколько лакеев, которые тоже проснулись. Внизу дежурный лакей, который меня утешает. Крик уже стих. В общей комнатке, в полутемноте, сидят Леонидов, Булгаков, очень расстроенный, и Грызунов. Оказывается, что Бакшеев (до того мы видели его — и он был не пьян) играл свою излюбленную роль — гения, à la Шаляпин. Он кричал, что он гений, что его не ценят. Он подошел к Булгакову и ни с того ни с сего стал ругать его площадными словами, навинчивая себя на пьяный экстаз гения. Наконец он неприлично стал отзываться об жене Булгакова. Тогда муж, естественно, возмутился. Благодаря Леонидову (артисту) удалось 71 избежать крупного скандала. Но кое-кто видел. А дежурный лакей подошел к Бакшееву и угрожающе крикнул на него.

Уже не в первый раз непризнанный гений конфузит нас. Такая же сцена, ни с того ни с сего, повторилась в мастерской у Бориса Григорьева. Конфуз, так как были посторонние. В день нашего дебюта (мой и Качалова) Бакшеев пришел пьяный и играл пьяным на спектакле203. Немало испортил он нам крови в этот вечер.

По приезде в Нью-Йорк были собраны все пайщики и вызван Бакшеев, так как мои выговоры уже потеряли остроту. Высказались все товарищи. Отодрали его здорово. Как будто — произвело впечатление. Надолго ли!?

68*. М. П. ЛИЛИНОЙ204

Нью-Йорк. 14/I 23

Не помню, говорил ли я тебе об ужине после премьеры. Гест и вся его компания так ошеломлены успехом не только художественным, но и материальным МХТ и в частности «Федора», что закатили нам после первого спектакля ужин. Нужно ли описывать премьеру и ее зал (быть может, я говорил уже о ней). Все выдающееся, что только есть в Нью-Йорке, в смысле интеллигенции, — налицо. Второй спектакль был продан миллиардерам и так же, как и первый, принес Гесту по 8 000 долларов (а мы за всю неделю получаем столько).

Туалеты, бриллианты ослепительны — камни в ладонь. (Ввиду того, что здесь опасно носить настоящие бриллианты — их оставляют дома, а в театр надевают копии настоящих, то есть фальшивые.)

Вспоминаю, что я рассказывал и про овации, которые были даже сильнее парижских; я говорил и о том, как здешний бог режиссер Беласко, который никогда не ходит на премьеры, пришел к нам два раза (второй — на следующую премьеру, когда играли Качалов, Пашенная и я)205. Беласко — отец жены Геста, она целовала нам руки (!!!). Должно быть, здешний обычай. Беласко скромничал и говорил, что он ничто, нуль, по сравнению с нами. Приходили все другие, разные люди и говорили все то, что в таких случаях говорится. Было много американцев — актеров, писателей, профессоров. После этого нас повезли в ресторан (русский), где подобно всем другим городам горничными являются бывшие княгини и княжны, швейцаром — состоит бывший командующий, чуть ли не эскадрой, генералы и прочие. Этот ресторан — любимый Геста, так как, по-видимому, [он] искренно любит все русское и обедает и ужинает там — ежедневно. На ужин были допущены только — 72 артисты МХТ и «Летучей мыши». В виде исключения как старый артист МХТ — присутствовал и Судьбинин (скульптор). Играл — квартет из Мариинского театра.

Это тот самый ресторан, из которого за несколько дней меня хотел выставить Гест, говоря, что я не должен показываться до первого выхода. Обстановка — полутемнота, красные свечи, расписные полати, как в «Федоре», лавки. Швейцар в костюме стремянного из «Федора», с двумя орлами на спине и на груди. Еда средняя. Не буду описывать этого вечера. Тосты — Балиева и других. Пение Хмары и Шевченко, Москвина, хора, гармония. Очень сильно кричали и аплодировали за Владимира Ивановича, за московских артистов, оставшихся там, за Лилину. Я сидел с женой Рахманинова и уехал рано, так как устал.

Одно было мне неприятно, это то, что по общему настоянию — мы выпустили сцену «Сада» и «Бориса». Таким образом, получился урезанный «Федор». Но… говорят, благодаря тому, что спектакль начался в 8 час. и кончился в 10 ч. 40 м. — успех был еще больше, чем ожидали.

Прошла неделя, в которой мы сыграли «Федора» — восемь раз. Понедельник и вторник — Москвин с своей свитой, то есть Лужским, Вишневским и Книппер. Среда (премьера наша) и четверг — Качалов со своей свитой, то есть Пашенная, Вишневский и я. Из новых исполнителей за неделю вступил Тарханов — Курюков (хорошо). Играл 3 раза. В пятницу утром был спектакль для артистов (полный театр, не контрамарки, а билеты — платные. Сбор 5 400 дол.). Прием, овации по окончании. После спектакля братание с артистами.

Гест задаривает подарками, цветами, огромными корзинами, даже железным сундуком с американскими конфетами и сладостями. Это такая мерзость с мятой, которую никто не может есть, и я не знаю, — куда мне с ней деваться. Просил, чтобы он вместо этого посылал пайки в Москву.

Скоро будет первая получка долларами, и я пошлю в Москву посылки. Некоторые из них в распоряжение Зины. Одну из них прошу переслать бедной Евдокии Александровне Кукиной. Надеюсь посылать ей ежемесячно.

Нас снимали в фотограф и синематограф. Все здешние знаменитости подходили к нам, на фоне декорации «Федора», жали руку, подносили цветы и пр., как полагается. Вероятно, во всех синематографах Европы будут демонстрировать картину в журнале Патэ206. Здесь уже показывают во всех синематографах наши картины приезда, и все картины встречают аплодисментами, а нас стали узнавать на улицах и в ресторанах.

Я не играл в этом спектакле, так как была очередь Лужского. Я играл в пятницу вечером (на еврейском спектакле — канун шаббата). В субботу — тоже утром и вечером спектакль. 73 Пока все время битковые сборы. Гест и его компания — обалдели от неожиданности и успеха. Он, вместе с нами, стал героем дня. Правда, он сделал много. Так подготовил и расшевелил многомиллионный город, что все уже знают о существовании театра. В Париже без достаточной publicité и без рекламы пришлось самим пробивать путь. И потому вышло так, что когда к концу гастролей последние 5 – 6 спектаклей были с аншлагами, публика расшевелилась и пошла, и нам надо было наживать деньги — пришлось уезжать. Боюсь, что то же самое произойдет и здесь. Наживутся все, кроме нас, а мы как приехали, так и уедем — нищими. Гест имеет право пролонгации — на 6 месяцев. Это право настолько по здешним законам сильно, что мы не имеем даже права отказаться и уехать отсюда раньше 6 месяцев. Мы не можем изменить и условия материальные. Пролонгация должна быть — на тех же условиях, что и первые 3 месяца. Конечно, Гест воспользуется всеми своими правами и задержит нас не шесть, но пять месяцев, то есть до половины июня. При этом мы теряем очень доходный Лондон, и июнь с вами нам некуда деваться. В тот момент, когда мы завоюем Америку и освободимся от оков Геста — нам придется уезжать. При 8 000 долларов, которые нам платит Гест, и притом, что статистам и хору приходится платить 1 200 — в неделю, мы ничего не наживем, тем более что декорации, все недели прогуляв в Европе, — падают на Америку207. Барновский, Эберто, Гест наживутся, а мы приедем только в новых пиджаках. Между тем только сидя здесь, в Америке, видя эти нескончаемые хвосты у кассы, чувствуя эту 7 000 000 толпу Нью-Йорка, понимаем, как легко здесь при успехе стать миллионерами. Про «Федора» можно с полной уверенностью сказать, что его можно играть теперь годы — при полных сборах. Это ужасное ремесло. С ужасом думаешь, как люди могут это делать. Но еще хуже, на старости лет, возвращаться в Москву — умирать и, чтоб не околеть от голода, опять начать халтурить. Здесь предлагают мне писать статьи в газетах и за это удовольствие, то есть за каждую статью, — дают будто бы по 3 000 долларов, то есть в три раза более того, что платит Гест за целый месяц. Единственное орудие против Геста — это то, что по условию — репертуар в наших руках. Мы можем играть, что хотим, а здесь очень важно, не только что играют, но и кто играет, так как публика привыкла идти на актера. Все, что я говорил, относится к «Федору», но как будет с остальными пьесами и особенно с Чеховым?! — неизвестно. Не думаю, чтоб остальной репертуар прошел, как «Федор». Рецензии, как говорят, небывалые здесь — будут посланы в Москву. Я же набрал и прилагаю — что смог перехватить. Сейчас воскресенье, и некуда деваться. Был в синематографе, где помещается 6 000 человек. Хороший оркестр, скрипачи, певица басит, и очень 74 скучная картина, во время которой — я спал. Обедал в особого рода ресторане, без прислуги. Сам берешь, что хочешь, сам берешь и вилки, нож. Дешево, но неудобно.

Обнимаю всех.

К. Станиславский

69*. М. П. ЛИЛИНОЙ

1923 – 19/I. Нью-Йорк

Дорогие Маруся, Кира, Игоречек, Кирилка!

Сведения из Европы меня очень взволновали. Спешу на всякий случай переслать тебе через Калина 500 дол., заработанных здесь, при первой возможности пришлю еще. Калин обещал доставить тебе в руки в самом Фрейбурге, через свою знакомую. Кроме того, на всякий случай сообщаю, что здесь в Америке в крайнем случае можно прожить семьей прилично, если жить своим хозяйством. Комнаты — от 16 дол. в неделю (1 комн.) до 32 дол. (2 комн. с ванной, как у меня. Приличные, с бельем, прислугой, светом). Еда, своим хозяйством, в день обходится — от 70 цент, до 1 дол. или 1 дол. 50 цент, с персоны. Ехать по морю нестрашно, даже в зимнее время, но при одном непременном условии — самого большого парохода в 50 или 56 [тысяч] тонн, как «Majestic». Конечно, поездку в Америку рекомендую только в самом крайнем случае. Отсюда трудно понять о том, что у вас делается, и не знаешь, что советовать. Часто бывает, что издали все кажется страшнее. Мне остается только забрасывать мысли, ставить вопросы и гадательно их разрешать.

Как дела с Манухиным… Если это могущественное целебное средство, — страшно его потерять. Говорят, что оно действует только до известного периода болезни. Если упустить время, и Манухин не поможет. В случае политических осложнений, Манухин окажется недосягаемым…

Не имею от вас абсолютно никаких известий, кроме одной телеграммы от тебя, в которой ты поздравляешь с праздниками и уведомляешь, что у вас все благополучно и что ты получила мои три телеграммы.

Не знаю, как у вас решился вопрос с Манухиным.

Я боюсь давать советы. Я какой-то легковерный. Лапшин сказал, что азот очень хорошее средство, и я увлекся и готов был согласиться с ним, а оказалось через месяц, что совсем не так-то хорошо и безвредно.

Здесь, в Америке, уверяют, что есть чудесные курорты для легочных. Но доктора — вопрос!? Жить с американцами можно. Они милый, гостеприимный, ласковый и даже сердечный народ. Если можно судить по тому, что я видел, или по тому, что говорят Рахманинов и Зилоти, как сам, так и Вера Павловна, 75 его жена. Она хорошо знает Манухина, который ей спас дочь или даже двух и лечит теперь сына. Когда я спросил ее об неудачных случаях манухинского лечения, она их не отрицала (значит, они были), но при этом добавила: ведь мы не знаем, в каком виде были больные. И тут же пояснила, что манухинское средство помогает до известного периода или стадии болезни. Она хоть и поклонница Манухина, но определенно советовать, даже требовать, как некоторые, доверия к нему — не решается, по-видимому. И она тоже говорит: уж если надо жить где-нибудь вне России — то только в одной Америке. У нас — общая с ними широта. Но при этом добавляет, что они жулики.

В этом письме не хочу описывать тебе день за днем — что мы здесь делаем. Я пишу такие письма-дневники, которые посылаю тебе, тебя же прошу переслать Игорю, Игоря прошу отослать Соколовой, а Соколову прошу переслать Немировичу, его же прошу передать письма — в музей. Жаль, если письма пропадут. Писать же дважды, трижды одно и то же невозможно, да главное — нет никакого времени. День сразу разбирается не только по часам, а по минутам. И если остается 1/2 часа, спешишь запереть дверь и лежать. Я не могу сказать, чтобы я не уставал, но все-таки приходится много работать. И не столько самое дело и игра утомляют, а главное — актеры. Хуже всех, больше всего стоит нервов, неприятностей, постоянного теребления — эта ужасная Коренева. Она со своим каботинством стала совершенно нестерпима. То она отказывается играть Мстиславскую, так как «Сад» в «Федоре» не идет и это ниже ее достоинства выходить в последнем акте только. Я с этой ролью возился в Берлине немало и теперь почему-то должен возиться с другой [актрисой]. Заболела Булгакова — должна она вступить в «Дно»208. Целая история, как раз в тот момент, когда нельзя терять минуты, так как через несколько часов уже спектакль, а если будет отменен, то страшнейшая неустойка. Роль же и дублерство ей были отданы еще в Москве. Теперь начинает новую гадость — с «Вишневым садом». Кто первая играет Аню — она или Тарасова. Если Тарасова, то она себе разобьет жизнь, карьеру, но уйдет по морю пешком, а такого позора не потерпит. Вот это возмущает до тошноты и волнует. Репетирую с ней Ирину в «Федоре» для нее же, так как у нас есть 2 царицы209. На репетиции ломается, придирается, капризничает, говорит дерзости Булгакову210. Мы все терпим. Я делаю ей замечание, что она неправильно читает. Вдруг обижается — перестает говорить, разыгрывает трагедию. Начинает рыдать и очень плохо наигрывает слезы. Булгаков ее успокаивает, она накидывается на него и говорит ему гадость. Я терпел, терпел — долго. Наконец заорал вовсю и выгнал ее вон и роль отнял. Это три бешеных черта, а не человек, когда она почувствовала, 76 что мы от нее зависим. Все эти истории с ней и с другими актерами — меня безумно утомляют. Пашенная — тоже начинает, хотя и деликатно пока, выпускать когти. Да — !! уж и гниль же осталась у нас в первой группе. Добродушны и милы только Лужский, Бурджалов, Вишневский. Пожалуй, и только. Москвин, Качалов — так знамениты, больше некуда. Книппер — лучше.

Благодаря всему этому — я живу совсем один, все в той же квартире (остальные все уехали) — 56 street, дом 208, hotel «Thorndyke», комната № 30. Трудновато в смысле языка, но спасибо Гзовской. Она каждый день 2 – 3 раза звонит, и если что надо, то соединяется с конторой гостиницы… объясняет за меня. Сейчас она уехала на неделю.

Очень скучно писать, что у нас успех здесь совсем небывалый, сильнее, чем где-либо и когда-либо. Все это говоришь, чтоб держать в курсе того, что делается, но, конечно, этому ровно никакого значения не придаешь. Ведь мы показываем двадцатипятилетнее старье. У кассы целые дни толпятся толпы народа. Продают билеты вперед на 2, 3 недели. Мы уже сыграли неделю «Федора» и доигрываем неделю «Дно». Сегодня пятница, утром был спектакль для актеров. После него опять — братание. Теперь вечер. Я сижу дома и пишу. Нигде не бываю. Театр и моя комната. Теперь идут попытки изменить условия с Гестом. Со мной хотел говорить сам миллиардер Кан, который взял на себя риск нашей поездки. Ходят ко мне какие-то люди. Одни просят писать статьи. Цену за статью еще не объявляют, но Шолом Аш уверяет, что дадут от 2-3 000 дол. за статью. Я уже пишу за чаем, на всякий случай. Другие расспрашивают об издании книги. Пока еще не выясняется, что это может дать. Живу, как Скупой рыцарь. Решил сделать деньги, чтоб обеспечить вас. Если будем умны, можно — и только здесь и можно — это сделать. Другой бы на нашем месте, при таком небывалом здесь успехе, уехал бы отсюда миллионером. Чувствую, что как и в Париже, в тот момент, когда начнется настоящий приток денег, — тут-то и придется уезжать. Выяснилось, что мы закабалились к Гесту на целые 6 месяцев, то есть до июля месяца. Если он захочет сделать пролонгацию, мы не можем ему отказать, и притом на таких же, как и раньше, материальных условиях. В наших руках один козырь. Репертуар. Мы можем играть, что мы хотим и с кем мы хотим. Не можем играть «Федора» с Москвиным. Хотите Булгакова — !!

Но этот путь ужасно противен и недопустим. Леонидов (Давыдович), кажется, уже попробовал поиграть на этой струнке. Гест его тотчас остановил и сказал, что он благородный человек и что если есть успех, то он никого не обидит и знает, что ему надо делать. Только надо — по-хорошему. Посмотрим!

77 До сих пор не было у меня тоски. Но когда узнал, что вам не спокойно в Европе, — стал тосковать и хочется скорее свидеться.

Главное же, что абсолютно ничего ни от кого из вас не знаю. Последнее письмо получил от Игоря — на «Majestic’е». Спасибо ему. По крайней мере знаю, что он доехал и на месте. Вчера было мое рождение — 60 лет211. Для дня рождения известили, что у Качалова 38° и что он играть не может. Значит, вводили — Ершова (приличен)212. Кроме того, вчера же входили Тарасова (Настёнка) и Пашенная (Василиса). Боже, до чего надоело вводить в старые пьесы!!! Вчера вечером у меня был отдых (первый на этой неделе) перед сегодняшним утренним спектаклем для актеров. Вечером ко мне зашли только Подгорный, Рипси и Бокшанская. Принесли подарки. Подгорный 3 пары носков (ну что за безобразие. Сам без денег). Бокшанская и Рипсимэ — по полдюжине платков (!!). Потом пришел Ричард Болеславский и поднес чудесную кожаную папку — вот с этой бумагой, на которой я сейчас пишу. Она перелистывается, как тетрадь. Потом был Леонид Давыдович с женой Юлией Карловной и принес 4 галстука (!?!). Весь вечер лежал и спал. Потом взял ванну и снова — на боковую. Сегодняшний вечер после спектакля сижу также дома, отговорившись от всяких дел. Пишу к вам. Сейчас поздно, надо кончать.

У нас мороз — снег. Иногда ветер, а иногда, как сегодня, вдруг солнечный, чудный день — сентябрьский осенний. Наши дураки — молодежь — сейчас же одевают летние кофточки, потом простужаются, и я за них отдуваюсь вводом новых лиц. Сейчас больны — Булгаков (думали, что дифтерит, оказалась жаба), Качалов (грипп), Ершов тоже (хоть и играет), Подгорный (скрипит на ногах), Добронравов — тоже, Книппер — тоже. Беда. С будущей недели — «В. сад». Следующая неделя — «3 сестры». Потом опять — «Федор». 6-я неделя — «Дно», 7-я — «В. сад», 8-я — «Дно» (которое имеет еще больший успех, чем «Федор»).

Не знаю, с этим ли письмом или с другим пошлю вырезки для Игоря. Дойдут ли!

Обнимаю вас всех нежно. Люблю. Скучаю, беспокоюсь. Как Кирилка? Как бы хотел на нее взглянуть глазком. Ходит! Говорит!! Меня забыла? Хотел послать ей игрушек. Но, говорят, с вас сдерут огромную пошлину. Вообще с посылками здесь плохо. Послал бы и сахар и чего другого, но — нельзя. Как Игорек? Вот главный вопрос, который меня мучает.

Отдыхаешь ли ты хоть сколько-нибудь?! А Кирюля? Ел. Ал. мой сердечный дружеский привет.

Всех вас нежно крепко целую.

Ваш К. Алексеев

78 70. ЧЕТВЕРТОЙ СТУДИИ МХАТ213

Нью-Йорк. 22 января 1923 года

Приношу вам мою сердечную благодарность за ваш теплый привет и от души поздравляю с благополучным открытием студии.

Самый трудный шаг — начало сделано, и, насколько мне известно, вы достойно оправдали оказанное вам театром доверие.

Желаю вам и впредь как можно строже относиться к себе и своей работе и продолжать и в будущем стремиться все к большему и большему самосовершенствованию.

Ищите важного, а не случайного. Не нового — ради нового, а нового — ради лучшего и более важного.

Любящий вас сердцем К. Станиславский

71. ПЕРВОЙ СТУДИИ МХАТ214

28 января 1923 г. Нью-Йорк

Телеграмма

Горячо поздравляем дорогих юбиляров. Радостно вспоминаем прежние успехи, достижения, желаем смелой творческой работы, пытливых исканий, новых завоеваний в области вечного — в искусстве. Благодарим за многочисленные услуги, отзывчивость к нуждам театра в трудное время. Мысленно всех обнимаем. Станиславский

72*. ПЕРВОЙ СТУДИИ МХАТ215

28 января 1923 г. Нью-Йорк

Телеграмма

Передайте вдовам Сулержицкого и Вахтангова, что в день десятилетия студии вспоминаем с благодарностью, волнением, скорбью незабвенных Леопольда Антоновича и Евгения Богратионовича. Станиславский

73. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО216

[После 14 февраля 1923 г. Нью-Йорк]

Дорогой Владимир Иванович!

Пишу Вам самое конфиденциальное письмо, о котором могут знать только — двое: я и Вы. Когда-то мы с Вами сидели в «Славянском» целые сутки, говоря о будущем217. Теперь о будущем приходится писать Вам издалека.

79 Надо привыкнуть к мысли, что Художественного театра больше нет. Вы, кажется, поняли это раньше меня, я же все эти годы льстил себя надеждой и спасал трухлявые остатки. Во время путешествия все и всё выяснилось с полной точностью и определенностью. Ни у кого и никакой мысли, идеи, большой цели — нет. А без этого не может существовать идейное дело. Было время, когда мы были в тупике, в смысле художественных исканий. Теперь этого нет. Мы и только мы одни — можем научиться играть большие, так называемые — романтические пьесы. Всем другим театрам, которые стремятся к этому, — придется неизбежно пройти тот путь, который сделали мы. Без этого они не достигнут того, что так торопливо и поверхностно ищут новоиспеченные новаторы. Наши это понимают. Когда я рассказываю им и демонстрирую, что значит ритм, фонетика, музыкальность, графический рисунок речи и движения, — они понимают, волнуются, хотят. Но когда им становится ясно, что этого не достигнуть без большой предварительной работы, то на нее откликаются только те, которым не следует даже думать об — романтике, а те, которые для этого созданы, думают про себя: обойдемся и старыми средствами.

Хотите спасать русское искусство? Хотите ли, чтоб существовал МХТ? Все холодно отвечают: «Ну — конечно!» И этот холод красноречивее, чем слова, говорит о гибели МХТ.

У меня нет энергии начать новую работу на самых старых основах.

«Зачем, — кричат они. — Давайте новые основы проводить на новой работе». Но нельзя учиться грамотно говорить, ритмично действовать и пр. — на роли. Этим только заколачивают и мнут роль. Нельзя репетиции превращать в уроки. Нельзя одну и ту же вещь растолковывать каждому — в отдельности. Не хватит ни времени, ни терпения у режиссера. Но актеры с этим не считаются. Они называют работой — репетиции новой пьесы и изучение своей роли, а не своего искусства. Побороть этот предрассудок — невозможно. Я отказываюсь. А работа по прежнему способу — меня приводит в ужас. Да и сил у меня на это уже нет.

Итак: по-новому — не хотят, по-старому — нельзя.

Куда же мне определить себя? Кому отдать то, по-моему, самое важное, что я узнал за это время и что жизнь и практика продолжают мне раскрывать сейчас. Мне стукнуло 60. Неужели благоразумно мечтать о том, что я выращу новое молодое поколение, которому передам, что знаю? Ведь я же не доживу. Говорить о ритме, фонетике, графике можно с большим, законченным, опытным актером. Младенцам рано забивать этим голову.

Что пользы, если я или Вы поставим еще 5 пьес, которые будут иметь огромный успех; но без нас наши ученики не сумеют 80 даже повторить постановки, как они не смогли этого сделать ни с «Дном», ни с «В. садом» и «3 сестрами» во время качаловской поездки.

Теперь, проехав по их следам, мы в этом убедились от тех, кто их видел и потом сравнивал с нами.

— Не пускайте их одних!

Вот припев, который твердят свидетели политических, а не художественных успехов качаловской группы…

Мне некому передать то, что хотел бы! (Да и Вам — тоже.) Нам ничего не остается более, как писать и, может быть, иллюстрировать в кинематографе то, что не передается пером. Этой работой мы можем заключить нашу художественную жизнь.

Но неужели бросить и распустить основную группу МХТ?

Ведь при всех ее минусах это единственная (во всем мире). Теперь, объехав этот мир, — мы можем с уверенностью констатировать, что это не фраза. Конечно, это лучший театр в мире, лучшая и редчайшая группа артистических индивидуальностей.

Не задаваясь новым, ее можно и должно показывать. Мало того. Только ее — одну и можно показывать за границей.

Полный, нехороший провал 1-й студии (не Чехова) — подтверждает эту мысль. Эти гастроли оставили плохое впечатление — всюду, и я думаю, небезопасно им будет возобновлять поездку218. Таково мнение тех, кто видел гастроли.

Но — Европа! — надо забыть о ней. Кроме убытка, там ничего нельзя получить. Проиграть месяц (это максимум), а потом 10 – 15 дней переезжать на новое место и тратить все то, что нажито, — это не дело!

Тот, кто был в Америке и почувствовал эту необъятную громаду, тот, кто увидал бесконечные хвосты народа, целый день — у кассы… И нет этим хвостам конца… Тот, кто услыхал голоса и зов из провинции, из сотни городов с миллионным населением, из которых большинство — русских, — поймет, что дело делать можно только в одной Америке.

«Перестаньте писать об МХТ, или пусть они приезжают немедленно!» — восклицают газеты в Чикаго. Большое материальное счастье — получить успех в Америке.

Материально это выражается в 5 700 дол. (то есть 11 400 р. золотом) в вечер. Беспрерывно, в течение годов.

Какая же Европа может в этом смысле тягаться с Америкой! Но…!!

Тот, кто видел Америку менеджеров, театральные тресты, суды, которые все приспособлены ко благу владельцев театров и антрепренеров, — тот поймет, какой ужас, какая катастрофа — не иметь успеха здесь. Только сидя здесь, я понимаю и трепещу при мысли о том, 81 что бы сделал с нами Гест, Шубарт, Иосиф Кан, если бы мы не имели успеха и принесли бы убыток.

Поняв это не только умом, но и чувствами, — я с такой же уверенностью, с какой восхваляю Америку — при успехе, — предостерегаю всех от неуспеха.

Гастроли Чехова — допускаю здесь. Спектаклей 1-й студии — не вижу. О 2-й студии и говорить не приходится, об 3-й студии — на месяц, два — с «Турандот». Пожалуй! Но ни один антрепренер не возьмет труппы меньше, как с репертуаром из 4 – 5 пьес! Футуризм же здесь вышел из моды.

Большая ошибка думать, что в Америке не знают хороших артистов. Они видели все лучшее, что есть в Европе. Быть может, именно поэтому — Америка так ценит индивидуальность. На артистической индивидуальности построено все театральное дело Америки. Один актер — талант, а остальные посредственность. Плюс роскошнейшая постановка, какой мы не знаем. Плюс изумительное освещение, об котором мы не имеем представления. Плюс сценическая техника, которая нам и не грезилась, плюс штат сценических рабочих и их главных руководителей, об которых мы никогда и мечтать не смели («Три сестры», «Вишневый сад» мы начинаем в 8 ч. 5 м. и кончаем в 11 ч. 10 м. «Федора» начинаем в 8 ч. 5 м., а кончаем в 10 ч. 25 м. Антракт перед 2-м актом «В. сада» 8 мин., перед 4-м актом «Трех сестер» — 10 мин. И это при глубине сцены — в 12 аршин!!!).

Итак, далеко не во всех областях мы можем удивлять Америку. Такого артиста, как Warfild, играющего Шейлока, — у нас нет. А постановка Беласко «Шейлока» по роскоши и богатству превосходит все виденное, а по режиссерским достижениям — Малый театр мог бы ему позавидовать.

Барримор — Гамлет далеко не идеален, но очень обаятелен.

Такого Пер Гюнта, как молодой Шильдкраут219, — у нас нет в России. Есть много известных имен артистов, которых мы еще не видали. Опера, в смысле голосов, — не поддается сравнению ни с одним театром Европы.

Симфонический оркестр, дирижеры, какие здесь есть, — нет нигде в мире.

По правде говоря, нередко я недоумеваю: почему американцы так превозносят нас.

Ансамбль!

Да, это импонирует.

Но несравненно больше импонирует им то, что в одной труппе есть 3, 4 артистические индивидуальности, которые они сразу угадали.

Остальные, говорят они, — это работа режиссеров. Это они сделают и с нашими американскими рядовыми актерами. Но три, четыре таланта в одной пьесе — это их поражает. Правда, 82 они некоторых в нашей труппе недосмотрели, проглядели! Но тех, кто показан и кто имеет право на первое место, они угадали сразу и оценили больше, чем в Европе.

Без Америки не проживешь в Москве, а черпальной машиной для долларов может быть одна-единственная первая группа. Было бы безумием с нашей стороны, если б мы ее не постарались оставить здесь для прокорма московского театра, студий. Пусть те, кто не способны на большее, ограничатся этой выгодной, но далеко не интересной ролью. Но есть и такие, которые хотят еще работать в искусстве. К ним я причисляю немногих — Вас, себя. Как быть с ними? По справедливости — надо установить очередь.

Сидя в Москве, казалось, что завидная роль — путешествовать с труппой и пожинать успех. Но это несладко и главное — волнительно и утомительно. Долго этого не выдержишь. Казалось, что Москва — является повинностью, но теперь я убедился в противном. Тяжелая повинность не в Москве, а здесь. Было бы справедливо дать мне отдохнуть и выписать меня в Москву, а Вам приехать сюда. Как Вы бережно охраняли студии, так и я, даю Вам слово, буду бережно охранять К. О. по Вашим заветам.

Оставлять группу здесь одну — невозможно. Гувернер при ней необходим.

Вы освежитесь здесь, быть может, поставите им «Анатэму», «Карамазовых», а я освежусь в Москве, посмотрю, что делается в Оперной студии.

Только там я и могу пока работать, за неимением другого места. В свободное время я попишу, чтобы со временем издать книгу в Америке, для всего света.

Я твердо уверен, что Вы и Екат. Никол. — не только освежились бы, но и нажили огромные деньги на черный день под старость — и не только доходом от театра, который при новых условиях может быть огромным и поддержит московский театр и студии, которые напрасно ждут помощи от правительства; Вы могли бы помимо театра — читать лекции, писать статьи, давать уроки по 50 дол. за 1/2 часа и т. д.

Потом, когда Вам станет невмоготу, как мне теперь, я сменю Вас.

Если мы не сделаем этого, то перспектива мне рисуется трагическая. Тянуть лямку с 1-й группой под насмешки и ругань советских газет. Нищета. Старость. Смерть в приюте для престарелых артистов и полное бедствие моей больной семьи и Екатерины Николаевны.

Все это можно исправить и навек обеспечиться в какие-нибудь 4 – 7 месяцев американской пролонгацией гастролей.

Вот когда наши артисты будут материально обеспечены, тогда, 83 кто знает, быть может, они смогут опять стать артистами и поработать для искусства.

В таких условиях я вижу многих из наших стариков — занимающихся в часы досуга и фонетикой, и интонацией, и графикой, и ритмом.

Я готов верить, что при обеспечении они смогут раза 3 в неделю играть хорошие спектакли с новыми заданиями — и тогда удастся сказать новое слово в искусстве.

Резюме:

1) Мы, как обещали, возвращаемся осенью — в Москву (но это будет роковой ошибкой).

2) Следует хлопотать о том, чтобы труппу оставить, как насос для долларов — в Америке.

3) Я — возвращаюсь в Москву, а Вы приезжаете в Америку. Хорошо бы нам съехаться здесь и передать из рук в руки все, что здесь остается.

4) При первой надобности, после того как я отвезу семью в Россию, устрою Игоря в Швейцарии, сохраню в течение сезона все то, что останется в Москве, просмотрю и подтолкну Оперную студию — я вернусь в Америку и сменю Вас, если это будет необходимо.

5) Обеспечив материально труппу и студии американскими долларами — все возвращаются домой, сохранив тесную связь с Америкой (О. Кан строит театр для гастролей иностранных трупп, читай в скобках — для МХТ).

Есть еще одно затруднение. Вы, кажется, предвзято настроены к Америке, и, кроме того, Вас не радует предстоящее путешествие по морю.

Не верьте, Америка — совершенно не то, что Вы о ней думаете. Огромные дома, улицы-коридоры, сквозной ветер, темно, сажа, головокружительное движение. Все это, вероятно, и есть, частями, в разных концах города. Кое-где, на 1, 2 улицах большое движение. (Можно туда и не ходить.) Кое-где, в деловой части города, есть, вероятно, большие дома, давит знаменитый американский ритм жизни. Но все это — там.

То, что мы видим в центре города, — больше всего напоминает мне большую Москву.

Народ — очаровательный, ласковый, добродушный, наивный, жаждущий познания, совершенно не самонадеянный, без европейского снобизма, смотрящий вам в глаза и готовый принять все новое и настоящее. Неправда, что американец может только смотреть revue. Он внимательно, как немец, старается понять Чехова, а женщины обливаются слезами, смотря «Трех сестер». Неправда, что в 11 ч. все встают и уходят. Комиссаржевский кончал генеральную публичную репетицию «Пер Гюнта» — в 1 1/2 час. ночи, и все остались на местах и говорили: ради revue — мы не будем ломать ночи, но ради настоящей 84 пьесы — да. И не только среднее общество, но даже и аристократы необыкновенно милы.

Самый приятный вечер, который мы провели, был — в самом фешенебельном клубе, куда, кроме женщин, ни разу никого не пускали. Чтоб подчеркнуть внимание к МХТ, чтоб, так сказать, придать перца чествованию нашего театра, они решили нарушить для нас ненарушимый закон своего клуба — то есть впустить мужчин. Миллиардеры и интеллигенция — в течение 2 ч. говорили английские речи, из которых я не понял ни единого слова. А по окончании вечера мы с «Летучей мышью» пели русские песни, например, «В долине ровной», «Вниз по матушке», «Ах вы цепи, мои цепи»220. Это вызывало самый искренний восторг, почти детский, — всей публики.

Несомненно то, что американцы искренно любят Россию.

Я недавно читал письмо О. Кана, писанное после какого-то доклада о России. В нем он признает совершенно исключительное тяготение Америки — к России, единство или родство духа и заключает, что МХТ выполнил историческую и политическую — национальную роль. Мы — первые и наиболее красноречивые и убедительные послы из России, которые принесли Америке не сухие пункты торгового договора, а живую русскую душу, к которой Америка почувствовала тяготение.

В другом каком-то собрании было сказано, что политическая роль МХТ огромна. Они вернули России многих русских, оставшихся в Америке. Почувствовав русскую душу, эти обамериканившиеся русские вновь загорелись желанием вернуться на родину. Это тот культурный элемент, который в жизни будущей промышленности России — сыграет очень важную роль.

Об этом пусть расскажет Елена Конст. коммунистам221. Им полезно знать. Вместо благодарности — мы частенько читаем в «Известиях» и других газетах колкие и ругательные словечки по нашему адресу и угрозы: а что-то вы нам покажете после заграницы?

Пока, не имея от Вас новых распоряжений, мы устраиваем так, чтоб осенью возвращаться222.

Вернемся мы нищими, такими же, какими и поехали, чтоб умирать в приюте для артистов. Ведь до настоящего момента мы покрываем убытки Европы. Потом, до лета, мы наживаем кое-что. Лето у нас пропадает, так как в Англию (где очень плохое дело) нет смысла ехать на 3 недели. По контракту же с Гестом до июля мы принадлежим Гесту.

Те немногие деньги, которые мы наживем, — мы проживем летом. Осенью подработаем чуть-чуть. Этого мне хватит, чтоб обеспечить Игорю — год жизни в Швейцарии. А чтоб вылечить его, необходимо от 3 – 5 лет. Поэтому мне придется снова 85 при первой возможности, ради спасения жизни сына — одному ехать в Америку.

Словом, у меня все это не укладывается. Получается какая-то ерунда.

Имейте в виду, что во время гастролей работа так тяжела, а всяких экстренных вводов, по болезням, капризам и другим причинам, так много, что нечего и думать о новых пьесах. Подработав деньги, надо уехать в страну с дешевой валютой (хотя бы — Россию) и там готовить новый репертуар. Начинать же в Москве со старьем равносильно закрытию театра.

Сейчас, когда в труппе почуяли доллары, — все стали копить. Пьянство убавилось, стало потише и полегче, и только одна Коренева — рвет и мечет от распирающего ее самолюбия и зависти. Да! Трудновато прославлять Россию с труппой истеричек и истериков. Вы умеете с ними обращаться, — Вам будет легче, а меня они боятся тогда, когда не надо, и не боятся там, где надо.

Сейчас мне рассказывали, что О. Кан опять где-то говорил речь. «Россия должна нам столько-то миллиардов, но она прислала нам Рахманинова, Шаляпина, Дягилева, целый ряд художников и, наконец, МХТ. — Она заплатила все свои долги. Мы квиты». Скажите это Комфину223.

Многое забыл написать, а письмо надо посылать. Обнимаю Вас крепко. Екат. Ник. целую ручку, Мише жму руку. Всему театру, всем студиям дружеский привет.

Ваш К. Станиславский.

NB. Начали 6-ю неделю («Вишневый сад»). Пока сборы полные.

74. В. С. АЛЕКСЕЕВУ И З. С. СОКОЛОВОЙ224

[Конец марта 1923 г. Нью-Йорк]

Читайте это письмо после чикагского.

Дорогие Володя и Зина!

Нет мне оправдания за мое молчание. Но бывают в жизни такие положения, когда говоришь себе: знаю, гадко, но пусть так — не в силах, не могу, не хватает энергии. Время! Конечно, полчаса всегда можно найти, но нельзя собрать мыслей, но спина валит назад от письменного стола, но нет возможности пропустить в голове толкающих друг друга очередных мыслей. Все то, о чем хочется написать вам, — животрепещущее. Об этом не скажешь в одной странице. Нужны многие страницы. Вот для них-то и нужно подходящее настроение. Покойный вечер или утро. Но, при моей жизни, этого-то и нет здесь. Интервью, приглашение, визит деловой или без дела, подпись 86 карточек, совет, проситель из русской колонии, заседания, репетиции, заболевания, представит[ельство], письма, парадный спектакль, обед и речь на французском языке в присутствии 1 500 человек обедающих, неприятности, выговоры, подтягивания, разговоры по душам и пр. и пр. Так проходят дни, недели, месяцы, и все новые страны, города, все те же заботы — поставить декорацию, осветить, ввести новых сотрудников, подтянуть ослабленные нервы актеров, которые без передышки работают с сентября.

Если вникнете в безвыходное положение, то — извините.

О студии думаю, скучаю, хотел бы быть с вами225. Горжусь и радуюсь, что без меня не ударили лицом в грязь. Всюду студией интересуются. Особенно в Загребе и Нью-Йорке. Гастроли устроить можно. В Европе — с убытком, в Америке — с маленькой пользой. Без оркестра нельзя. Оркестр же стоит бешеных денег. Студией загорелись все: и Рахманинов, и Зилоти, и главным образом Коутс (из Мариинского театра226). Последний ищет миллиардера. Гест заинтересовался. Хочет говорить со мной, но… Вдруг я узнаю из московских писем, из разных источников (один из них из компании Малиновской), что все хорошо — и играют, и успех, и в пении прогресс, и сборы три раза в неделю, но — дисциплина студийцев становится притчей во языцех.

Сразу мои руки опустились, сердце упало в пятки и страшная мысль пронизала голову. Мертвое дело! Без дисциплины нет искусства артиста театра! Искусство — дисциплина! С такой толпой распущенных певцов явиться в Америку!! Попасть в лапы Геста!!! И одному отвечать за всех тех, кто не желает слушаться. Ведь малейшая неточность — и контракт нарушен. Идите пешком по морю. И все здесь сделано в пользу антрепренера, а не нас, артистов. Сами юристы говорят: в Америке не стоит судиться. Всегда выиграет свой, у кого есть знакомство и родство.

Вот я и скис и отменил назначенный день для переговоров с Гестом. Теперь все думаю: как же мне быть? Брать на себя одного ответственность? За что? Это безумие! Только при полной, слепой вере в свое войско можно предпринимать новую грандиозную поездку. Наша труппа стариков, с которыми студийцы не могут даже равняться в дисциплине, и та недостаточно дисциплинированна для поездки. А между тем вот они на что способны. Назначены «Вишневый сад» — 8 спектаклей подряд в одну неделю, а в следующую — 8 спектаклей «Трех сестер». В день первого спектакля «Вишневый сад» заболевает Книппер — 38,5° утром (вечером боялись и мерить). Заменить некем. Лечу к Гесту. «Спектакль должен состояться. Перемены пьесы не допускаю. Пусть выходит кто хочет. Какое мне дело, что вы привезли недостаточное количество актеров. Вы 87 заплатите все убытки». Книппер, больная, с жаром в 38 – 39,5 сыграла все 16 спектаклей и спасла нас. «Вы, нынешние! Ну-тка!»

Говорил с Леонидовым (наш русский импресарио). Он тоже чешет затылок и не возьмется с распущенной труппой.

Вот я и не знаю, что мне делать.

Об этот пустяк может разбиться так хорошо начатое дело! Беда, если закулисный беспорядок будет известен публике. О дисциплине МХТ в свое время со шмаком придумывали сказки, которые заставляли публику проникаться уважением к нашему театру. С таким же шмаком и аппетитом публика начнет выдумывать сказки о распущенности студии, и эти сказки вызовут отрицательное отношение в публике, не говоря уже о том, что начальство, уже недовольное порядками студии, может прибегнуть к энергичным мерам. Ведь деньги-то казенные, да те, которые систематически исключаются из бюджета театров при очередном вопросе о закрытии Большого театра227. Как жаль, что взрослые люди рубят тот самый сук, который их всех держит. Падение и катастрофа — неизбежны. Если так, то это дело гиблое!! Стоит ли торопиться возвращаться в Москву?! Я не забыл условия. Вернусь: студия одумалась и стала учреждением? — я ваш! Кто знает, может быть, целиком. Нет, — прощайте. В мои годы нельзя заниматься любительством. Возьму тебя, Володю, и поедем в Америку ставить здесь театральное дело, и оперное и драматическое. Сразу, с вокзала, — великолепный особняк на набережной Гудзона, недалеко от Рахманинова. За дисциплину ручаюсь. На лету хватают и деньги громадные платят. По крайней мере помирать буду не в богадельне Театрального общества для престарелых актеров. Итак — внимание!

Еще к сведению. Пусть не думают, что в Америке театры — так себе, все сойдет. Большая ошибка.

Нью-Йорк один из самых музыкальных городов, который слышал все самое лучшее и теперь имеет самых лучших певцов. И американцы понимают музыку. Здесь такой оркестр (особенно из Филадельфии), такой дирижер — второй Никиш228! Такая дисциплина. За полчаса до начала все музыканты на местах, никакой настройки. Как они это делают? Приходит дирижер, все встают, как один человек. Аплодируют — все кланяются, как один человек, когда им махнет дирижер. Оркестр уходит после того, как публика разошлась.

Оперная игра, правда, плоха, так точно как и постановка, как и все порядки Метрополитенской оперы. И в драме есть такие артисты — звезды!! Варфильд, Барримор, Тейлор… Таких я не знаю сейчас ни в Берлине, ни в Париже, ни в славянских землях. Кое с чем сюда нельзя приезжать.

Описывать Нью-Йорк не стоит. Хорошо тем, что здесь решительно 88 нечего смотреть, кроме театров. По театрам нас водят усердно. Каждая знаменитость наперебой спешит заполучить нас, отзыв о ней, потом статьи в газету, вместе с нами сняться в кинематографе, после спектакля, и целую неделю по всему городу показывают в кино. Меня здесь на улицах больше и чаще узнают, чем в Москве. Постоянно приходится обедать у богачей, говорить речи по-французски. Все это милые, простые и гостеприимные люди, без европейского снобизма, больше всего похожи на москвичей времен царизма. Очень наивная и расположенная публика (как говорят — к тем, кто в моде). В деловом отношении — беда. Не то чтобы жулики, но крепкий народ, своего не уступит! Отто Кан, богач и покровитель театра, когда я ему рассказывал о Морозове и его меценатстве с чисто русской шириной, не мог понять этого человека. Они убеждены, что меценатство должно приносить доходы.

Конечно, нас нагрели вовсю. Высосали в несколько месяцев все, что можно. Недаром взяли один из самых больших театров (больше 2 000 зрителей). Распорядились самым расточительным образом, так как пропустили все пьесы при переполненных сборах 2-х месяцев, окупили все затраты и теперь наживать на нас будут в провинции. Пресса трещала после каждой премьеры, как пулеметы. Только о нас и писали, на первой странице, без остановки, ежедневно, так как премьера пропускалась за премьерой. Когда все пропустили, прессе пришлось замолчать, а Гесту придумывать темы для интервью и пр. Это отразилось, естественно, на сборах. Они стали хуже. С 5 700 каждый вечер (на царские деньги = 11 400 р. сбора вечерового) они упали до 3 000 дол. (то есть на царские деньги = 6 000). Это страшно много, но тем не менее дает право Гесту заявлять и указывать на падение сборов, чтобы при переговорах о поездке и о будущих условиях прижать нас. Все это разыгрывается как по нотам. В результате — нажить на спектаклях здесь нельзя.

Можно нажить другими путями. Например, кинематографом, уроками, устройством студии, статьями. За это платят большие деньги, но надо сидеть на месте, а с труппой это невозможно, так как слишком мало количество пьес в репертуаре. Публики, которая может платить наши безумные цены и хоть немного понимать по-русски, здесь 15 000 + 20 проц. сбора американцев. Последние так в 20 % и даже до 30 % — сохранились. Русские же зрители [все] пересмотрели. Подумайте, 40 % с валового сбора идет владельцу театра с каждого спектакля и получается им в тот же вечер. Таким образом, при исключительном успехе, при максимуме полученного нам приходится до смешного мало, и мы махнули рукой на доллары от театра.

Кинематограф. Мне представился совершенно исключительный 89 сценарий (который мы сыграем в Москве). Грандиозный, который можно было бы озаглавить «Трагедия народов». Тут и Грозный, и Федор, и Дмитрий, и русский народ, отлично охарактеризованный. Для Америки, отвечают нам, все это может служить — фоном. На первом же плане нужен роман двух молодых, с препятствиями для их любви. Ругаемся, торгуемся. Боюсь, что ничего не выйдет. Если не будет кинематографа — нам нельзя здесь оставаться, так как летом играть нельзя, а 50 человек труппы кормить надо. Вероятно, поедем в Лондон (лето), Париж, Скандинавию (осень). Тогда мы увидимся в ноябре. Если устроится с кино, то останемся в Америке и вернемся к февралю229, но… вернемся ли с деньгами!? — вопрос. А для Игоря вопрос роковой его жизни, так как на советские деньги за границей не проживешь, а чтобы ему вылечиться, необходимо 5 лет. Между тем скитальческая жизнь надоела, и быть одному, без семьи, в Америке, в мои годы! Я совершенно один, живу один в гостинице, где не говорят ни на каком языке, кроме английского. Гостиница скверная, прислуга негры. Когда мне нужно что-нибудь, я звоню либо Энгель (волосолечебница в Москве), либо к Екат. Вл. Гзовской. Вот эти две дамы и составляют мою компанию, они и хлопочут об издании книги, о студии, о статьях. Сомневаюсь, чтобы что-нибудь вышло.

Скорее бы в Москву помирать в театральную богадельню. Вести о 1-й, 2-й, 3-й студиях такие, что хочется бросить навсегда драму. Когда вернемся, замкнемся в самый маленький и тесный кружок с лучшими стариками МХТ и будем работать страшно замкнуто, никого к себе не впуская, чтоб не баналить и не осквернять самого лучшего и чистого, что до сих пор я с такой расточительностью отдавал каждому, кто ко мне подходил.

Надо быть умнее и разборчивее.

… Нужно же что-нибудь сказать об Америке! Ну вот, например. Едешь по подземной дороге. В вагоне голос в граммофон. Говорят: «такая-то станция», «до отворения дверей не выходите» и всякие другие распоряжения. Кондуктора — ни одного. Все автоматично. То же и в трамвае. Двери сами отворяются, сам кладешь 5 центов. Вот другой образец здешней жизни. Ребенок ложится спать. Мать спешит в театр. Она ставит перед ним радио (особый аппарат в каждом доме), и он говорит сказку, которую по вечерам рассказывает на станции один человек на весь Нью-Йорк. Такие же аппараты и в деревнях, в самой глуши. Там тоже ловят волны радио и соединяют с оперой, с нашим театром, с лекцией и пр.

Я слушал в печатне «Таймса» радио с моря от кораблей (телеграммы). О нашем театре недавно читали лекцию (один человек) для 5 000 000 слушателей Америки, которые собирались по билетам в разных городах и местечках в аудитории и залы…

90 75. ДИРЕКТОРУ КОМЕДИ ФРАНСЭЗ230

[После 26 марта 1923 г. Нью-Йорк]

Телеграмма

Угасла самая прекрасная и благородная традиция театра. Великий голос золотого тембра более уже не зазвучит. Присоединяясь к трауру и тяжкому горю Франции и всего мира, МХТ просит Вас, господин директор, передать искренние соболезнования семье великой трагической актрисы и артистам французских театров.

76*. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО231

[8 апреля 1923 г. Чикаго]

Телеграмма

В светлый день Праздника люблю, вспоминаю близких людей232. Станиславский

77*. М. П. ЛИЛИНОЙ233

[Первая половина апреля 1923 г. Чикаго]

Дорогие, бесценные Маруся, Кира, Игорь, Кирилка! Безумно хочу вам чаще писать, но физически не могу выбрать время и сосредоточиться. Кроме того, заказаны статьи — пишу их и никак не могу докончить. Мог бы читать лекции, но не дотягиваюсь никак. Успех огромный, но все начинай — сначала. То, что мы были 3 месяца в Нью-Йорке и имели огромный успех, — ничего не значит для Чикаго. Тут никто даже и не знает о нас. Начинай сначала. Пресса небывалая, вызовы — по 10 – 14 раз, но сборы неполные и по мере продолжения гастролей все увеличиваются. Последнюю неделю будут полные. Должны быть — так уж устроена Америка. Сначала надо себя показать, а уж в последующий раз публика по-настоящему понесет доллары. Итак, материальная сторона не самая блестящая. В Нью-Йорке сорвался кинематограф. Это для меня убыток в 20 000. Но делать было нечего. Мы составили блестящий сценарий, который, рано или поздно, снимем где-нибудь. Серьезный, идейный. Настолько действенный, что не требует ни одной надписи. Нам говорят: прекрасно, но не для Америки. Пусть это останется фоном, а на первый план нужен роман Наташи Мстиславской и Шаховского. Она должна быть крестьянской девушкой, влюбиться в Федора, а Федор в нее. Ирина должна ревновать ее. И чтоб избавиться от соперницы — сосватать ее за Шаховского. Его сажают в тюрьму, и Наташа в костюме стрельца идет в тюрьму, спасает его и по крышам домов добирается до Кремля. По стене лезут кверху на 91 купол церкви, все кончается свадьбой. После такой картины нам нельзя будет вернуться в Москву.

Гест оказался 94-й пробы. Не мошенничал, все честно, по контракту, но последний так продуман, что все плюсы ему, а все минусы нам. Несмотря на прекрасные сборы (особенно по сравнению с другими театрами). Например, сейчас мы делаем на круг 3 500 дол. за спектакль (при 10 спектаклях в неделю), а наиболее любимый театр с новой пьесой — 1 500 дол. Всех изумляет, что таких сборов достигает театр на незнакомом языке. Да и то: 3 500 = равны 7 000 руб. Это в прежнее время мы не делали нигде — ни в Москве, ни в Петербурге, где был maximum — 5 000 руб. И, несмотря на сборы, нам дай Бог, чтоб осталось по 250 – 300 на пай, то есть вместе с тобой — от 5 до 6 000 долларов. В лучшем случае и в теперешней поездке по провинции мы наживем столько же. Итого 10 000. Статьи, которые я пишу — ? Книга… есть и издатель, но все еще не подписано условие. Студия и уроки — пролетают, если на будущий год мы сюда не вернемся. А пожалуй, что и действительно не вернемся. Нужен новый репертуар: «Дядя Ваня», «Карамазовы» (все), «Ревизор»234, «Лапы жизни» (Качалов просит). Сочти, что будут стоить декорации, провоз костюмов, летом придется содержать всю труппу, так как в Англию ехать нельзя, не пускают русских актеров (безработица и плохие театральные дела). Или мы возвращаемся в Москву, или, пережив лето на коммунальных условиях, — едем в Париж (добавив 1 – 2 пьесы). Бельгия, может быть, Швеция, Дания, Голландия, Скандинавия. Пока все эти планы в брожении. Но несомненно, что по окончании теперешних провинциальных гастролей (конец мая), мы едем в Европу и скоро увидимся.

Люблю, обнимаю, скучаю. Очень одинок. Люблю.

Твой Костя.

Получил письмо и открытку-телеграмму. Радуюсь за Игоря. Обнимаю всех. Люблю. Кирилку крепко целую и люблю.

78*. К. К. АЛЕКСЕЕВОЙ235

[24 апреля 1923 г. Филадельфия]

Дорогие милые Кирюля, Кирилка!

Пишу вам, так как давно не беседовал с вами и скучаю об вас.

Кончили в Чикаго — блестяще, с полными сборами, качанием, ношением на руках и прочими атрибутами успеха. Он нужен, но мало радует, так как слишком сознаешь и чувствуешь, что мы повторяем зады и тужимся удержаться в плоскости 92 искусства и не попасть, не утонуть в ремесле от частого повторения одного и того же (10 спектаклей в неделю). Начали в Чикаго скромно. Публика ничего о нас не знала, несмотря на то, что мы трудились 3 месяца в Нью-Йорке. Кроме того, пресса там всех и все хвалит, и потому публика ей не верит. Она хочет сама убедиться и идет в театр после того, как услышит мнение очевидцев.

Со второй недели и всю третью — играли при почти или совсем полных сборах. Были там всякие приемы. В один день, то есть в пятницу, за день до отъезда, — было три приема. 1) В клубе артистов, писателей и пр. завтрак с речами (пришлось опять говорить по-французски) — одни мужчины. 2) В 4 часа в другом клубе артистов (большинство дам) — и главным, душой общества, светским человеком и переводчиком был здешний владыка отец Мардарий — монах, архимандрит. Тот самый, которого прочили на место Распутина. Красивый светский молодой человек. 3) Вечером был прием у здешнего консула Волкова (опивались чудным московским квасом).

За несколько дней до этого я должен был быть на обеде миллиардеров — в самой фешенебельной гостинице. Опять большой стол на возвышении для председателя и спикеров (то есть ораторов) и множество малых столов для публики. Цель обеда — собрать крупное пожертвование для голодающих детей на Волге. Большинство устроителей — квакеры, очень милые люди. Необыкновенно трогательный обед. Людям послали повестки: приезжайте, мол, пообедать для того, чтоб после обеда слупить с вас побольше денег. При этом заплатите за обед 5 долларов. И съехалась толпа и набрали свыше 100 000 долларов. Инициаторша — очаровательная шведская княжна Дуглас, которая при своем богатстве, молодая и красивая, посвятила себя благотворительности. Сама ездила и работала на Волге, заражалась тифом и теперь путешествует по всей Европе и Америке, чтоб набрать побольше денег и опять возвращаться к голодающим. Бедняжка очень боялась говорить речь. Были и еще очень трогательные самоотверженные американцы, все поплатившиеся — тифом, которые рассказывали ужасающие факты об голод[е]. Все это так меня взволновало и растрогало, что посреди речи я не смог говорить от приступивших слез. Мне было очень совестно, и я поспешил смять конец и кончить речь. Но американцам это очень понравилось, и говорят, что эта неловкая минута усилила сумму пожертвований.

В воскресение мы выехали в Филадельфию. Ехали очень хорошо, в чудесных вагонах и в понедельник утром приехали. Потом репетировали со статистами, а вечером — спектакль.

Филадельфия — очень холодный город в смысле публики. Местные жители удивлялись тому, что нас до 10 раз вызывали, 93 а нам казалось, что прием хуже, чем ожидали. И здесь, несмотря на то, что Филадельфия в 2-х часах езды от Нью-Йорка, большинство о нас ничего не знает.

Вчера напугал Москвин — расхворался. Но сегодня — днем — играет. Я играю сегодня.

О будущем пока известно, что мы 5-го или 8-го, или 12 июня садимся на пароход и едем в Германию (я заеду в Париж). Отдыхаем один месяц и после репетируем новый репертуар для Москвы. Есть предположение: 6 недель Нью-Йорк с ноября — и дальше до конца пребывания — гастроли по теплому климату (Сан-Франциско, Лос-Анжелос и т. д.).

Другое предложение: гастроли с января — тоже Нью-Йорк и провинция.

Репертуар «Ревизор», «Дядя Ваня», «Лапы», «Карамазовы» — плюс кое-что из старого репертуара (может случиться, если мама поедет, — ей придется играть Ольгу в «Трех сестрах»).

Погода все время была отвратительная, почти зима. Ни одного листочка. Потом сразу — лето (но с холодным ветром, так что приходится ходить в теплом) и сразу, без весны, все сразу распустилось. Хуже климата нет во всем свете. Бегу в театр.

Обнимаю всех, люблю, скучаю, жду свидания.

Папа.

Маму, Игоря — обними. Кирилку целую с ножек до головы. Научи, что ей привезти. Здесь ничего оригинального нет. Игрушки все из Германии. Покупать здесь стоит только шелковые вещи (например, чулки), но у меня нет мерки.

79*. М. П. ЛИЛИНОЙ236

[25 апреля 1923 г. Филадельфия]

Дорогая милая Маруся!

Сообщаю под страшным секретом (иначе может выйти большая неприятность), что предварительный контракт на Америку — сделал. Пришлось отказаться от Геста и перейти к Хуроку. Во-первых — потому, что Гест настаивал на контракте не менее как до мая (а отпуск у нас — до февраля), а во-вторых, он очень зазнался, находится под дурным влиянием Балиева, который оказался здоровенным хамом. Хурок предложил блестящие условия, вдвое выгоднее Геста. Он достал денег и дает авансом 25 000 долларов237. Нужен новый репертуар (он требует: «Ревизор», «Карамазовы» (1 вечер), «Дядя Ваня», «Мудрец», «Лапы» (?!!)). Боюсь, что в 3 месяца (с ноября по февраль) — не наживешь много, так как надо окупить декорации, которые придется делать вновь, дорогу туда и назад. 7 июня мы едем в Европу. Может быть, придется заехать в Париж для переговоров 94 об октябре. Из Парижа к вам — целое путешествие, так как обычным путем, через Рур, ехать нельзя (ежедневно взрывают поезда) и надо ехать как-то кругом.

По приезде — мы отдыхаем 1 1/2 месяца. Потом все куда-то (?) съезжаются для репетиций нового репертуара. С половины сентября — играем этот репертуар вместо генеральных где-нибудь в Германии (только не в Берлине, загаженном той группой238) — то есть в Дрездене, Мюнхене, наконец, в Вене. Потом хотелось бы Париж, так как в Лондон нас не пустят. Там Союз артистов, ввиду безработицы, подал протест против приезда Камерного и МХТ. Ну и черт с ним. К ноябрю — в Америке. 5 недель — Нью-Йорк. Потом опять — Филадельфия, Чикаго, Бостон, Канада и наконец — в райские Сан-Франциско и Лос-Анжелос.

Посылаю этот лист неоконченным.

80*. М. П. ЛИЛИНОЙ239

[13 мая 1923 г. Бостон]

Дорогие и милые и любимые Маруся, Кира, Игоречек и Кириллочка!

Пишу из Бостона. Город хороший, тихий, успех, как всюду. Первое время публика, как и в других городах, идет вяло, а со второй, вероятно, повалит, так как в провинции не верят прессе. Сюда мы приехали в воскресенье, около 5 часов (выехав из Филадельфии в 9 1/2 утра того же дня). Нас встретила довольно большая толпа с двумя хлебом-солью. Один от русской колонии — великолепное позолоченное блюдо с солонкой и вкусным куличом, а другой — от города, подносил мэр — на серебряном блюде — черный (почти) хлеб с деревянной солонкой. Священник (изящный кавалер в модном пиджаке с закрытым жилетом, на который надет крест, спрятанный в боковом кармане. Так ходят здесь священники) говорил длинно — по-русски. Мэр говорил длинно — по-английски, я коротко по-русски. Никто друг друга не понимал и потому еще усерднее, на всякий случай, кланялись и благодарили, каждый на своем языке. При этом присутствовал комитет из нескольких мужчин и дам, избранных руководить встречей нас в Бостоне. В тот же вечер была репетиция «Федора» (?!!!) со статистами и актерами и на следующий день — играли. Прием — большой. Теперь опять потекут обычные дни: три раза в неделю утренники и т. д. и т. д. Скучно об этом писать…

Уж кое-что из того, что написал в неоконченном письме (прилагаемом), изменилось. Так, например, — репертуар. С тех пор «Ревизор» успели дать и жестоко провалить на американской 95 сцене. Пьеса изругана печатью, и Хурок (или вернее Юрок) отрекается от нее. Долго совещались. Надо русскую пьесу — «Горе от ума». Дорого, многолюдно — убыточно. «Смерть Пазухина» — не поймут. «Село Степанчиково». Кто же дядюшка? Их три: я, Леонидов и Качалов. Я — не в силах, и после того, что произошло, не могу240. Леонидов — пустые слова. Качалов — лучше нельзя и придумать. Тут поднялась целая трагедия (только, ради Бога, — не пиши и не говори ему об этом. Иначе выйдет целая история). Смысл ее, конечно, всем ясен. Две роли — у Москвина, и у него состязание. И роль Фомы бьет. Отсюда пошло объяснение (письменное), которому я, конечно, сочувствую. Как Качалов — ущемлен и обижен, как его не показали Америке, как он теряет свое имя. Он — мой и Москвина дублер. Все это, конечно, Нинкина работа. Поездка не нужна, она не стоит жертв. Стыд ездить за долларами (а сам от той поездки привез кучу фунтов стерл.). Он ни от чего не отказывается, но хотел бы, чтоб его отпустили. Все это, конечно, в очень хорошей деликатной форме без намека на шантаж (как у Кореневой)241.

Когда мы 3 года бесславно мучались в Москве и голодали, а Качалов обирал по Европе нашу славу и деньги, тогда было хорошо. А когда ему годик пришлось помочь нам, то это позор, погоня за долларами и пр. В связи с новым контрактом — в труппе начались брожения. Одних придется отправлять назад, других, может быть, выписывать (например, Германову242). Опять Коренева вела себя, как горничная, и уверяла, что она спасала театр (в кое-то веки раз заменила больную Булгакову). Булгаков, которому пришлось-таки сыграть два раза Федора, недоумевает, почему ему не дают больше его играть. Пашенная должна будет ехать в Москву, и теперь сомнения относительно Грибунина243 (как бы не пришлось выписывать Павлова244).

Словом, опять болото закопошилось и опять с очевидностью становится ясно, что театра нет, что души у наших актеров — вонючая гниль и что надо бежать из этой помойки. Для этого надо обеспечить семью, и потому приходится терпеть. Пусть Вас. Ив. будет благородный идеалист, а я — долларщик.

После долгих разговоров и обсуждений решено, что из всех предлагаемых пьес легче всего, скорее и плодотворнее всего поставить — «Плоды просвещения». Пьеса расходится: лакей Григорий — Бакшеев. Вово и Петрищев — Качалов и Леонидов. Бетси — Коренева. Мария Константиновна — Булгакова. 3 мужика — Москвин, Бондырев и Тарханов (совершенно изумительно играет Кулыгина). Звездинцева — Книппер (будет буря). Толстая барыня — ты. Семен и Таня — Добронравов и Тарасова. Коко Клингер — Ершов. Повар — Алексан[дров]. Кухарка — Успенская. Профессор и Гросман — Калужский и 96 Бурджалов. Сахатов — Вишневский. Артист около Бурджалова — Гудков245.

«Дядя Ваня» остается, «Лапы» — тоже, «Карамазовы» — тоже, «Мудрец» — тоже. Привезут еще костюмы «Трактирщицы» для нескольких благотворительных спектаклей в пользу московских актеров. Мирандолину будет играть, по-английски, очаровательная Лоретт Тейлор, которая об этом только и мечтает. Это тоже секрет. Будут бранить за эту смесь языков, но, во-первых, это не рядовой спектакль МХАТ, а случайный, как и все благотворительные спектакли, — трюковой. Без этого не соберешь больших денег, чтоб накормить московских артистов. Цель оправдывает средства. А во-вторых, это такая будет идеальная Мирандолина, что простят и смешение языков. Что лучше: скверная Мирандолина — по-русски, или блестящая — по-английски. По-моему, для искусства — последняя, иностранная Мирандолина246. Итак, 7 июня мы едем в Гамбург (около 10 – 12 дней). Опять перемена: в Париж я не еду. Из Гамбурга прямо к вам, с Вишневским. На воды я не собираюсь ехать, но если ты поедешь, — я готов быть с тобой, лишь бы хорошо повидаться с Игорем и Кирюлей. Я пришел на практике к убеждению, что воды ужасно утомляют и действуют очень непродолжительно. Гораздо лучше себя чувствуешь, когда постоянно выводишь подагрические соли, в течение всего года, с помощью уродоналов и тех же «Виши».

Полагается полуторамесячный отпуск, то есть к 1 августа мы куда-то съезжаемся (есть предположение, что около Праги) и репетируем новый репертуар. Мне придется за это время побывать в Германии для свидания с Немировичем и заказать декорации: в сентябре или октябре — Париж и Лондон. Говорят, что протест артистов — вещь несерьезная (и в Америке тоже протестовали). С 1 ноября — Нью-Йорк — 5 недель… Бруклин (переехать мост через Гудзон и там уже новый город. Туда ездят трамваем — под дном реки) — 2 недели. Чикаго — 1 неделя. Филадельфия — 1 неделя. Бостон — 1 неделя. Детройт — 1 неделя. Питсбург — 1 неделя. Лос-Анжелос (рай) — 2 недели. С. Луис (тоже рай) — 1 неделя. С. Франциско — 1 неделя. На обратном пути Вашингтон. Я что-то перехватил, недели на 4 больше. Лень проверять. Факт в том, что мы проживем около месяца на западе, то есть в райской Америке. Нельзя этого сказать про восточную Америку. Здесь климат ад. Хуже не бывает. Во-первых, весны нет совсем. Допустим, в понедельник — голые деревья, зимний вид. В среду уже сплошное лето. По-моему, если приглядеться, так видно, как лист вылезает из почки. И несмотря на лето, вчера (пишут) в Нью-Йорке была снежная буря. И у нас сегодня прохладно. Слава Богу — для старых это хорошо. Самое лучшее в Америке — это путешествовать в пульмановском вагоне. Дело в том, что нам 97 подают целый поезд с рестораном. Чудесные вагоны, с теплой водой, отдельные курилки! У меня большое купе-салон. С нами же едут и рабочие. Мы привыкли друг к другу. Я по-прежнему живу совсем один. Вот, например, сегодня — не играл. Сижу дома — пишу, а половину вечера валялся на кровати и пел вполголоса (переставляю голос). Ну прощайте, дорогие. Теперь, Бог даст, — не долго. Придется еще расставаться в будущем году, но не надолго. А там в Москву, в Москву, в Москву. Нежно обнимаю, люблю.

Ваш Костя

81*. М. П. ЛИЛИНОЙ

21 мая 1923 [Нью-Йорк]

Дорогие, милые Маруся, Кира, Игорь, Кирилка!

Поездка кончилась — и мы вернулись вчера в воскресенье 20 мая — в Нью-Йорк. Опять я сижу в той же комнате в «Thorndyke», и сегодня начинаем с «Федора» — в том же Al Jolson-театре. (К слову: в Бостоне мы видели этого знаменитого Al Jolson, в честь которого назван театр. Это почти клоун или, вернее, — говорун à la Балиев, только изящный, во фраке. Он болтает всякую чушь на злободневные темы. Талантлив.) В Бостоне я прихворнул. Пустяки. Насморк, легкое недомогание, пролежал три дня. А вчера за час до отъезда из Бостона объявили, что у Бокшанской, которая только что перенесла жабу и поправилась, температура сразу скакнула на — 39,5. Ее пришлось оставить с Рипси на попечение милого русского доктора — в Бостоне, а сегодня я говорил по телефону с Рипси: Бокшанской лучше — 37°.

Под страшнейшим секретом (хотя наши болтушки уже успели раззвонить повсюду. Тем не менее мы держим в секрете, и если нас спрашивают, то отрицаем слух). Вчера я виделся с Юроком (новый менеджер Шаляпина). Он приглашает нас с ноября по февраль, а если б Сов. правительство продолжило отпуск, то и до 1 июня 24 года. Поездка по Америке западной (если до 1 февраля). А если до июня, то в Бразилию, то есть в Сан-Франциско, Лос-Анжелос — Сан-Луис (это земной рай с деревьями, в стволах которых проделаны арки и под них можно проехать на тройке, в экипаже. Зим не бывает. Климат весь год ровный.) Условия его блестящие. Должно быть, Гест пронюхал опасность. Вчера приехал нас встречать, был очень любезен, опять говорил льстивые комплименты. Сегодня ночью он назначил Леонидову (Давыдовичу) — свидание для переговоров о будущем. Результатов не знаю. Раньше он себя вел, как хам, и всячески давал понять (очевидно, подготовлял более выгодный 98 контракт), что мы уже кончены для Америки, выжаты, что мы неинтересны, и предлагал ровно половину прежних условий. Но тут, не помню писал ли я тебе, что по приезде в Филадельфию мне пришлось в один день проделать следующее: в 12 часов на поезде ехать в Нью-Йорк — там показаться публике в одной ложе с Беласко, Рейнгардтом (и я). Потом с ними сниматься. Лететь обратно в Филадельфию (2 часа езды). Со станции в женский клуб, где давали нам прием местные миллиардеры (то есть по-здешнему — аристократы). Опоздал, так как в этот день, как у нас в Советской России, перевели часы на 1 час — назад (вот откуда берутся все наши новости). Вечером русская колония устраивала банкет, а я говорил тосты. Через несколько дней после Рейнгардт отдал нам визит и приехал в Филадельфию на 1-й спектакль «Вишневого сада». Битковый сбор, аншлаг, приставные места, и много публики ушло без билетов («Вишневый сад» имеет наибольший успех в американской провинции). К счастью, по игре был исключительно удачный спектакль, и филадельфийская публика, известная своей сдержанностью и холодом, — бесновалась на удивление всем присутствующим. Рейнгардт и красавица — румынская артистка, сидевшая с ним в ложе, обливались слезами. Рейнгардт сказал, что пьеса замечательная и исполнение невиданное. После этого было его интервью в разных газетах. (Прилагаю — сохрани для МХАТ музея.) Вот этот спектакль, как кажется, произвел пертурбацию в Гесте, а тут у него какие-то нелады с Рейнгардтом, которого он избрал. Ему нужно для «Миракля» — пантомимы — Богородицу, идеальную красавицу и, конечно, актрису. А Гест ему присылает всех своих любовниц — почти уличных кокоток. По-видимому, за нами будут гоняться теперь 3 антрепренера (забыл фамилию третьего247). Но, собственно говоря, дело уже кончено с Юроком. 7 июня — мы садимся на пароход (немецкий, большой), идущий прямо на Гамбург. Проедем от 10 – 12 дней. Таким образом, между 17 – 19 июня нов. ст. — мы будем в Гамбурге. Там задержат с багажом, визами и пр., 1 – 2 дня. Оттуда — прямо к вам. (А то приезжайте нас встречать в Гамбург, имя парохода телеграфирую.) После этого мне все равно где быть. Конечно, поближе от Игоря и — с вами. Чем меньше переезжать, хлопотать и устраивать — тем лучше, так как отдыхать — немного, а придется еще слетать в Германию для свидания с Нем.-Дан. и заказа декораций. Идут «Плоды просвещения» (оказывается, легче поставить, чем многое старое), «Карамазовы» (с «Мокрым»), «Дядя Ваня», «Лапы» (по просьбе, почти ультиматуму — не говори ему — Качалова, то есть, вернее, Нинки) и «Мудрец» и, может быть, благотворительный для наших актеров в Москве — «Хозяйка гостиницы» с очаровательной Лоретт Тейлор!!! (Тоже страшный секрет. Необходимый для Америки — бум.)

99 82. В. С. АЛЕКСЕЕВУ И З. С. СОКОЛОВОЙ248

[После 7 июня 1923 г.]

Дорогие и любимые Володя и Зина!

Не сердитесь, что редко пишу. 9 спектаклей в неделю, и в свободные дни в двух и иногда в трех местах представительство, с французскими речами… Если выпадает свободный вечер, нет никакой энергии, голова не работает, и спишь, спишь… Не думайте, что я жалуюсь. Я по сравнению с вами счастливец, так как мое большое утомление все-таки легче вашего мотания по урокам. Завидую вам, что вы в России, но душевно жалею за усталость и непосильную работу без поощрений. Хочется сделать побольше для вас, чтоб дать возможность хорошо отдохнуть.

… При первом удобном случае я дам концерт в пользу студии. До сих пор это сделать было невозможно, так как Гест наотрез отказывал. В следующем условии постараемся этот вопрос провести как-нибудь.

… Знаю и грущу, что вас огорчит известие о том, что мы подписали (пока под секретом) контракт с Гестом на будущий сезон. Что же было делать!? Откажись я, — все были бы лишены возможности ехать в Америку, кроме того, мы только подготовили почву, распахали американскую публику, особенно провинцию. Мексика и Калифорния гарантируют от правительств своих штатов хорошие условия; уверяют, что именно теперь мы можем что-то нажить. Отказаться, — будут проклинать другие, а может быть, и сам себя. Раз что положение театров так тяжело в Москве, а мы приедем такими же нищими, какими и уехали, мы сядем только на шею тем, кто в Москве, так как нового репертуара мы сработать не успели. Вернувшись, придется опять выпускать афишу: «Дно», «Мудрец». Это равносильно признанию своего банкротства. Нам надо нажить денег, чтоб, приехавши, или дать новую пьесу, или иметь время и деньги, чтобы репетировать, прежде чем открывать сезон. Кроме того, думаю я по ночам: сидя здесь, я, Бог даст, хоть как-нибудь смогу облегчить вашу жизнь в Москве; а там я буду совершенно бессилен, так как придется снова халтурить. Есть и еще причина. Мы пришлись Америке ко двору. Нас полюбили и поняли, что только мы одни можем научить чему-нибудь американцев; меня теперь знают здесь, и потому в последний приезд за мной стали гоняться и издатели — по поводу книги, и общества, по поводу устройства у них студии. Я продал уже две свои книги. Одна — этапы развития нашего искусства (должна быть готова к 1 сентября). Другая — без срока — «система» в романе249. Теперь я все лето буду писать, писать и писать, так как с 1 августа у нас начинается страшная работа: подготовка всего нового репертуара — 5 пьес, в 100 числе которых неигранная — «Плоды просвещения». С 20 сентября начнутся уже спектакли, вместо генеральных репетиций для Америки, с первых чисел октября мы начинаем гастроли в Англии, перенесенные с этого лета, где мы должны были играть во время главного сезона, в Дрюрилейнском театре250. Видишь, как все заполнилось. Вот почему я не могу приехать сейчас в Москву, как бы хотел. Кроме того, я всю зиму не видал своих, и на будущую зиму придется опять разлучаться, а я ведь уже старец — седьмой десяток пошел.

… Спасибо милому Володе за длинное обстоятельное письмо. Зинаиду не знаю как благодарить за все ее письма-пушки. Еще раз поздравляю с окончанием мучений с «Вертером». Вы все молодцы. Выставили два спектакля и с успехом251. Понимаю, чего это стоило, и тем сильнее аплодирую. О «Русалке» нет пока возможности подумать и выслать новые советы по mise en scène252. Без нот трудновато. Может быть, найду их в Фрейбурге.

… Кроме Америки, нигде нельзя нажить денег. В Европе можно только проживать. Кроме того, изменил совершенно свое мнение об американцах. Не знаю, какой это народ в смысле долларов, то есть в торговом деле. Вероятно, там они очень неприятны, но во всем другом они чрезвычайно сходятся с русскими. Нас, русских, они искренно любят. В Америке без языка чувствуешь себя совершенно как дома. Можно говорить, кричать по-русски. Всем это только нравится, а в Германии, например, надо жаться и говорить потихоньку. Местная так называемая аристократия — это типично буржуазные семьи, напоминающие лучшие русские купеческие дома. Большие комнаты, всего много, много лакеев, угощения. Разница — что публика очень наивная и доброжелательная. Мы всюду поем русские песни — «Солнце всходит» (я писал тебе даже, что у нас в хору пела с нами Марчелла Зембрих), и все в безумном [восторге] расходятся. Ну, пока прощайте. Обнимаю. Подъезжаем к Шербуру. Завтра Гамбург. Пока едем, как по Волге. На этот раз пока путешествие — блаженство, лучший отдых. У меня купе с ванной, и я беру ежедневно теплые морские ванны. Еду прямо к своим из Гамбурга — в Фрейбург и постараюсь оттуда не двигаться и писать, писать, пока не кончу книгу.

83. А. М. ГОРЬКОМУ253

28/VI 923 [Фрейбург]

Дорогой Алексей Максимович!

Вчера я поздно узнал о том, что Вы нас ждали. Кроме того, я менял комнату и переносил вещи, а сегодня — уезжаю, дня 101 на 3, 4 — к сыну, в Wernwald. По возвращении — навещу Вас, если Вы принимаете гостей, с которыми можно не церемониться.

Жму Вашу руку.

Посылаю письмо — на авось, так как адреса Вашего не знаю. Жму руку, а Екат. Павл.254 низко кланяюсь.

Ваш К. Станиславский.

Сейчас в Фрейбурге находится Книппер-Чехова. Вчера вечером она заходила к нам с поздравлением. Оказывается, вчера был юбилей Худ. театра. 25 лет тому назад — 14 июня — был основан МХТ. Скверная вещь эти юбилеи!

84. В. И. КАЧАЛОВУ255

1923. 12 [июля. Фрейбург]

Дорогой Василий Иванович!

Вам надо играть Штокмана. На это много причин. 1) Этого требует Гест почти ультимативно. 2) Я играть не могу, по старости: не дотяну. Поэтому я от роли совсем и навсегда отказываюсь и передаю ее Вам в наследство. 3) Вот роль, в которой Вы можете хорошо показаться, и Вы при разговоре со мной соглашались с этим. 4) Пьеса «Штокман» — отличный вклад в новый репертуар Москвы256.

Соглашайтесь. В остальных ролях, по Вашим указаниям, мы будем по возможности облегчать Вас. В случае Вашего отказа — не знаю, что будем делать.

Обнимаю Вас, люблю. Отдыхайте.

Ваш К. Станиславский

85. И. Я. ГРЕМИСЛАВСКОМУ257

Фрейбург. 27 июля 1923 г.

Дорогой Ванечка!

Только сегодня получил Ваши посылки, так как был в отсутствии258. Спешу ответить, хотя скоро увидимся. Мы выезжаем, вероятно, в понедельник 30-го, если все будет благополучно, и приезжаем тогда в Берлин 31-го. О времени прихода поезда дадим телеграмму перед отъездом. Тут хотелось бы, чтобы Вы меня встретили, потому что, если будет возможность, я в тот же день уеду в Варен. Если ж Вы меня задержите, то приготовьте какую-нибудь комнату в гостинице. Попросите, чтобы кто-нибудь выехал за вещами. У меня их много, а времени на них у 102 меня не будет. На всякий случай пишу о декорациях259.

«Лапы жизни» — первый акт. Страшно много синего, темного и страшно мало прозрачного, светлого. Единственно, что есть в декорации интересного, это залитой свет и богатство бутафории. Понимаю, что Вы их не сделали на рисунке, — это слишком долго, но на сцене они обязательны. Помню окна, например, прикрытые белой кисеей. Здесь у Вас направо на эскизе реальная скверная театральная дверь. Пускай все это светится через занавески. Не помнится, что павильон был синий. Или Вы делаете экономию из другой пьесы? Тогда берите лучше светленькие260.

Вторая декорация красная. Черные колонны среди красного нетипичны, а если это полосы бархата, то и отвратительны. Насколько я помню, там все было красное. Но самый тон красных стен не одобряю. И расцветки этого красного, в смысле красочном, грубы и неинтересны. Красное с черным и зеленым — отвратительно. Окно ни к черту не годится. Это совершенно не типично для гостиниц. Пусть там будет ресторанный гобелен, гостиничное панно, но только не окно. Подушки к дивану по цветам подобраны неинтересно. Вообще не чувствуется ресторан высокого тона. Трактирно.

Последний акт очень театрален. Надо бы что-нибудь другое. Во-первых, это подвал, а не богатый дом. Сочиненное окно, сочиненный камин, сочиненная лестница. Не одобряю. Устройте что-нибудь из имеющихся сукон, погрузите в темноту. Дайте уходящую наверх лестницу, по которой ходить не будут. Но эта черная щель кверху — хороша (в прежней декорации).

«Трактирщица». Я придаю ей первенствующее значение в поездке, и вот почему. От нас ждут европейского репертуара. «Трактирщица» — это экзамен на европейский репертуар. Она имеет смысл только в том виде, как была поставлена у нас. Можно упрощать декорацию, особенно 1-го акта (которая стоит с начала пьесы), в том смысле, что не делать проходов поверху, сократить до минимума лепку, но упрощать законченный до последней степени эскиз знатока Бенуа, где все прочувствовано до гениальности, равносильно тому, что вычеркнуть всю прелесть постановки. А без нее не стоит ставить самой пьесы. Случилось то, чего я больше всего боялся: халтурные вариации, совершенно недопустимые. То, что так гениально у Бенуа — рисунок балюстрады буфета, панели, дивана, — совершенно ужасно, когда это сделано наобум, приблизительно. Поэтому, как я уже настаивал, требуйте скорей из Москвы подробного рисунка деталей как для этого, так и для второй картины. В первом акте делайте все по Бенуа (остальное), но с театральными упрощениями: арка писаная, за аркой хотя бы подвесной холст. Пусть это будет сделано театрально, лишь бы сама мысль декорации не пропала. Из частностей: нет двери в 103 кухню за прилавком налево, но без нее можно обойтись. Вокруг стола необходимы 4 стула, а не 3 и 3 банкетки впереди стола. Стулья должны быть непременно голландского фасона, их так много в Америке. Они годятся такими, как есть. Согласен на все, и чтоб буфет был писаный, согласен, и чтоб колонны были писаные в 1-м акте, но не могу пожертвовать ни одной деталью — ни зеркалом, ни бра над прилавком. В смысле тональности опять с Вами не согласен, это не тот красный. И не тот зеленый, какой у Бенуа. Позаботьтесь заблаговременно о рельефных зеркалах, бра, бутылках (на прилавок).

2-я картина. Вот тут я огорчился. Что Вы не поняли того, что вся прелесть, вся оригинальность, весь пикант декорации, что диван стоит именно в алькове261. Он совершенно не нужен в третьем акте, можете его делать или нет — безразлично, и он страшно необходим в этом акте. Все детали гениального Бенуа, сделанные на память, являются провинциально-приблизительными262. В этом акте диван и два кресла (обитые). Остальная мебель — 4 или 5 стульев направо у окна голландские, деревянные. Когда входят в комнату, она темная. Все равно, как Вы это сделаете — ставнями или просто задернутой занавеской. Если смотреть прямо на эскиз, то по левую сторону дивана — ширма, через которую, точно через забор, актрисы заглядывают на подаренный Мирандолине бриллиант. Тут есть еще маленький столик, куда Мирандолина кладет книгу для приезжих. Вот эта очаровательная подробность — буффочки из материй над двумя дверями — шишечками — непременно рельефные. Что делать, согласен во всем остальном — с писаными карнизами, колоннами и т. д., особенно если их удастся сделать более или менее прилично. По бокам средней арки, насколько я помню, были кронштейны со свечами. Все эти кронштейны должны быть рельефны. Относительно красок и тональности — не согласен с Вами. Может быть, у нас разные глаза. По-моему, Ваш коренной недостаток, с которым надо бороться.

3-я картина. Хорошо! Можно делать. Не понимаю, в правом заднем углу какая-то финтифлюшка, не то образ, не то [не] знаю — что. Тут просто есть полочка висячая — доски на веревках. И несколько планов, и несколько печатных объявлений XVIII века. В этой комнате 3 стула, стол больше гораздо, круглый. На окне спускающаяся занавеска непременно, на этом кончается акт. Там тоже стоит какой-то деревянный стул у окна, на который, помните, я сажусь. Окно вышло меньше, чем там, а комната кажется слишком большой. Это делайте, приступайте.

4-я картина. Также одобряю. Думаю, что публика не заметит, что мы зеленый стол из 3-й картины поставим и в 4-й. Ведь одна и та же гостиница, мебель в ней одна и та же. Здесь 104 нужно еще: 2 стула по бокам среднего стола и высокая ширма, как и во второй картине, приблизительно мне до плеча. Кровать за альковом можно не показывать. Все остальное одобряю. Не забудьте: бра рельефные.

5-я картина. Согласен со всем, только уж очень черно. Вы делаете это для контраста с пейзажем, но вот с таким грубым контрастом я в Вашей тональности не согласен. Это все равно, что в музыке один такт проорать форте-фортиссимо сейчас же после пиано-пианиссимо. У самой входной двери не хватает ящика, на который садится Мирандолина. Если смотреть прямо на эскиз, то по левой стороне — просто лавка. И по правой стороне тоже лавки. Причем непременно дверь должна быть в середине. И так, чтобы по ту сторону двери мог во время скандала и вырывания шпаги Вишневский сидеть рядом с Мирандолиной263. На самой авансцене может быть простая табуретка для одного человека. Не забудьте козлы для бельевой доски, которые переносятся на самую авансцену. Красиво было — разные сушеные фрукты, которые висели в арке. И какая-то стеклянная — не то ваза, не то банка, которая блестела на солнце. Она стояла с цветами в арке. Правый угол последней арки разработать. Тут навалены всякие материи, матрацы, хлам и т. д. Дверь с засовом (входная), на этом игра.

Отвечаю на Ваше письмо. Нужды нет, что из Москвы придут для «Трактирщицы» детали в конце августа. Вытребывайте их, потом поправите. Что касается разных бра, если они действительно пропали, что невероятно, в Москве, то пошлите кого-нибудь в музей зарисовать и сделать новые. Пропорции угаданы недурно. Утешьте меня, сделайте писаные на задней стене подоконники и окна так, чтобы они казались рельефными. Насчет буфета согласен. Конечно, толщинка желательна, если она возможна. Украшения на алькове пишите, но по возможности рельефные (3-е действие). Может быть седло на подставке, но придумайте что-нибудь, что бы заполняло авансцену. Можно и умывальник, если он заполняет. Что делать, оставьте половик один на все акты. Но непременно такой, как в 1-м акте, плитками. Сужающийся план декорации на Ваше усмотрение. В высоте декораций полагаюсь на Ваш опыт. Относительно 2, 3 и 4-го актов, которые вы считаете низкими, я бы считал это хорошо. Они и должны быть низкими, тогда как первый должен быть страшно высокий. Жаль, если 3-й акт придется повысить, но если необходимо — молчу.

«Иванов». 1-е действие. Тут громоздкости много. У нас было возвышение и в зале, и в комнате Сарры, и на двух балконах. Оба балкона остаются, можно разве завесить окна комнаты Сарры, а для нее поставить отдельный помост. Прилагаю рисунок схода 1-го акта «Иванова». Над колоннами фронтон 105 был рельефный, как сделать теперь264? Согласен с манерой шкафа, но наклейте старые переплеты, вместо того чтобы писать их, чтобы был полурельеф. Печь из «Вишневого сада» — согласен, но без лежанки, и вокруг печи полочка с отвратительной бахромой, как это было в 70-х годах. На ней лежит револьвер, которым Шабельский целится в доктора. У шкафа сделайте рельефные занавесочки. Подумайте, как упростить декорацию 2-го акта.

«Лапы». Согласен с предложением о первом акте265. Сомневаюсь в синей материи. А нельзя ли что-нибудь придумать вообще для сукон, скрывающих потолок: не черный бархат, а светлый — белый или желтый.

Относительно «Трактирщицы» я Вас предупреждал, и Вы мне сказали, что у Вас все в голове.

Да, увидал декорацию 2-го акта «Иванова». Нет, это халтура, ужасно не согласен. Увидал и 3-й акт, совсем не то, что было. Это была очаровательная декорация. При свидании напомню Вам подробно. И 4-й акт — это тоже халтура. Павильон делайте, а насчет расстановки мебели — потолкуем. В 3-м акте никаких трех дверей не было, и никакой колонны сзади не было. Прилагаю рисунок 3-го акта.

Насчет «Штокмана» в письме не объяснишь. Постарайтесь или перехватить меня между поездами при приезде, то есть во вторник или в крайнем случае в среду (если мы выедем во вторник), или вместе со мной проехать в Варен, потому что мне опаздывать к началу репетиций не годится. А то все актеры распустятся. Раньше же приехать не могу, не от меня зависит. Причина понятна.

Нежно обнимаю Вас, как и люблю. Папе дружеские объятия. Маме целую ручку, и если позволит, то и обнимаю. Жене поцелуйте ручку, так же как и сынишку Валеру.

Душевно любящий К. Станиславский-Алексеев

86*. МПЛИЛИНОЙ266

Waren. Meklenburg, Willenstrasse, № 38 [27 августа 1923 г.]

Дорогие мои, милые Маруся, Кирюля, Игоречек, Киляля!

Пишу первое письмо. Занят. 2 репетиции в день — на том берегу. Переезды по озеру хоть и приятны, но берут много времени, ожидая пароход. Здесь чудесно. Громадное, великолепное озеро, даже три, соединенные друг с другом. Местами не видно другого берега. Напротив город. Туда можно ходить по берегу — пешком (30 минут) или ездить на пароходике (5 мин.). Репетируем мы в театре — большой зал с малой сценой.

Вилла моя новая (Willenstrasse, № 38). С прежней я съехал, 106 так как там сыро. Живу с Москвиными, Тархановым и Грибуниным. Комната большая, чудесная, как и весь дом. Газовое освещение. Балкон открытый, и целый день солнце. Когда стоишь на балконе по вечерам — полная иллюзия, что я в доме Ганешина на высоком балконе267 — до того похожи друг на друга эти балконы. Едим (пока) прекрасно. Днем — в каком-то садике без дорожек, с навесом из старых досок. Готовит повар, он же и содержатель этой столовой, не то ресторана. Был в плену в России и любит русских. Кроме нас там никого и не бывает, из немцев. Ужинаю — дома. Общее хозяйство, ведут его Люб. Вас. и жена Тарханова268. По вечерам, после ужина, все приходят ко мне и сидим на балконе. Срепетировали начерно всю «Трактирщицу» (Пыжова может играть хорошо, но примут ли ее за рожу — не знаю?!269) и «Иванова». Заглавную роль — и Качалов и Леонидов270.

Книга остановилась, и я едва ли успею написать все к сроку. Плохо то, что марка падает и падает. Денег нет, не успевают печатать. Провизию припрятывают и т. д. и т. д. — старая знакомая история. Ждут, что в самом близком будущем — говорят, даже сегодня — все перейдет на доллары, и тогда — жизнь будет здесь дороже, чем в Америке. Весьма возможно, что мы принуждены будем уехать — не то в Прагу, не то во Францию. Это решится дня через 2, 3 — по возвращении Леонидова271 из Парижа и Лондона. До сих пор не знаем, куда мы едем на гастроли. Леонидов ничего не телеграфирует. Он хлопочет в Париже о визах для нас и всех семейств актеров. Первым долгом придется перевезти всех вас. Для этого или я сам приеду или пришлю кого-нибудь (одно время думал о Леве Книппере?!272). Очень важно, чтобы у меня были под рукой: 1) все ваши списки: имя, отчество, фамилия, лет, звание, год рождения — так, как отмечено по паспорту. Нужды нет, что вы послали эти сведения по телеграфу — пришлите немедленно и списки мне (все забываю фамилию Ел. Ал.). Не забудьте и Килялю. 2) Где находятся вещи Ел. Ал. — адрес ее воспитанницы в Берлине, другой адрес — ее воспитанника — в Сербии. Где вещи, куда их отправлять. 3) У меня на руках должны быть ваши фотографии (по 6 штук каждого лица). Не забудьте и Килялю.

У меня слагается в голове такой план. Если возможно будет достать скоро визы в Швейцарию, отправить Игоря — туда, а вам ехать под Париж, списавшись с Машей Ливен. В Париже сговориться с Манухиным и перевозить Игоря туда. Дейкарханова так горячо меня убеждает бросить все и лететь к Манухину. Она знает столько случаев исцеления… На меня это подействовало, быть может, по слабости моего характера… С Членовым постараюсь повидаться, но отсюда это не удастся, так как сообщение с Берлином трудное и неудобное, а найти 107 комнату для ночевки в Берлине — целая история. Так все переполнено. Следует поставить точку на том, что из Германии надо выезжать — во что бы это ни стало. Об этом не может быть 2 мнений. Во-первых, это не по средствам — оставаться, а во-вторых… само собой понятно. Особенно торопиться нечего, но в ближайшие 2, 3 недели надо будет переехать в другую страну.

Обнимаю, люблю, скучаю.

Костя.

Не нравится мне бронхит Игоря. Погода плохая — ветер, дождь, свежо. Для репетиции — хорошо. Какое счастье, что мы здесь репетируем, а не в Берлине. Здесь на 1/2 отдых.

87. В. Э. МЕЙЕРХОЛЬДУ273

3/IX 923 [Варен]

Дорогой Всеволод Эмильевич!

С минуты на минуту жду извещения от своих, которые разбросаны по всему Шварцвальду. Должен буду ехать собирать своих больных и перевозить их на зиму на другое место. А потом — в Париж и Америку, на гастроли. Очень сожалею, что нам не удастся свидеться. Поклонитесь Москве, об которой мы все очень соскучились. Желаю успеха.

К. Станиславский

88*. М. П. ЛИЛИНОЙ274

Среда [5 сентября 1923 г. Варен]

Дорогая Маруся!

Держу тебя в курсе того, что происходит. Леонидов в Праге, вернется в субботу (сегодня среда). Когда он привезет паспорта, — сейчас же пошлю к вам Греанина (того, который провозил меня). Ты перевози Игоря в горы. (Там в случае чего — спокойнее: все-таки — больные, в горах…) Сама едешь с Кирой и Кирюлей — во Францию. Долго там не засиживайся и скорее назад (вот тут бы не вышло чего). А ну, как тебя назад не впустят (буду говорить с Л. Д. Леонидовым). Где вам проезжать — через оккупационные места (там неспокойно, и бывают взрывы — поездов) или через Швейцарию, где раздевают. А пусть раздевают, раз что у вас нет ничего особенного. Что же касается пенензов, то можно передать их Греанину — он передаст мне, а я во Франции возвращу тебе. Пока, ввиду нового закона о том, что каждый должен объявлять валюту, — 108 сдай все, чтобы не подумали, что ее у тебя есть много. Особенно при размене. Маленькими суммами меняй. Все, что услышу по поводу нового закона — сообщу. Пока все неясно. Вам надо быть наготове, чтоб собраться в несколько дней. Без вас и я не смогу уехать отсюда. Пока вы на территории Германии, — и я не могу ее оставить. А между тем в случае необходимости отъезда мне нельзя терять времени, так как очень много дела с репетициями. «Штокман» еще не тронут, «Карамазовы» — едва-едва начерно. До сих пор будущее не решено. Если в Берлине нельзя будет играть и надо будет вывозить все имущество, то мы поедем либо в Прагу, либо — в Париж. В Праге уже сидит Германовская группа и всячески интригует, чтоб нас туда не пустить. В Париже — задерживают визы Poincare. Если визы французские придут — мы едем без Праги туда, если нет, то в Прагу. Советую присылать Ел. Ал. как можно скорее. Хорошо бы, конечно, чтоб она привезла ваши паспорта. Если мы поедем в Прагу, то ее багаж берем с собой275. Все необходимые адреса для отправки багажа — есть. А как дела с ключами, ведь на таможне — будут вскрывать. Пришлите еще фотографические карточки Елены Алек. Ради Бога, не задерживайте ими. Все остальные карточки — есть.

У нас все идет недурно, но здесь стало жить неуютно. Немного косятся на иностранцев. Вероятно, скоро уедем из Варена — пока в Берлин. Там нужно делать примерки.

Коренева продолжает отравлять всем жизнь. Знаю, что она тебе писала. Поэтому вот вкратце инцидент с нею. 1) Видя, что она не едет к назначенному времени, я заволновался. Может быть, она серьезно больна, глупая, языка не знает, к какому доктору попала?.. Прошу справиться об ее судьбе. Справляются. Она по телефону наговорила жалкие слова: значит, ей не верят, за ней следят… Это ужасно. 2) Приехала и стала играть роль больной. Сказала, что лежит, а самою то и дело видят гуляющей. Ходит с палочкой. Словом, играет неискусно роль больной, и по труппе жалуется, что ее надули, обещали «Степанчиково», «Плоды» и «Дядю Ваню», а ничего не ставят для нее. 3) В вежливой форме просит объяснения со мной, так как она ни с Подгорным, ни с Леонидовым снова ни с кем разговаривать не может. 4) Я пишу ей любезное дружеское письмо. Милая Лидия Михайловна, послушайте старика. Не надо объяснений, я не ручаюсь за то, что они [не] приведут к обратной цели. Мы знаем, что будете говорить вы, что буду отвечать я. Надо дело. Давайте работать. Если роль не пойдет — приходите, если пойдет — я буду радоваться. Мне немного осталось жить. Я хочу жить в атмосфере искусства, а не сплетен и пересудов. Понять ваши актерские претензии я не могу и не желаю и т. д. 5) В ответ длинное безграмотное путаное письмо о том, что надо для Достоевского, которого она считает себя 109 специалистом, — особое настроение. После разговора со мной она получила бы его, но теперь нет и потому — считайте меня выбывшей из театра. Я передал письмо в правление и просил кого-нибудь переговорить с ней. Все наотрез отказались. Она сама себя выгнала, как раз в тот момент, когда стала нужна для репетиций. Роль Екатерины Ивановны в «Карамазовых» — пришлось передать Пыжовой276, которая еще не успела справиться с «Трактирщицей». Начались совпадения репетиций, путаница. Все распределение работ, над которым сидели несколько вечеров — перепуталось. Чтоб не останавливать работу, пришлось Петру в «Штокмане» передать Булгаковой, хоть это ей совершенно не подходит. После этого Коренева спрашивает, приходить ей на репетиции или нет. Я отвечаю. Если она уходит, то зачем же репетиции. Если остается — то приходить. Она повернула так, что ей запретили приходить на репетиции. Стала мутить труппу. Играть на том, что она 18 лет в театре, спасала [его], а ее гонят. Начала переговоры с группой Германовой. Ей послали запрос от правления: как считать ее письмо ко мне — частным или официальным. Это для того, чтоб дать ей возможность начать разговор и идти на попятную. Правление просит меня не вступать с ней в разговоры без свидетелей, так как ей нужны разговоры наедине, чтоб после говорить по труппе, что она хотела уехать и Станиславский так испугался, просил не губить его. Так было в прошлый раз, и эти толки деморализующе действуют на труппу. Теперь же, напротив, все подтянулись: даже Кореневу и ту не щадят. Вся эта мерзость и каботинство волнует и отнимает и без того недостаточное для дела время. Если Коренева не возьмется за ум — правление решило с ней расстаться. Очень это все тяжело и противно277.

Спасибо за письма Кирины (3), мамы (1 1/2), Игоречка (1). Беспокоился очень об болезни Игоря. Теперь — немного успокоился. Я думаю, так и будет. Если Игорь будет ужасно, ужасно следить за собой один год, при малейшем повышении — ложиться в кровать, то организм поборет и окрепнет. Редко пишу, так как тороплюсь с книгой. На это уходят последние минуты. Кроме того, волнуют все декорационные работы, костюмы и пр.

Обнимаю, целую. Скучаю по всем. Очень бы хотел видеть Килялю. Ты пишешь о письме Киры, а сама не приложила его.

«Три сестры» идут в Париже. Учи278. Я играю на том, что ты необходима. Это заставит Леонидова спешить с помощью твоему приезду.

Поклон милой Ел. Алекс.

110 89. В. С. АЛЕКСЕЕВУ279

15/IX 923 [Берлин]

Милые и дорогие Володя и Зина!

Не сердитесь на меня за то, что не пишу. Право, не от нежелания. Я сам попал в «запендю» и не знаю, как из нее выкрутиться. Дело в том, что глаза мои не позволяют мне работать (то есть писать) более трех часов, а я должен к сроку написать книгу — свою автобиографию (которую я превратил в историю МХТ). Заказано 60 000 слов. И я их написал, но по неопытности не рассчитал материала и дошел только до основания МХТ. Послал наскоро написанный материал издателю. Он ему очень понравился. Я прошу его сделать 2 тома, так как не сумею сократить свое сквозное действие на 1 том. А историю самого МХТ, дай Бог, уместить в целом томе. Издатель прислал сказать, что невозможно. Америка требует непременно одного тома, и даже сам Шекспир издается в одном томе. Вот я и сел в калошу. Книгу издать необходимо, так как теперь совершенно ясно, что в Америке театром денег не наживешь, несмотря на колоссальные сборы. Ведь мы на этот раз повезем с собой не более, не менее как 8 американских вагонов декораций (что равняется 16 вагонам русским). Целый товарный поезд, который придется возить по всей Америке. Зато теперь, при создавшемся успехе и рекламе, — страшный спрос на книгу, иллюстрации об театре и пр. Но надо ее выпустить, пока мы интересуем Америку. Уедем — тогда уж не то. Книга, вовремя пущенная, даст минимальный тираж в 30 000 экземпляров. Эта цифра так определена потому, что пущенную в ход книгу скупают все библиотеки. Они должны, обязаны приобретать такую книгу. А раз что библиотеки Америки включают ее в каталог, то тираж книги достигает цифры 30 000. Вот почему необходимо издать ее теперь непременно, пока мы в Америке и играем, то есть интересуем общество своими персонами. Потом — будет совсем другое. Тираж может достигнуть 5 000 экземпляров. А мне необходимо обеспечить Игорю пребывание в Швейцарии (секрет, так как Швейцария во вражде с Сов. Россией) лет на 4 – 5. А это стоит страшных денег. Вот я пишу, но теперь уж начались утром и вечером — репетиции, так как мы должны составить новый репертуар с новыми исполнителями из 6 пьес («Штокман», «Трактирщица», «Карамазовы», «Мудрец», «Лапы жизни» и «Иванов»). Пишу по ночам. Когда начнутся спектакли, тогда не хватит не только времени, но, главное, сил на то, чтоб, играя по 2 раза на дню трудные роли, еще писать книгу. Вот я и тороплюсь. На письма не хватает времени.

Все твои и Зинины письма и огромный твой режиссерский труд — 4 тетради — я получил280. Куски просмотрел и одобряю их.

111 После того как по мелким кускам изучится партия, — надо будет эти куски сливать в крупные задачи. Обыкновенно я делаю наоборот, чтоб не мельчить волевой партитуры, то есть начинаю с крупных кусков и, если они оказываются слишком монотонными и однообразными, бедными в переживании, тогда только я их дроблю на более мелкие.

Твоя идея об помещичьем доме, в котором по ночам дают бал русалки, — мне чрезвычайно [нравится]. Это чудесный трюк, который дает возможность совсем уйти от оперного русалочьего штампа. Нечего стесняться подмостками. Этого добра сколько хочешь в любом из современных театров, помешанных на площадках. А если б и не было, надо их сделать, так как сама идея чудесна и уходить от нее нельзя. Конечно, необходимы пирамидальные тополя. Рядом с мазанкой малороссийской — это самое типичное. Вот насчет плана декорации первого акта, мне думается, он невыгоден и очень толкает на оперную деревню. Улица и деревня — самое трудное на сцене. Деревня, уходящая на задник, — нехорошо. Она дали не даст, и переход от выстроенной избы к писаным — всегда заметен. Больше всего дали дает линия, уходящая за кулису, поэтому надо искать в планировке что-нибудь в этом роде.

Очень одобряю постановку «Vita breve»281.

Не успеваю написать Алекс. Влад., что я в ужасе от того, что Большой театр хочет забрать костюмы282. Если это так, то надо считать, что мы толчем воду в решете. Работаем, чтоб создать себе репертуар, а костюмеры будут изводить главное, что необходимо для самостоятельной жизни, — костюмы артистов. Я знаю, что значит выдать один только костюм — на сторону. Это значит проститься со всей постановкой. Например. Мы дали 2 костюма 2-й студии к постановке Мольера. Теперь костюмеры утверждают, что мы чуть ли не все костюмы отдали куда-то, и от постановки Бенуа не осталось и половины. Кроме того, когда я говорю, что костюмы не в порядке и испачканы (все), — мне отвечают, что виновата 2-я студия (которая взяла 2 костюма, а не все). То же будет и в Б. театре. Наши костюмы будут давать на халтуры, а уверять, 112 что это мы их изгадили и износили. Когда мне придется ставить что-нибудь в Оперной студии — первое условие, которое мне будет необходимо, следующее. Костюм, в который я вложил часть своей души, не может быть ни в чьем распоряжении, как только студии, для которой он создавался. Иначе опускаются руки и деревенеет фантазия. Нельзя ли умолить Ел. Конст., чтоб не брали костюмов от нас.

Еще умоляю Ал. Влад. отпустить или, вернее, — прогнать Зину хотя бы на 2 недели вон из Москвы. Она не выдержит сезона.

Скажи Жукову, чтоб он не делал глупости и не ездил в Америку. Никаких уроков ему Рахманинов давать не будет. Он или гастролирует по концертам каждый день, или лежит без задних ног от усталости. Не только Жукову, но и самому Рахманинову не дадут в Америке дирижировать оркестром. Там все как у нас. На все тресты и союзы. Оркестр, это самый проклятый вопрос в Америке, об который разбивают себе головы — все театры, кроме ужасного «Метрополитена», который поддерживают миллиардеры из снобизма. Но там никого, кроме итальянцев, не пускают (да еще Шаляпина). Американской оперы — не существует. Симфонические дирижеры — как, например, Стоковский из Филадельфии и его оркестр — что самому Никиту не грезилось. По части музыки и пения — в Америке дело обстоит очень хорошо. Только самое наипревосходнейшее, а посредственности или ученики принуждены отправляться на фабрику Форда — делать автомобили. Зилоти и тот сидит без дела, а об оркестре даже и не мечтает.

Очень одобряю постановку опер с малым количеством лиц. Когда наживу деньги, на обратном пути, коли Бог даст, постараюсь привезти ноты. Пока не было свободных средств, так как ноты стоят чертовских денег.

Скажи Зинаиде, что не успеваю отвечать на задаваемые вопросы, которыми она меня заваливает, по вине книги и глаз. В вопросах дома доверяю ей всецело. Деньги у Дм. Ив. есть — пусть берет, что надо. Не слишком ли вы экономите дрова и мерзнете. Это не надо. К тому же сырость заведется.

При первой возможности перелистаю все письма ее и отвечу на вопросы, а сейчас — не хватает глаз. Немирович-Данченко должен передать ей 200 долларов. Из них надо бы послать Мане Севастьяновой283 100 долларов. По 25 Володе и Зине (то есть всего 50). (В этом месяце больше не могу, так как с 7 июня — мы жалование не получаем и начнем получать только с 15 ноября.) 10 дол. — Кукиной, 10 д. — Гуревич; 10 д. — Волькенштейну (прилагаю для него конверт). 10 д. — Сыровацкой (по секрету) и 10 д. — хотелось бы моей милой фельдшерице Нат. Серг. Львовой — не знаю адреса (потерял), может быть, через Майкова узнать.

113 Скажи Дуняше, чтоб она пересмотрела шубы и, если надо, позвала бы скорняка. Мой шуба, которую я взял с собой, была изъедена молью. Я вынул ее еще в Берлине, то есть после короткого путешествия по морю до Штеттина. Поэтому нельзя предполагать, что это случилось в дороге. Скажи ей также, что необходимо все ковры наши просушить, то есть вынуть из кухни нижней — и проветрить. Иначе они все сгниют. Необходимые расходы записать. Прошу Дм. Иван. Юстинова выдать из моих средств — нужные тебе деньги.

Обнимаю обоих. Очень стремлюсь в Москву. Надоел постоянный страх за выполнение контракта. В общем, артисты — старики и молодые — ведут себя неплохо, но есть две язвы и злейшая из них К.284, которая отравляет всю жизнь. Злее и отвратительнее этой кухарки ничего придумать нельзя. Как только мы стали зависеть от нее, — она показала себя.

Обнимаю, люблю.

Костя

90*. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО285

[20 сентября 1923 г. Париж]

Телеграмма

Все счастливы новой большой победой Театра286. Поздравляем, любим, часто вспоминаем нашего дорогого Владимира Ивановича. Станиславский

91. ЖАКУ КОПО287

[14 октября 1923 г. Париж]

Дорогой друг и собрат!

К моему большому сожалению, мне было невозможно при той огромной работе, которой я был загружен в связи с подготовкой наших спектаклей, до настоящего времени встретиться с Вами; если бы попытался за эти дни устроить свидание с Вами, я, вероятно, рисковал бы не явиться на него, что причинило бы лишнее беспокойство и повредило бы Вашей собственной деятельности.

У меня остается только одна возможность встретиться с Вами: это объединиться на полчаса за обедом, во время которого я мог бы поставить Вас в известность о предпринятых мною в Америке шагах по интересующему Вас вопросу, о коих Вы, кстати, осведомлены288.

Но срок этого обеда сможет быть установлен только когда пройдут наши премьеры.

Пока прошу Вас верить, дорогой друг, в мои самые искренние чувства.

114 92. А. Н. БЕНУА289

14/X 923 [Париж]

Дорогой Александр Николаевич!

Думал, что Вы нас навестите, по старой памяти, и тогда я бы лично передал Вам то, о чем сейчас буду писать. Скоро идет «Хозяйка гостиницы». Все, что можно было выписать из Москвы: декорации, чертежи, эскизы, образцы тонов красок и пр. — выписано. Остальное сделано заново, так как за время революции декорации сгнили, а вещи — расхищены. Делать пришлось при ужасных условиях. Я с труппой должны были экстренно выехать из Германии, а там остался Гремиславский. Таким образом, я декораций не видал. Знаю только, что все сделано, включая и всю мебель, по московским образцам и эскизам. Декорации должны были прийти давно, но до сегодня их нет. Говорят, что сегодня их привезут290. Костюмы только что пришли. В Москве многие костюмы сгорели, в числе их костюм Мирандолины. Ни Германова, ни Гзовская не могли ехать291, и потому пришлось вводить Пыжову292. Она может играть хорошо, но при одном условии, а именно: если она будет играть ее не барышней, а больше демократкой. Надо было посмотреть ее на репетициях для того, чтобы судить о том, что ей надо сделать в смысле костюма. К кому обратиться в Берлине? Лучше всего — к Добужинскому, который мог бы наглядно убедиться, посмотрев исполнительницу, что нужно для нее. Кроме того, он знает и Вас и Ваши требования. К сожалению, Мстислав Валерианович отказался. Пришлось поручить это дело Гремиславскому, который жил в Берлине и мог пользоваться материалами в музеях. По его рисунку был сделан или, вернее, недоделан в Берлине костюм. Сейчас он должен переделываться здесь в Париже.

Если бы Вы согласились просмотреть декорации и костюм Мирандолины, чтоб сказать нам, желаете ли Вы, чтобы Ваше имя стояло на афише, то мы были бы очень рады. Пока афиши заготовлены без всяких имен: ни художники, ни режиссер там не обозначены293.

Если придется свидеться — буду очень рад. Жена шлет Вам свой привет, я Вас обнимаю.

К. Станиславский

93. О. И. ПЫЖОВОЙ294

16/X 923 [Париж]

Милая Ольга Ивановна!

Мне лучше, и если Вам нужно со мной поддержать роль, я могу Вас принять сегодня295. Конечно, репетировать мы не будем, 115 но кое-что поговорить о роли не мешает. Я целый день дома, если не считать получаса на обед в ресторане. Поэтому, если решитесь прийти, выбирайте любой час, а также и вечер, так как я сказал, чтоб Вас освободили от выхода296. Завтра будет во что бы то ни стало генеральная. Сам я гримироваться не буду, так как боюсь еще снова простудиться, но играть буду (в пальто). Затем будут генеральные — 18-го, 19-го и по утрам, а первый спектакль — 20-го. Устраивайтесь с костюмом и сосредоточивайтесь, чтоб вернуть хорошее настроение и играть роль с удовольствием. Все к лучшему. Спектакль оттягивается по моей болезни, и у нас много времени, чтоб приготовиться к нему со шмаком. До 20-го, то есть до первого спектакля «Трактирщицы», я просил Вас освободить от всяких выходов.

К. Станиславский

94. О. И. ПЫЖОВОЙ297

[19 октября 1923 г. Париж]

Дорогая Ольга Ивановна!

Не могу быть на репетиции, как ни стремлюсь в театр. Задаю Вам такую задачу.

1) Сегодня Вы покончите с костюмом и гримом. 2) Снимитесь, чтобы завтра к Вам не пришлось приставать. 3) Я велел Вам дать все мельчайшие бутафорские вещи, если не успевают вынуть те, которые будут на спектакле, то приблизительные, другие. 4) Научитесь — откуда брать, куда класть, где лежит эта вещь. Проделайте по нескольку раз, чтоб набилась привычка. 5) Декорации будут ставить целый день. Постарайтесь, как только уставят одну, походить по ней, пожить, попробовать ту или другую сцену, по нескольку раз обсидеть мебель, которая Вам будет нужна. Словом, сегодняшний день нужен, чтоб Вы обстрелялись, чтоб сошла с Вас первая неловкость от непривычки.

Играть даже и не пытайтесь, лишь пройдите мизансцены, чтоб и они стали знакомыми и не новыми на новом месте. Знайте, что сегодня — не репетиция, а только обстрел, что требовать от своего чувства подлинного творчества бесполезно. Старайтесь, чтоб то, что Вы будете пробовать, было верно, и только. И еще просьба: держите себя в руках и не распускайте. Никто не виноват в том, что происходит (кроме, конечно, вопроса с костюмом). Если я спокоен и не иду на репетицию, значит, опасности нет. Ну, с Богом.

К. Станиславский.

Если днем декорации не будут стоять, то походите в них вечером. 116 Днем разберитесь с приблизительными вещами в баре или в выгородке на сцене.

95. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО298

[26 октября 1923 г. Париж]

Телеграмма

После 25-летнего духовного родства сегодня, как никогда, вспоминаем Вас и всех близких нашей душе людей. Тяжело встречать этот день врозь. Все в один голос кричим: в Москву, в Москву! Шлем Вам, всем дорогим товарищам-юбилярам и всему театру горячую благодарность за прошлое, настоящее и твердо верим в возрождение русского искусства в будущем. Дорогой Екатерине Николаевне шлем поздравления и привет. Станиславский

96*. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО299

[29 октября 1923 г. Париж]

Телеграмма

Всем вспомнившим нас в памятный день горячая благодарность, низкий поклон300. Скажите Зинаиде Григорьевне301: все любовно думали вчера о незабвенном Савве Тимофеевиче. Получено много приветствий, в том числе от Дузе, Беласко. Всякие чествования отклонили, однако самый теплый прием, полная сцена цветов. Все горячо приветствуют Вас. Станиславский

97. А. В. БОГДАНОВИЧУ302

Атлантический океан, «Олимпик». 1923 – 2/XI

Дорогой и милый Александр Владимирович! Пишу на пароходе. Только здесь можно удосужиться, чтобы жить своей личной жизнью. Но… качает. Пишу плохо. Простите. Вашего доклада я не получал, о чем очень сожалею. И Вы, должно быть, не получили моего письма. Последнее Ваше письмо получил в Париже, среди укладки, часов в 11 вечера, а на следующий день в 9 ч. утра мы уехали в Америку. Что же мне было делать. Оставалось одно: обратиться к тем, кто приехал нас провожать на станцию. Я избрал Генриетту Леопольдовну Гиршман (известная в Москве картинная галерея). Она самая милая, толковая и по-настоящему преданная искусству. Кроме того, она хорошо и нежно относится к брату Володе и для него готова хлопотать. Таким образом, в ближайшем будущем она все узнает и напишет обо всем брату303.

117 Все то, что я знаю из Ваших мероприятий, например: исключение Бителева (полное)304 и Гали305 (временное) — одобряю. Выговор Заблоцкой (не сомневаюсь в том, что она его заслужила) — одобряю. Выбор опер с малым количеством действующих лиц — очень одобряю. Кроме того, душевно сочувствую Вам в Ваших хлопотах с Большим театром. Верьте, что понимаю, болею душой и знаю, чего Вам все это стоит. Еще немного потерпите, и тогда приеду, и энергично будем готовиться к поездке в Америку и предварительно по славянским землям. Всюду интерес к студии очень большой. Имею приглашения, начиная с Grande Opèra и кончая Америкой306. Главный вопрос — конечно, в оркестре. Это самая большая загвоздка, и трудность, и расход, и повсюду с ним происходит то же, что и с московскими музыкантами. Нет страны, где бы не жаловались на оркестрантов. Без американской поддержки не вижу возможности существования театров и студии в России, по крайней мере в течение многих лет. Все слухи о том, что я покупаю дом (на какие деньги?!), остаюсь в Америке, — сплошной и глупый вымысел, у меня одна мечта: «В Москву, в Москву».

Когда я в Европе — сгнившей, изъерничавшейся, — вопль об России становится сплошным. В Америке — куда легче. Но тем не [менее] никакие посулы долларов, никакое благополучие не заставят меня променять на милую Америку мучительницу Россию. Если я не приехал домой в этом году, то только из-за больного Игоря. Боюсь, что этот сезон не принесет нам также много долларов. Надеемся, что успех будет, так как американцы нас искренно полюбили и в парижских американских газетах называют нас своим театром. Но… Все наши планы и бюджеты нарушены благодаря немецкой революции, от которой нам пришлось бежать, так как мы боялись потерять имущество, костюмы, декорации307. Пришлось, вместо недели, прожить в дорогой стране (Франции), где упал доллар и повысилась цена на жизнь, — более полутора месяцев. Декорации нового для заграницы репертуара тоже делаем по вздорожавшим в Германии ценам или по дорогим ценам Парижа. А содержание 60 человек вместо дешевой Германии в дорогом Париже!! А отмененные в Берлине гастроли, которые должны были служить нам генеральной репетицией!! А переезды по железным дорогам с повышенными ценами в тысячи раз!! А опоздание декораций и отмены спектаклей с битковыми сборами в Париже!! А 4 месяца проживания без спектаклей ввиду несезонного времени (с 10 июня по 8 октября)!! Все это сделало то, что мы начинаем сезон с большими долгами, которые надо прежде всего покрыть. Правда, в Америке мы делаем огромные сборы. Например, в июне месяце в дневных спектаклях, которых было по 3 в неделю в жару 50° (асфальт таял), — а в театре сбор 5 000 долларов. Но все это идет на расходы антрепренеру, 118 и ему в карман, и его компании, и Отто Кану (проценты на авансирование [поездки?]). А нам сравнительно гроши.

Теперь у нас условия в Америке лишь на 4 месяца308. Если нас начнут трепать, то есть два спектакля в одном городе, один — в другом и т. д., боюсь, что мы не выдержим и тогда не будем продолжать контракт. Кто знает, может быть, при этих условиях мы вернемся раньше времени. В противном случае кончим Америкой, в июне — Англия, и, отдохнувши, Бог даст, в Москву, в Москву!! Я не жалуюсь. Многое интересно и поучительно, но для моих преклонных лет — утомительно, хлопотливо и волнительно! На будущее время надо устраивать легкие поездки и с очень, очень дисциплинированными актерами. Если старики белой кости Оперной студии зазнались, им придется, конечно, оставаться в Москве. Не исключается возможность устройства студии оперной — в Америке. Тогда мы командируем Вас и Маргариту Георгиевну в Америку подкормиться.

Словом, перспективы и на Россию и на Америку большие, но только не очень расширяйтесь. Самое страшное то, что хорошие голоса уходят, а посредственности — остаются. Последите только, чтобы драматическая сторона не падала. Это страшно важно для Америки. Здесь любят музыку и пение. Избалованы очень, и, если мы приедем только как оперные певцы, — провал будет полный, так как в этом смысле подавай им Шаляпина и лучших певцов мира. Но если мы привезем хороших (просто) певцов в соединении с хорошим, невиданным здесь ансамблем артистов и они поймут, что в опере надо не только петь, но и передавать произведение обоими соединенными для творчества искусствами: певца и артиста, — тогда ручаюсь за фурор.

Итак, мужайтесь и терпите. Очищайте по возможности студию от лишнего и посредственного, не очень расширяйтесь, хотя и не переставайте искать новых, лучших голосов и артистов. И все будет хорошо. Думаю и об новом приеме постановки. Подешевле, поменьше постановщика и побольше артиста.

Целую ручки, низко кланяюсь, нежно люблю, высоко ценю Марг. Георг. Все то же, но без поцелуя руки и с объятиями повторяю и Вам.

К. Станиславский

98. К. К. АЛЕКСЕЕВОЙ

11/XI 1923 [Нью-Йорк]

Дорогие, милые, любимые Кирюля и Киляля! Ты мне написала столько хороших писем, на которые я до 119 сих пор не отвечал. Поэтому пользуюсь свободной минуткой, когда я на несколько дней насытил переводчика и могу часок передохнуть. Вот уже 5 дней, как я здесь, и никому не писал, так как не успел я приехать, как на меня уже набросились с книгой: «Давай! Скорее пиши!» И я писал… Только и делал, что писал и репетировал…

Итак, начну с Нью-Йорка, так как о Париже ты теперь знаешь от мамы309. Проводили нас утром рано 31-го, и мы поехали. В Шербуре ожидали страшного осмотра, так как в Версале украли драгоценные гобелены, и теперь их всюду ищут. Но все обошлось. Нас не осматривали. Самое неприятное, это садиться на большой пароход. К нему подъезжают на маленьких, их очень качает, много народа, надо следить за багажом, потом докторский и паспортный осмотры. На этот раз все прошло как-то проще и быстрее. Погода была совсем тихая и теплая. Лишь моросил дождь. Очень эффектно подъезжать к этой освещенной громадине. «Олимпик» показался нам еще больше, чем «Мажестик», но на него мы смотрели, косясь, — за ним дурная репутация, что с ним постоянно несчастье. Это пароходный Епиходов. Вот и в последний переезд до нас — была качка и оказалось много раненых. Как уж их там ранят, уж не знаю. Сели чудесно. Каюты — очаровательные. У меня на одного — четырехместная каюта с каким-то длинным коридором к окну. Огромный букет от пароходной компании. По коридорчику много вешалок, диван, два умывальника, комоды, большой шкаф, стулья, стол. Если б в Москве у меня была такая комната, я бы счел себя счастливейшим. Началось, конечно, со скандала и крика. Нинке (!) дали не такую уборную, какую она бы хотела, а Вас. Ив. дали на одного — уборную меньше, чем другим актерам — на троих. Грустно, до чего портятся люди. Пароход в смысле внутреннего устройства чудесный — лучше всех. Но в смысле палубы очень плохо. Ехали с нами все эмигранты-жиды. Из них почти все не приняты Америкой и отправлены назад.

Все время переезда было превосходно, но моросило и сидеть было на палубе — негде, так как все лучшие места забрали жиды. Верхняя палуба огромная, просторная, но открытая, и там было чудесно в солнечные дни. Они были очень жаркие, но немногочисленные. В прежние переезды благодаря удобной палубе мы все сидели вместе, на этот раз — вразбивку. Я все время почти писал. С нами же на пароходе ехал Отто Кан — миллиардер, который дает деньги на наш приезд. В первом классе был концерт. Мы, конечно, по заведенному порядку читали с Качаловым «Цезаря», Книппер пела. Фешенебельное общество. Оказались знакомые по Нью-Йорку. На следующий день был концерт во 2-м классе. Опять пела Книппер и играли «Хирургию» — Москвин с Грибуниным. Я обедал en tête-à-tête 120 со старухой m-me Кан, в ее апартаментах из нескольких комнат — спальни, гостиной, столовой. Конечно, смокинг, декольте и пр. Она неглупая, на словах либеральная и щедрая, а на самом деле… Плюшкин. Так мы и приехали, кажется, во вторник вечером, без всякой качки. Говорят, раз ночью покачало, но я спал. Пароход пристал к пристани, но нас не выпустили до следующего дня. Ночь на пароходе у пристани — неприятна. Все багажи взяты, унесены. Прислуга на звонки не приходит. Все идет как-то дезорганизованно. Пришел Гест на палубу со всем его штатом. Начал свою политику, то есть восхвалять Дузе, которая делает, по его словам, колоссальные сборы, «как никто и никогда». Камень в наш огород.

— Сколько же раз в неделю она играет? — спрашивает Москвин.

— Два раза, — отвечает Гест.

— А как вы думаете, если бы мы играли два раза, сборы были бы хорошие? — язвил Москвин.

Съехали на берег на следующий день утром. Сходили все в разное время. Я поехал в «Торндайк». Сначала поместили меня в верхний этаж (чем выше, тем дороже). Потом я перешел в прежнюю комнату. Там все знакомо, и «мне все здесь на память приводит былое»310. Вот сломанный стул, который я сломал в прошлом году, а вот и разорванная занавеска. Знаешь, куда что вешать, куда что класть. Я дома. И право, на всем свете — «Торндайк» больше всего мой дом, так как здесь я себе хозяин. Не то в Москве, где нет своей комнаты, где все друг другу мешают. О других городах не говорю, там живешь на бивуаках. В результате все наши съехались в «Торндайк» (оказался самый дешевый): Книппер, Москвин, Раевская, Бертенсон, Леонидов, Гремиславский. Начались сюрпризы. Театр, который должен был перейти к нам за неделю, — перейдет только в день спектакля. Гест надул и нахально заявляет: «Я должен дать театр. Какой-нибудь. Там не сказано Jolson-театр. Вот вам “Princess-theatre”» (а там сцена в три раза меньше). Как мы выкрутимся — не знаю. Пока репетируем по комнатам гостиниц. Кроме того, Гест нас выписал 31-го, а спектакль — 19 ноября. Ни театра, ни репетиций, а платить труппе должны долларами. Таким образом, мы начинаем с долгом тысяч 30 долларов (60 000311). На доход от процентов нечего и рассчитывать. Дай Бог, чтоб выручить жалование. Одна надежда на книгу. Здесь редактор и переводчик ее очень хвалят. Уверяют, что она будет вечная, то есть издание за изданием, так как там много педагогических и режиссерских и актерских советов. Дай Бог, если это так. Но прежде надо ее написать, и надо, чтоб она имела успех. Доход, если он и будет получаться, — не раньше осени будущего года. Вот почему не сердитесь, что я буду редко писать. Не хватает глаз. Все свободное время должен отдавать 121 книге, особенно теперь, пока я в Нью-Йорке. Надо закончить главное, иначе — беда. Во время путешествия — ничего не успеваешь сделать.

Отсюда едем в Монреаль и еще какой-то город Канады312. (Мы-то мечтали на солнце, а нас в снега.) Канада на широте Москвы (покорнейше благодарим). А у меня нет шубы (украли). Приходится ее шить. Беда! Там будет до 25 градусов мороза. Пробудем там 2-3 недели, оттуда в Бостон, Филадельфию, Чикаго, Вашингтон. Дальше неизвестно. Сильно поговаривают об устройстве здесь постоянной студии под общим руководством МХТ. Это будет являться субсидией театру. Сегодня было торжество — на спектакле Дузе. Утром в 2 часа вся труппа пришла в театр. Старушка — старая-старая… с ужасной астмой. Едва ходит. Больно смотреть. Играть уже не может, но какая-то музыка в ней есть. После спектакля я и Книппер — пошли на сцену, поднесли ей корзину. Я говорил очень длинную речь по-французски. Ее то и дело прерывали аплодисментами. Дузе была очень растрогана и благодарила. Жаль ее.

Очень скучаю об вас всех, о тебе, Игоречке, Киляле. Что-то очень захотелось в Москву. Смутила виза Лепик. Посылаю в отдельном конверте. Она уходит? Вот беда! Крепко обнимаю тебя, Игоречка, маму — если она с вами. Впрочем, что я говорю, когда дойдет это письмо, Бог даст, она будет у вас. Целую ее. Килялю всю мну, тискаю, обнимаю, люблю и скучаю. Спасибо ей за письмо. Жду еще. Скажи Игоречку, чтоб он писал только бюллетень о здоровье и, главное, — температуру, но по-старому, так как по-новому она пугает.

Твой папа.

Маму нежно целую. Елене Ал. дружеский привет. Я надеюсь, что она меня дождется.

99. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО313

Нью-Йорк. 20 ноября 1923 года

Дорогой Владимир Иванович!

Я только что получил письмо от Ф. Н. Михальского с сообщением, что Вы и я удостоены Малым театром звания почетных его членов. Известие это радостно меня взволновало и глубоко обрадовало, и я прошу Вас выразить от моего лица всему Малому театру мою самую искреннюю, сердечную благодарность за оказанную мне честь. Я твердо верю, что новый знак внимания, оказанный нам с Вами Малым театром, послужит лишним поводом для укрепления взаимной дружбы между Малым театром и МХТ.

Любящий Вас К. Станиславский

122 100. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО314

Нью-Йорк. 20 ноября 1923 года

Дорогой Владимир Иванович!

До меня дошло известие о том, что, по случаю исполнившегося 25-летия со дня основания МХТ, Совнарком пожаловал мне звание Народного Артиста. Если это действительно так, то прошу Вас выразить от меня мою глубокую благодарность в той форме, какую Вы найдете наиболее соответствующей и подходящей, имея в виду те общественные условия, в которых мы здесь находимся315.

Любящий Вас К. Станиславский

101. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО316

[20 ноября 1923 г. Нью-Йорк]

Телеграмма

Сообщение о моем американском интервью ложно от первых до последних слов. Неоднократно при сотнях свидетелей говорил как раз обратное об новом зрителе — хвастал, гордился его чуткостью, приводил пример философской трагедии «Каин», прекрасно воспринятой новым зрителем. Думал, что 40-летняя деятельность моя и давнишняя мечта о народном театре гарантирует от оскорбительных подозрений. Глубоко обижен, душевно скорблю317.

102. Л. Я. ГУРЕВИЧ318

26/XI [1923 г. Нью-Йорк]

Дорогая, милая и искренно любимая Любовь Яковлевна!

Спасибо Вам за Ваше чудесное письмо. Я его получил еще в Германии и хотел ответить по чести — большим теплым письмом. Но… дела, репетиции, администрация, представительство и главное — книга. О! как ужасно быть литератором. Контракт, надо писать. Приходится писать совсем не то, что бы хотелось… Но самое главное — это мои глаза. Они ведут себя неважно. Долго работать не могу — часа 3 в день. Вот и приходится волей-неволей, чтоб не платить неустойки — писать в эти три часа не письма, а книгу. Подолгу оставляю без писем своих, то есть брата и сестру, которые, спасибо им, заваливают меня письмами, да еще какими. Вот и сегодня напишу Вам только до конца страницы. Назначенная порция. Больше не могу. Так… к делу.

Все мое писание, какое попадает Вам в руки, — в Вашем распоряжении319. Имейте в виду, что там много повторений и 123 много ненужного. Насколько помню, в шкафу «Отелло», — все дельное. В большом шкафу — архив. Там надо осторожно разбирать — много повторений и лишнего.

Очень грустил о постигшем Вас горе. Знаю, что для Вас была мать. Обнимаю Вас, дочери кланяюсь.

Ваш замученный К. Станиславский.

Только что вернулся с премьеры «Иванова». Огромный успех, больше, чем в «Хозяйке гостиницы». Раз 12 вызывали всем театром.

103. М. П. ЛИЛИНОЙ320

27/XI 923 [Нью-Йорк]

Милая, дорогая Маруся!

Не сердись, что не пишу. Очень трудное время. Много приходится репетировать, в еще более ужасных условиях, чем даже в Париже. А главное — книга. На нее единственная надежда. Переводчик — коренной американец, издатель, редактирующий книгу, все уверяют, что книга будет иметь исключительный успех321. Все торопят, так как переводчик должен браться за другую работу, а потерять его — беда. Он, говорят, замечательный и перевел всего Лермонтова, не хуже самого Лермонтова. Каждую минутку свободную пишу и забываю поэтому вас (но ради вас же). Что же делать. Книгу писать необходимо, так как на доходы от спектаклей не надо рассчитывать. Прошли 2 премьеры322. Успех — огромный, быть может, больше прошлогоднего. Особенно — «Трактирщица», которая прошла небывало хорошо. Кайранский смотрел и говорит, что с Москвой нельзя и сравнивать, что Пыжова неизмеримо выше Гзовской. Последнее признает даже Екатерина Вл. Гзовская. Но… сборы — неважные. Может быть, они поправятся, хотя сомнительно, так как Гест не делает никаких прежних попыток и реклам. Не можем понять его поведения. Газеты не помещают больших статей, говоря, что Гест мало давал им объявлений. Вероятно, Гест очень взволнован расходами по постановке «Миракля» — Рейнгардтом323. Он здесь и необыкновенно мил. Это неистовый поклонник МХТ и в частности — меня как актера. Только меня и Дузе признает.

Дузе была на открытии, так как спектакль был в ее честь. Но после 1-го акта уехала (так как на следующее утро играла), оставив мне записку с всевозможными похвалами «Карамазовым». Я счел, что это слова обычной любезности. На следующий день, то есть 20 ноября утром, она играла, а вечером мне звонят, что она приехала и сидит в задних рядах, досматривает спектакль «Карамазовы» (это после своего утреннего спектакля). 124 Я пошел в театр, сидел с ней. Она говорила, что выше — ничего не знает, что это не театр, а церковь, что мы единственная труппа в мире. Кто же может сыграть эту сцену («Кошмар») кроме Качалова324. Хвалила Тарасову325. Потом была у нее Книппер, она развивала ту же мысль и сказала, что она в последнем спектакле многому научилась. Будь она здорова, она не пропустила бы ни одного нашего спектакля, и т. д. А сборы — плохи. Премьера — 3 000 дол. (по возвышенным ценам). Второй спектакль 1 800 дол. Премьера «Трактирщицы» — 1 500 (по обыкновенным) и т. д. В этой неделе нам уже будут платить жалование не полным рублем, так как необходимо делать вычеты на долг. Поэтому материальные дела наши обстоят так. Мне пришлось выдать из 9 000, которые лежат здесь на текущем счету, 1 500 дол. — театру. Остается у меня — 7 500. Жалование я считал в половинном размере, то есть 700 – 800 долларов — в неделю. Получать его будем не более 4 месяцев, так как сомневаюсь, чтоб Гест продлил условия. Очень вероятно, что в марте мы уже вернемся в Европу. Все это пишу под большим секретом, так как если распространится, то скажут, что мы провалились, а это не так. Мы имеем больший успех, но улица не пошла еще, так как нет никаких реклам. Фокусы Геста, может быть, для того, чтоб избавиться от нашего дела и отказать, после 4 месяцев. Ведь у него на руках, одновременно: 1) Дузе, 2) Рейнгардт, 3) мы, 4) Балиев326. Сейчас мода на Дузе — и все прут туда. Но ведь она играет только 2 раза в неделю. Не мудрено, что сборы.

Неужели Ел. Ал. уходит? Я думаю, что вы не сердитесь за то, что я не торопился выслать визу. Посылаю ее сейчас при этом письме. Но имей в виду, что она просрочена. Когда вам нужна будет виза — дай телеграмму Л. Д. Леонидову. Он от себя пошлет телеграмму в Сербию, и визу — новую — тотчас же выдадут327. Не имею никаких известий от вас. Ни от Игоречка, ни от Киры, ни от тебя. Узнал, что ты беспокоилась, пока мы плыли, что узнала от Мелконовой об том, что мы приехали. Странно, я послал тебе с пути радио328. Очевидно, она не дошла. Пожалуй, я ее послал в Женеву, а может быть, и в Париж. Не помню!

Вышла задержка с посылкой письма. Добавляю самые последние сведения. Прошли «Карамазовы». Театр и актеры имели больший, чем в прошлом году, успех, а пьесу разругали и особенно за чтеца329. «Трактирщица» прошла 4 раза. Успех и критики небывало восторженные. Играли несравненно лучше. Нашли совершенно итальянский темп. Хохот сплошной. Пыжова хороша и имеет успех. Меня хвалят больше, чем во всех предыдущих ролях. Но… Гест не делает никаких реклам. Пресса на него сердита и если пишет о нас, а не замалчивает, то только из уважения к МХТ (слова редакторов). Ориентация 125 Геста — на Рейнгардта. Ему (как в прошлом году — нам) — приберегает весь бум. Мы пасынки. Вот почему никто не знал, что мы начали спектакли. Они идут по пониженным ценам и делают совсем плохие сборы. Вот первая неделя: «Карамазовы» — 3 000 (первый, по повышенным ценам), «Карамазовы» (второй) — 1 500. «Трактирщица» (I) — 1 500, «Трактирщица» (II) — 650. «Карамазовы» (утро) — 1 400, «Трактирщица» (вечер, III) — 1 600. «Карамазовы» (утро) — 1 600, «Трактирщица» (вечер, ГУ) — 2 600. Всего 14 000 (за неделю). В прошлом году — 45 000 в неделю. Вот она, Америка. Если выручим жалование — слава Богу. Все это между нами.

Обнимаю. Костя.

 

27/XI 923

И опять задержал письмо, и опять добавляю последние сведения. Два письма от тебя — получил. Больше всего благодарю за то, что ты вдумалась и поняла мое душевное состояние и одиночество. Теперь несомненно, что МХТ дальше существовать не может, а как жаль. Вчера, например, была премьера «Иванова». Это была Пасха. По словам публики, хотелось всем целоваться. Все побежали к нам на сцену. Вызывали без конца. Гест благодарил и утверждал, что если б начали этой пьесой, — все было бы хорошо, что эта ошибка стоит 100 000. Поди ты разбери что-нибудь. Мы боялись везти «Иванова», а он оказался как раз по вкусу Америки. А сбор премьеры — 1 400 долларов. У нас опять то же. Было объяснение с Кореневой. Она клялась, божилась, что все понимает, что меня любит, что видит, как мне трудно, раскаивается. Я обещал ей, что верну прежнее отношение, если она перестанет хамить. На следующий день Гест потребовал, чтобы на 3-й неделе в день премьеры «Лап жизни» — шел утром «Федор». Книппер не может играть в день премьеры. Вызвал Кореневу. Она, совершенно как в прошлом году, подняла скандал, изругала правление, и роль пришлось передать Шевченко, с которой приходится теперь возиться и еще больше перегружать себя. Леонидов — опять стал нетерпим. Даже Вишневский испортился. В Москву, в Москву.

Обнимаю, целую, благословляю всех.

Костя.

Пишите об Игоре поподробнее. Как температура (только по-старому, под мышкой). Что сказал доктор. Не бойтесь повторять одно и то же.

Два письма и две телеграммы получил.

Посылаю визу330.

126 104*. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО331

[27 ноября 1923 г. Нью-Йорк]

Телеграмма

Учитывайте наше общественное положение здесь. Просим временно из фонда уплатить комитету тысячу долларов за два прошлогодних спектакля. Объяснение следует. Пока кроме долгов ничего не имеем332. Станиславский

105. ЕВРЕЙСКОМУ ХУДОЖЕСТВЕННОМУ ТЕАТРУ333

Нью-Йорк, 21 декабря 1923

Дорогие друзья и товарищи!

От лица всего Московского Художественного театра и от себя лично прошу Вас принять самую глубокую, сердечную признательность за оказанное всем нам лестное внимание334.

Неизменный ваш интерес к нашим спектаклям, теплый прием в вашем театре и наконец сегодняшний подарок глубоко нас трогает, и память о наших общих встречах в Нью-Йорке будет всегда для нас дорогой и радостной.

Примите наш общий привет и поклон вместе с пожеланиями новых достижений и успехов во славу искусства.

Представитель Московского Художественного театра

К. Станиславский

106. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО335

Филадельфия. 28 декабря 1923 года

Дорогой Владимир Иванович!

На письмо Ваше от 27 ноября, к сожалению, приходится отвечать с некоторым запозданием. Все последнее время я был беспрерывно занят и репетициями, и спектаклями, и разными обязательствами по представительству. До того устал, что не только ответить Вам мало-мальски складно, но и собраться с мыслями было невозможно.

Вы совершенно правы, что в Москве может явиться мысль, не сидим ли мы между двумя стульями336. Да, действительно сидим, да иначе и быть не может, раз мы находимся вне Советской России, в государстве, явно к ней враждебном и следящем за каждым нашим шагом в области так называемой политики. Я охотно допускаю, что в Москве к нам относятся недоброжелательно и подозрительно в смысле нашей «лояльности». Но ничего не поделаешь, обстановка, нас окружающая за границей, поневоле заставляет нас «лавировать». С нашей стороны было сделано все, чтобы отстранить не только торжественное, 127 грандиозное чествование по поводу юбилея, которое готовили со всех сторон, но даже малейший намек на празднество337. Как только мы приехали в Париж, от русской колонии, в которой сейчас там около полумиллиона человек, явилась целая депутация об организации чествования. Я и все мы, несмотря на обиды организаторов, наотрез отказались. Вдруг, не спрося ничего у нашей администрации, Эберто вывесил у кассы объявление, что 27 октября, по случаю юбилея, парадный спектакль. Я немедленно устроил скандал и велел сорвать этот анонс, но тем не менее в газеты слух проник. В день юбилея все наши старики хотели собраться вместе, чтобы посидеть в тесном товарищеском кругу, но и это я запретил, так как знал, что самое частное собрание будет раздуто в юбилейное торжество. Для того чтобы придать очередному спектаклю «Трех сестер», шедшему в юбилейный день, будничный вид, я назначил исполнителей-дублеров, сам в театр не пришел, потому что слышал, что готовятся подношения, что публика соберется нарядная. За мной посылали домой три раза, чтобы я пришел в театр, так как собравшаяся публика ждет меня и будут меня вызывать. Я все-таки в театр не пошел. Большего я сделать ничего не мог и радовался, что юбилейная опасность миновала.

Еще задолго до юбилея Союз русских писателей обратился к нам с просьбой в свободный перед отъездом в Америку день сыграть в пользу литераторов, которые буквально умирают с голоду и ходят разутые, — «Мудреца». Мы давно искали случая устроить какой-нибудь вечер в пользу наших московских товарищей. В Америке такого вечера сделать невозможно, так как Гест, ссылаясь на контракт, ни под каким видом разрешения на благотворительные выступления не дает. Решили воспользоваться подходящим моментом для того, чтобы соединить в один вечер спектакль в пользу наших товарищей и русских литераторов, и на предложение Союза согласились, сговорившись поделить прибыль пополам. Материальный отчет об этом вечере мы пришлем Вам по получении его из Парижа. Играем этот спектакль страшно измученными, после тяжелого парижского сезона, в лихорадке спешки накануне отъезда, играем скромно, без рекламы, без продажи билетов в кассе, а путем распространения их только по рукам, играем даже не в театре, а в зале гостиницы «Лютеция», на маленькой эстраде, без декораций338. После спектакля устроители убедительно просят остаться с ними поужинать. Пытаемся отказаться, но оказывается, что это невозможно, так как среди приглашенных много французских литераторов, ученых, общественных деятелей, хорошо к нам относившихся. Достаточно назвать имена Антуана, Дени Роша, Буасси, Нозьера и многих других. И жена, и я даже не имели вечерних туалетов; пришлось посылать 128 домой за платьем. Огромный ужин, человек на пятьсот. Главным распорядителем ужина оказывается Милюков. Но согласитесь, что, узнавши об этом, нельзя же уйти, тем более что Милюков является редактором единственной парижской русской газеты339, игнорировать которую невозможно, раз мы выступаем в Париже и притом преимущественно перед русской аудиторией. Ведь Вы прекрасно знаете, что за рубежом России вся почти русская печать, за самым малым исключением, антисоветского направления. И все-таки игнорировать ее невозможно, ибо если пойти на это, то тем самым нужно закрыть себе всякий доступ за границу, придав себе какую-то определенную политическую окраску. А нигде, как за границей, так не приходится подчеркивать нашу полную аполитичность.

Итак, вернусь к ужину. Начались речи, и оказывается, что они юбилейного характера. Никаких политических вопросов никто не касался. С очень теплым словом выступает Дени Рош, блестящий переводчик Тургенева и Чехова и пламенный поклонник русской литературы. Мне поневоле приходится отвечать, ибо взгляды всех присутствующих обращены на меня и от меня требуют слова. Отвечаю очень кратко, говорю самые банальные слова, упоминаю о том, что никакого торжества и чествований сегодня мы не принимаем. Немедленно после ужина я с женой уехал и, насколько мне известно, скоро разъехались и все остальные.

Вы скажете, что все-таки получилось чествование340. Да, но кто же мог его предотвратить? Вы скажете, но зачем же было давать спектакль в пользу литераторов? Да просто потому, что умирающим с голода русским писателям отказать немыслимо, потому что этот спектакль — единственная возможность собрать какие-то деньги для своих московских товарищей. Зачем было принимать ужин? Потому что отказаться от него равносильно тому, что устроить политическую демонстрацию, чем мы плотно закрыли бы себе двери в Америку (еще год тому назад ко мне в Париже явился корреспондент «Таймса» и предупредил, что лучше нам в Америку не ездить, так как в тамошние газеты даны из Парижа телеграммы, что мы большевики и что нас надо бойкотировать); потому что за границей МЫ ОБЯЗАНЫ оставаться строго нейтральными, дабы не скомпрометировать себя в определенном направлении перед властями тех стран, где нам приходится жить и работать. Да наконец просто потому, что нам УЖАСНО, УЖАСНО ТРУДНО. Москва упрекает нас в нелояльности. Но еще больше на нас косятся за границей. Нас едва впустили во Францию. Удалось добиться благоприятных результатов только путем обхода французских законов. В Париже известная часть публики, как французской, так и русской, нас бойкотировала только за то, что мы из Советской России и, следовательно, коммунисты. 129 Теперь нас не впускают в Канаду, официально объявив нам, что мы большевики, — и все планы турне ломаются. Кто знает, сколько еще будет впереди затруднений?! Стоит только вспомнить прошлогоднюю газетную травлю, поднятую против нас в бостонских газетах341. Тут ведь существует определенное убеждение, что мы платим русскому правительству чуть ли не половину наших доходов, что вызывает в здешних сферах большое негодование, и разубедить в этом общественное мнение очень нелегко. Если в дальнейшем мы будем держаться какой-то ярко выраженной московской политики, могут возникнуть новые и новые громадные осложнения, и Гест принужден будет объявить нам форс-мажор и нарушить контракт. Куда деваться с 40 участниками поездки и 8 вагонами сценического имущества? Отклонение такого ужина, какой был в Париже, только потому, что в нем присутствовали активные деятели русской эмиграции, было бы равносильно политической демонстрации. Идти на это было бы невозможно, или же нужно немедленно уезжать, что тоже немыслимо. Напоминаю Вам, что минувшим летом и ранней осенью все наши планы и предположения, связанные с Берлином, настолько перепутались, что мы материально попали в тупик. Пришлось делать долги в счет будущих американских поступлений, и захоти мы теперь уехать, это было бы невозможно, пока мы не расплатимся.

Здесь нас и русские, и американцы нередко упрекают за то, что мы своим театром прославляем теперешнюю Россию. В Москве нас смешивают с грязью за то, что мы храним традиции буржуазного театра, и за то, что старые пьесы Чехова и других «интеллигентских» авторов имеют тут успех у русских эмигрантов и американских капиталистов; считают, что мы купаемся в долларах, а мы на самом деле в долгу, как в шелку. Ведь не для удовольствия же я езжу почти два года с места на место, из города в город, несу непосильный труд, занимаюсь совершенно не тем, к чему привык, что люблю и о чем мечтаю, и каждый день рискую тем, что потеряю остатки своего здоровья. Нравственное мое состояние удручающее, просто руки опускаются, и порой даже является мысль, не бросить ли все. Гест пока убытков не терпит, но и ничего не зарабатывает. А мы не имеем никаких процентов и должны еще погашать старые долги. Если так будет дальше, то, начиная с 11-й недели, нам, пайщикам, прекратят платить жалованье. Живи как хочешь! Мне особенно трудно, так как одна мысль увезти сейчас обратно Игоря в Москву равносильна тому, чтобы обречь его на верную смерть. Неужели такое преступление с моей стороны, что я адским трудом пытаюсь спасти от смерти своего сына, который заболел при изгнании нас из постоянной нашей квартиры, от житья в нетопленном помещении. 130 Несмотря на все наносимые мне в Москве оскорбления, я отказываюсь от всевозможных выгодных предложений, делаемых мне в Европе и Америке, и стремлюсь всей душой в Россию, в ту самую Россию, которая оплевала теперь мою душу. Не знаю, что и делать. Здесь оставаться я не в силах, работать же в России при создавшихся условиях я тоже не вижу сил.

Ваш К. Алексеев

107. А. В. БОГДАНОВИЧУ342

[Конец декабря 1923 г.]

Дорогой, милый, любимый Александр Владимирович!

Не сердитесь на меня за то, что я не пишу. Знаю, что это нехорошо. Но когда я, Бог даст, скоро вернусь и расскажу Вам все, что мне приходится переживать и делать, Вы подивитесь, простите и пожалеете меня. Вот и теперь, после того как я узнал о том, что делается у Вас и как из храма искусства маленькие людишки сделали фабрику интриг, мне бы хотелось ободрять Вас, жалеть, написать Вам побольше ласковых слов, уверить в том, как я Вам сочувствую, хотел бы помочь, как я Вам доверяю… Но… надо скорее говорить о спешном деле и пользоваться случайно освободившимся временем для короткой беседы с Вами. Поэтому скажу лишь 2 слова по поводу общих дел, чтоб совершенно Вам развязать руки. Мне хочется, чтоб Вы знали, что никаких любимцев, тем более белой и черной кости, я не знаю. Мой взгляд на студийцев очень отрицательный. Кроме Гали и Печковского (по голосу), Жукова — все в достаточной мере бездарны. Если за ними нет этических достоинств, большой работы, огромной любви, преданности делу, бесконечных жертв искусству, порядочности и пр., — они не заслуживают 5 минут Вашего, Маргариты Георгиевны, моего внимания. Всех их вон и набирать других. Из новых со временем оставить еще 2 и остальных опять вон и набирать новых. По приезде я сделаю жесточайший экзамен. Особенно строг я буду по части законов речи, ритмики и системы. Всем, кто не пошел вперед, я объявлю, что заниматься с ними не буду. Талантливым сделаю снисхождение, а бездарностей… Если возможно воспользоваться всем происшедшим у Вас и сделать здоровую чистку, — буду счастлив. Но… как быть с очередными спектаклями?! Всех протестующих — я бы, конечно, исключил во что бы то ни стало. Это пакость. Если б даже они были правы (а они кругом виноваты перед Вами, мной, студией), то и тогда заслуживали бы порицания. Можно добиваться иными путями, а не кляузой. Ну… черт с ними. К делу.

Начинаю с прелюдии, на которую умоляю обратить особое 131 внимание. Мало того, пока никому из студии ничего не говорить и посоветоваться с двумя лицами: с Немировичем-Данченко и с Малиновской. Чего я боюсь? Почему я так осторожен? Вот почему. Если узнают содержание письма, то начнутся новые придирки, гонения, клеветы, инсинуации, плеванья в душу… Будут говорить, что я хочу остаться в Америке, а я этого совершенно не желаю, напротив: мечтаю о Москве. Боюсь только своей ужасающей квартиры — у меня нет дома. И это ужасно. Единственный дом у меня во всем мире — это маленькая комната с ванной в гостинице «Торндайк» в Нью-Йорке. Только там я чувствую себя дома и могу жить, заниматься, писать, думать, быть один… Если бы не это, я бы не выдержал и бежал к Вам раньше времени. У меня — тоска по родине. Итак, осторожность: берегите не столько меня, сколько — моих: брата, сестру, студию и пр.

За 2 года ко мне поступало бесконечное количество предложений, проектов, приглашений. Они касались и режиссерского дела, и учительского, и актерского, и гастрольного, и студийного. Я отвергал их, во-первых, потому, что они не были достаточно основательны, или обдуманы, или определенны, или потому, что носили характер каких-то афер. Из всех предложений выделяю одно, то есть то, о котором я сейчас буду говорить. Это не значит, что оно безупречно, или не содержит в себе известного риска, или то, что инициатор дела — исключительно честный человек, на которого можно целиком положиться. Нет. Все американцы — бизнесмены (деловые), то есть, по-нашему, — жулики. Со всеми надо держать ухо востро. Если дело не пойдет, — не заплатят. Судись, пожалуй. Не было случая, чтоб дело выиграл иностранец! Антрепренер Рабинов — лучше других. Его большинство хвалит. Правда, есть и плохие сведения. Например, он затирал Кошиц и выставлял другую певицу. Какой-то известной русской певице из Мариинской оперы (забыл фамилию) он не заплатил. Рабинов прислал мне 2 текста условий. Посылаю Вам первый (которого у меня 2 экземпляра), оставляю у себя второй, так как он в одном экземпляре. Разницу между двумя текстами условий объясню дальше. Вот история всего дела.

Рабинов хочет зародить американскую оперу. Таковой нет. Здесь есть итальянцы, которые поют по-итальянски, русские — по-русски. Есть ничтожные бродячие труппы американского происхождения, но о них не стоит говорить. Теперь хотят сделать национальную оперу. Это не значит, что будут петь только по-английски. В Америке эмигранты из всех стран. Американская опера может быть и на французском, немецком, русском, испанском и других языках. Капитал на это дело, по-видимому, большой; говорят, 1 миллион долларов. Дело затевается на широкую ногу. В Нью-Йорке будут строить свой театр. 132 Сейчас уже выстроили в горах, над Нью-Йорком — в природе целый город. Там и громадная сцена для постановок и генеральных репетиций. Там и все мастерские, и много репетиционных зал, и жилых помещений для актеров, музыкантов, хористов. Словом, целая гостиница. Все это сделано неумело. Можете себе представить, какие ссоры между хористами, артистами, музыкантами, администрацией закипят в этой гостинице! Репетировать там можно только летом, осенью и весной. А где же зимой?! и т. д. Художник Анисфельд уж пишет декорации для целого ряда опер, хотя ни труппы, ни режиссера — еще нет. Меня звали в это дело — главным художественным администратором. Но я не дурак и отказался наотрез. После этого стали просить, чтоб я устроил при том деле студию (оперную). Первое условие мое — полное отделение от того дела. Запрещение малейшего с ним общения. Принято, не без смущения и удивления. Летом студия будет работать под Нью-Йорком. Зимой — квартира в Нью-Йорке. Образец нашей 1-й студии на Советской площади343. Скромно, бедно, все деньги — на преподавателей, актеров, а не на обстановку. Это тоже удивляет. Через 3 года (а может быть, и раньше, зависит от меня) — спектакли, сначала в самой студии, а потом и в театре. Управление, выбор преподавателей, программа, режим — от меня. В администрацию я не вхожу, отказался. За это будут платить так (пишу по памяти. Если совру, не взыщите. Посылаю английское условие. Некому перевести его). За 6 месяцев пребывания моего в Америке — ежегодно (с апреля по сентябрь включительно) — я получаю 10 000 долларов. За каждый лишний месяц — по 1 000 долларов. Я посылаю из Москвы преподавателей, которые проходят свою, намеченную мной программу (по ритму и пластике, по дикции, по теории и практике системы, по пению и перепостановке голосов, по прохождению отрывков и опер).

В сентябре я уехал, и на мое место приехал, допустим, X. Прошел в 3 месяца свою программу (октябрь, ноябрь, декабрь). Уехал. На его место приехал новый или несколько новых (январь, февраль, март). Потом опять приезжаю я, проверяю и т. д. Каждый из приезжающих за 3 месяца может получить чистыми — 1 000 дол. Считая, что жизнь ему будет стоить около 500 дол., он будет получать 1 500 за три месяца, то есть по 500 в месяц. Дорога за счет студии.

Все изложенное помещено в посылаемом условии. Но в нем не хватает одного, наиболее важного добавления, из-за которого стоит огород городить. А именно — я получаю по 20 проц. с прибыли от поставленных мною опер. Это может составить большую сумму, так как успех американской оперной труппы — несомненен. Здесь большие патриоты, и стоит кому-нибудь, даже из иностранных певцов, написать, что он будет 133 петь по-американски, как концерт, сбор и успех — обеспечены. Как получить эти 20 %? Ведь можно и скрыть все доходы. Уверяют, что в Америке этого сделать нельзя, что отчетность здесь очень проверяется. Может быть, это и так. Во всяком случае, поговорю с адвокатом. Пока же необходимо решить принципиально. Возможно это дело или нет. Согласилось ли бы наше правительство регулярно отпускать нас? Можем ли мы подписывать условие? В случае нужды отсюда могут обратиться с ходатайством отдельные лица, общества, может быть, американское правительство к русскому правительству. Я остановил их. Они уже собирались это сделать. Видел бумагу, из которой ясно, что правительство интересуется этим делом. Это еще не значит, что оно будет помогать материально. Нет. Правительство здесь плохой меценат. Далее важно знать, кто поедет в командировку сюда. Например, Вы, Маргарита Георгиевна, Зина, Володя, Демидов, Сушкевич?.. Теперь вопрос: какая польза от этого всего Оперной московской студии? Во-первых, отдельные лица — подкормятся и потом будут в состоянии работать за наши нищенские оклады. 2) Из суммы моей можно будет отделить — тысяч пять дол. на содержание студии. 3) Часть прибыли от поставленных опер (многие по образцу, выработанному студией) можно будет уделить студии в Москве. 4) Образуется студийная связь с американцами, и можно будет в первые же годы устроить поездку в Америку всей студии (после, когда у нас кончат интриги)344.

Правда, поездку легко сделать и сейчас. Оперной студией здесь интересуются (имейте в виду, что за жизнью русских театров здесь очень следят и все знают). Условие сделать легко и с Гестом, и с Юроком, и тем более с Рабиновым. Но… в том виде, в каком пребывает теперь наша студия, она не стоит и провоза. Поэтому все разговоры об немедленном приезде (а их много) — я отклоняю, конечно, под разными благовидными предлогами. Вот уж, действительно, нет злейших врагов студии, как сами студийцы!!! К слову сказать, Америка очень избалована музыкой и певцами. Все лучшее в мире — здесь. Все лучшие немецкие, итальянские, французские певцы, Шаляпин и пр. — в Метрополитене. Все лучшие пианисты — Гофман, Рахманинов, Зилоти, Падеревский и пр., скрипачи — Ауэр, Хейфец и пр. — все здесь. Сюда может ехать только крупнейшая вокальная знаменитость. Смирнов — не имеет никакого успеха345. Будут ли иметь наши премьеры, взятые в отдельности, — не думаю. Но если привезти ансамбль — это может иметь огромный успех. Об этом американцы не имеют никакого представления. Конечно, музыкальная сторона, как и драматическая, должна быть на высоте. Когда я им рассказываю о том, что делается в московской студии, у них загораются глаза. Больше писать не могу. Бегу играть…

134 Какую оперу ставить? Ту, которую худ. совет найдет наиболее целесообразным. Отсюда судить немыслимо. Например. Все русалочные346 или разбежались, или зазнались, или заинтриговались… Ставьте «Царскую невесту». Пока бы я держался такой линии. Чем меньше исполнителей, чем меньше постановка — тем лучше.

Скажите всем, кто недоумевает, почему я не отвечаю на письма, следующее. Я чувствую атмосферу в студии, вижу, как Вам, Сушкевичу, всем преподавателям — трудно. Представьте себе, что я бы отвечал на письма и тому, и другому, и третьему, и каждый приходил бы к Вам и истолковывал мои слова по-своему (это так легко). Вы бы совершенно спутались. Теперь же, пока существует интрига, а не дела, — я буду упорно, жестоко молчать, буду писать только Вам, Сушкевичу и сестре с братом. Вам и худ. совету предоставляю полную свободу действия, так как отсюда невозможно ничего сказать. Все рисуется в ином виде.

Ну, а теперь дайте Вас обнять искренно и нежно, как люблю, и Маргарите Георгиевне — целую ручку и люблю ее и как человека и как большую артистку. Дочке поклон. Зине, Володе, Сушкевичу — также. Малиновской кланяюсь и часто о ней думаю.

Ваш К. Станиславский

108*. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО347

[7 января 1924 г. Бостон]

Телеграмма

Сердечные поздравления, горячий привет от всех всем. Станиславский

109*. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО348

[22 января 1924 г. Нью-Йорк]

Телеграмма

Базар устроен американскими дамами в пользу бедных русских артистов349. Отказываемся от всех приглашений, но здесь не могли не присутствовать в качестве представителя русских актеров в Америке. Продавались только портреты артистов, пустяковые рождественские подарки американского производства, никакого отношения к ценностям Юсупова не имеющие. На базаре были тысячи людей, делалось множество моментальных фотографий. Когда узнали о снимке, категорически настаивали на его уничтожении. Станиславский

135 110*. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО350

[23 января 1924 г. Нью-Йорк]

Телеграмма

Продолжающееся обидное недоверие нам общественного мнения Москвы крайне огорчительно. Ждите подробного письма. Станиславский

111*. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО351

[25 января 1924 г. Нью-Йорк]

Телеграмма

Ценностей не было даже следа352. Абсолютно не имеют никакого отношения. Станиславский

112. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО353

Нью-Йорк. 12 февраля 1924 г.

Дорогой Владимир Иванович!

Я Вам совсем не пишу. Мне это очень грустно. Это происходит совсем не потому, что я не хочу писать, а потому, что это физически невозможно. Теперь, в письме, не перечислить всех причин. При свидании расскажу подробно и знаю наверно, что именно Вы больше всех меня пожалеете.

Прочтя Ваше письмо к О. С., я тем не менее вырвал минутку, чтобы попытаться более или менее правильно направить Ваш взгляд на нашу жизнь здесь и дать возможность вернее оценивать факты.

Ни о каких наживах доллара не может быть абсолютно никакой речи354. Единственная забота — выбраться отсюда без долгов, которые нажиты за лето в революционной Германии и в дорогом Париже, увеличившем наш бюджет чуть ли не в пять раз. Хочется расплатиться и с Гестом, не вводя его в убыток и сохраняя его тем для будущего. Необходимо подумать и о том, чтобы после уплаты долга, как и на какие деньги добраться от Лондона до Москвы, довезти благополучно, на собственные средства, 60 человек и восемь вагонов имущества. Куда девать это имущество? Где взять деньги, чтобы заготовить новый репертуар, так как никто из наших не решится выступить в Москве иначе как в новой пьесе. Если этого нельзя будет добиться, я лично предпочту временное или окончательное закрытие группы МХТ. В связи с заботами о долларах и их расходовании у меня лично связано все будущее, а может быть, и самая жизнь больного Игоря. Я должен здесь обеспечить ему жизнь, быть может, на несколько лет, так как он болен серьезно, и вернуть его сейчас в Москву равносильно 136 смертному приговору. Едва ли можно поставить мне в вину эту погоню за долларом. Лично я вернусь домой таким же нищим, каким и уехал, и молю Бога только о том, чтобы мне нажить проклятых долларов для обеспечения жизни детей. Но театром не наживешь, об этом надо раз и навсегда забыть. Приходится искать других путей, то есть писать книгу. Едва ли Вы заподозрите меня в том, что я делаю это для удовольствия. Вы знаете мое отношение к перу и бумаге. Я это делаю по крайне тяжелой для меня необходимости. Принесет ли книга что-нибудь и принесет ли она то, ради чего она пишется, — покажет будущее, притом, к сожалению, не близкое, а более отдаленное, так как нельзя ждать, чтобы успех книги, если таковому быть суждено, определится скоро. Это также очень нарушает мои ближайшие материальные расчеты и бюджет. Приходится основывать его на предположениях и догадках. Для того чтобы покрыть убытки, приходится делать совершенно невероятные усилия, о которых в Москве Вы не имеете представления. Это не значит, конечно, что мы предполагаем о Вашей блаженной жизни там. Мы знаем, чего стоит Вам вести театр, когда он весь расползается по швам и ниоткуда нет помощи, кроме той группы К. О., которая Вам дорога.

Наша работа — иная. Борьба с компромиссом, нечеловеческие усилия, чтобы его избежать или, когда это становится невозможным, — смягчить. Удается ли это сделать? Конечно, не всегда. Те спектакли, в которых я лично участвую, проходят недурно. Но я не могу ручаться за то, что делается без меня, а быть каждый день в театре — мне не по силам. Положа руку на сердце, говорю, что я делаю более того, что могу и должен в этом смысле.

За некоторыми печальными исключениями в смысле художественного отношения, я не могу пожаловаться на наших стариков. Художественно они ведут себя хорошо. Об остальном скажу при свидании. Молодежь ремесленно работает, усердно, на выходах, на звуках, играют лакеев, выносят сундук в «Вишневом саде», рубят деревья в последнем акте и ежедневно заняты таким скучным делом в театре. В смысле художественном, за исключением отдельных молодых лиц, вроде Тарасовой, Пыжовой, — не на кого особенно радоваться. Быть может, они бы и хотели, но не многое могут. Что касается этики и остального, могу сказать только по отношению к некоторым: надо взять хорошее помело и усердно мести и искать новых. Тогда, быть может, мы будем говорить о какой-то группе, труппе. Теперь ее нет. Старое старится, а молодое почти не растет. Путешествие, конечно, деморализовало всех, за исключением отдельных лиц, вроде Лужского, перед поведением и работой которого преклоняюсь, Книппер, больше всех обиженной 137 материально, меньше всех ропщущей, на все всегда согласной, и некоторых других.

Деморализация усилилась значительно с того момента, когда все поняли, что доходов ждать нельзя. Знайте, что к Вам вернется в Москву усталое, разбитое и дезорганизованное войско, на плечи которого нельзя уже возлагать тяжелых ранцев и больших обуз. Четыре дня в неделю, утренник в воскресенье с молодежью, при минимальном составе труппы из отобранных артистов и талантов — это максимальный максимум, на который можно рассчитывать. При этом сокращение бюджета должно быть доведено до того, что, может быть, придется играть все новые постановки на сукнах, в старых костюмах — и все свои расчеты на успех основывать исключительно на прекрасном актере. В Америке — только это, исключительно это имеет успех. Причем ставят в достоинство в последних постановках и возобновлениях «Дяди Вани» и «Пазухина» именно то, что они идут на сукнах (правда, мило и уютно приспособленных), благодаря чему с еще большим вниманием критики и зритель могут рассматривать актера. Да, такой труппы, таких индивидуальностей нет ни в России и нигде в данную минуту за границей. Только они могли бы найти то в будущем новом искусстве, чего все так жадно ищут. Но будут ли они его искать и не почиют ли на лаврах — является для меня тревожным вопросом.

Вернутся все, по крайней мере из тех, которые нам нужны. Ходят сплетни о молодежи, но это только сплетни, потому что Лазарев и Болеславский показали, что не так-то просто, без марки МХТ, выбраться из американской шумихи, грома и «бизнеса»355.

Рассчитывать на нашу группу, в смысле покрытия неимоверных расходов по театру, было бы легкомысленно. Мне думается, что все это сознают и даже, хоть и с большим прискорбием, согласились бы скорее на значительное уменьшение прежней роскоши в постановочном и других смыслах, чем на работу сверх сил, так как половина труппы по-настоящему больны и наполовину — калеки. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь — из нужных людей, наиболее талантливых, по-настоящему больны, а некоторые из них — обреченные. Все это я пишу для того, чтобы сократить Ваши надежды на ту помощь, в которой, я понимаю, Вы нуждаетесь. Надо сокращаться, быть скромнее, основываться на чистом искусстве, техническом опыте и талантах — вот будущий девиз этой группы.

Есть одно радостное явление — здоровая, сильная, умная, темпераментная, готовая смотреть в сущность искусства, та, которая во многих пьесах заменит и Книппер, и Германову, чрезвычайно, до последней степени нам необходимая. Это — Тарасова. Она едет в Москву, она привязалась к группе, стала 138 общей любимицей, умеет ладить даже с Леонидовым и Кореневой, но все это, конечно, — пока. Ручаться за то, что она не испортится и не избалуется, нельзя. А успех она имеет здесь наибольший. Рейнгардт, увидав ее (говорю под секретом), пристал ко мне отдать ему для «Миракля» хотя бы на первые восемь спектаклей. В вопросах искусства я тверд и, как это ни было трудно, конечно, отказал356. Надо сделать все, чтобы облегчить ей и семье, а главное мужу, возвращение в Москву357, хотя бы временное подыскание квартиры. Тоже говорю под секретом, что без нее мы не сможем поставить ни одной пьесы, а на студии было бы глупо рассчитывать, так как за два года мы разошлись совершенно в разные стороны и едва ли можем когда-нибудь понять друг друга и слиться.

Не думайте, что я бездействую. Я работаю не покладая рук, работаю, по моему разумению, над самыми важными вещами, о которых все, кроме Вас, забыли в эту эпоху шарлатанства. И этим я силен. Мы сильны еще и другим. Признанием в Америке. (Европу не считаю, так как кроме успеха и хороших рецензий, от нее нечего ждать.) Америка — единственная аудитория и единственный источник денег для субсидии, на который можно рассчитывать. Я полагаю, что без Америки нам не обойтись, и почти уверен, что Америка теперь без нас не обойдется. Эта необходимость создалась не столько в прошлом году, когда мы имели крикливый, шумливый, так сказать, общий, уличный успех. Она создалась во вторичном приезде, этого года, среди настоящей интеллигенции и среди немногих американцев исключительной культурности и жажды настоящего искусства. В сущности, они владеют тем нервом, который мог бы дать развитие дальнейшему искусству в Америке. Американский народ — способный к театру. Он, как никто, понимает, чувствует и оценивает индивидуальность. В этом смысле легко обойти немца и француза, но не американца. Он так разобрал по косточкам индивидуальность нашей труппы, так умело поставил тех, кого нужно, на первое место и тех, кого нужно, причислил к полезностям, что мне приходится нередко удивляться. Да и понятно! Почти в каждом американском театре и американской постановке есть один большой и очень хороший актер. Некоторые из них с прекрасной артистической индивидуальностью. Приходя в театр, они привыкли рассматривать именно его, и этот навык развился у публики. Они настолько ценят художественную и артистическую индивидуальность, что их приводит в полное недоумение и восторг наша расточительность. Шесть превосходных актеров в одной постановке. В смысле «бизнеса» это представляется неимоверным, потому что с каждым из них можно было бы содержать театр, а со всеми лучшими актерами труппы, может быть, и целый десяток театров-«бизнесов».

139 Успех нынешнего года не уличный, более аристократический. В прошлом году с нами знакомились, теперь нас познали и полюбили. От разных предложений — написать книгу, открыть классы и студию — нет отбою. Некоторые отдельные артисты приняты в здешнем свете и пользуются не только уважением, но и настоящей любовью.

Наше искусство так сильно вошло во все поры здешнего театра, что они без нас не обойдутся, особенно если мне удастся написать книгу так, чтобы она подзадорила, но не все сказала. На какую-то связь с нами пошел бы и Гест и Рабинов, то есть, другими словами, не они сами, а те, кто стоит за их спиной. Ничего не решая, я выслушиваю, приглядываюсь и стараюсь до отъезда оставить здесь побольше семян. Можно было бы и теперь заключить многие условия, но при том варварском отношении к нам, которое установилось в России в награду за 25-летнее поистине честное служение, я не решаюсь этого сделать, не решаюсь даже писать об этом, не решаюсь даже вступать в серьезные переговоры.

Ваши слова о том, что, кроме доллара, есть и искусство, что нужно думать о новых путях его, работать, пробовать, запасать для Москвы, — здесь, в обстановке нашей жизни, вызывают только милую и снисходительную улыбку. Да знаете ли Вы, где мы репетируем, чтоб ввести в старые пьесы новых исполнителей? Среди неубранных комнат наших плохоньких гостиниц, где мы ютимся. Знаете ли Вы, что если Вам дадут сквернейшее так называемое фойе, а вернее, переднюю какого-то театра, то через пять минут туда придет товарищ уборщица и с наглостью будет орать, кричать и шуметь, чтобы показать, что наш актерский интеллигентный труд — ничто, а их, черный, — все для Америки. Советская Россия — это будущая Америка в смысле власти рабочего над актером. Когда мастер, правда, изумительный, великолепный, идет переставлять декорации, — актер сторонись, очищай сцену, живо, по-американски! Но когда актер приходит играть хрупкие, нежные чеховские дуэт или паузу, рабочие за кулисами ходят, топают, играют в карты, а если вы построже ему скажете, то все, как один, наденут пальто и уедут домой на своих автомобилях, а мы, без панталон поплывем в Европу.

Думать о созданиях нового, когда в неделю играешь по десяти спектаклей, было бы безумием. Береги силы на то, что из тебя высасывают, и не думай о большем, потому что надорвешься и все прекратится. Верьте мне, когда я привезу всю нашу ораву, со всем имуществом, свалю ее в Художественном театре и передам ее с рук на руки, счастливее меня не будет человека на свете. И уж второй раз я не поеду на эту галеру, по крайней мере при тех же условиях, при которых мы работаем теперь.

140 Итак, забудьте сами и постарайтесь разуверить наших врагов, что мы живем здесь наживой. Нет, мы нарабатываем долги, и в первую очередь — Вам, Бертенсону, Леонидову (Давыдычу), Подгорному, Качалову, мне, Гесту — за декорации, за их провоз, за возвращение, — совершенно не думая о том, что мы будем делать материально, вернувшись в Москву. Здесь есть и доля беспечности со стороны наших актеров, но такими они и умрут. С моей стороны этой беспечности нет, потому что я только об этом и забочусь. Многого мы здесь сделать не можем, в смысле будущего, так как совершенно не знаем Ваших намерений, Ваших цифр бюджета. Нам представляется даже, что, по нашем возвращении, весь репертуар, за исключением «Пазухина», «Трактирщицы», будет запрещен358. Тем менее мы понимаем, что нужно играть и как нужно играть? Реалистические декорации устарели, об этом не может быть двух мнений. Но какие новые декорации мы сумеем оправдать своим внутренним чувством, мы можем решить только тогда, когда увидим, куда Вы повели наше искусство. Два года — срок не маленький, и потому мне как режиссеру придется прежде оглядеться и поучиться, примениться к тому, что я за это время выработал в себе, о чем мечтаю, без чего не смогу работать дальше. Признаюсь Вам, что нередко подумываю и о полном оставлении сцены и искусства. Это я сделаю наверно, если почувствую, что устарел для того, в чем молодежь переросла меня. Быть приживалом в искусстве я не смогу. Сорок пять лет проработал, приобрел какую-то инерцию, которая меня несет вперед, остановиться в ней я не смогу. Буду учить, проповедовать, писать, пока не добьюсь своего, так как я наверно знаю, что оно нужно, что его ждут, что без меня его не узнают, так точно, как без Вас не узнают Вашего — необходимого для будущего искусства.

Обнимаю Вас, постоянно думаю, люблю и любуюсь Вашей энергией.

Всем, кто меня помнит и не держит за пазухой кинжала, искренно кланяюсь и обнимаю.

К. Алексеев.

Постскриптум359.

Забыл главное, — оправдаться в невольных хлопотах, которые доставили Вам наши здешние соглядатаи. Благодарите Бога, что я являюсь представителем труппы. Вы знаете, как я ненавижу всякую политику и как я боюсь вмешаться в нее. В этой области моя осторожность и щепетильность доходят до комизма. Я имею слабость, благодаря трусости, отказываться от всех приглашений. Будь Вы на моем месте, Вы бы имели решимость принять добрую половину их, и дело обстояло бы куда хуже. Мы бываем только там, где не быть совершенно, 141 абсолютно, без всякого «но», — невозможно. И в этом случае убеждающим меня приходится потратить много сил, прежде чем я соглашаюсь. Не забывайте, что мы обставлены со всех сторон рогатками. С одной стороны — белые, которые не так просто и мягко принимают отказы, а прошпиговывают их своими тенденциями, небезопасными для тех, кто невольно живет среди белых; красные рогатки, как видите, тоже чреваты последствиями. Есть еще Гест, который настаивает на многих представительствах; есть еще просто хорошие знакомые, друзья, которых не выставишь из своей квартиры, когда они приходят с приветствиями; есть еще пресса, без которой театру нельзя обойтись; есть еще интеллигенция всевозможных политических партий, которая и создает успех. Опрокиньте ту или иную рогатку, и придется без штанов плыть по океану в Европу. Когда таких шестьдесят человек, и все без штанов, — то об этом задумаешься. В Москве хотят, чтоб мы, приехав в Германию, встречались только с французами, а приехав во Францию, имели дело только с немцами; приехав в страну белых, проводили время с красными, которых здесь и с огнем не найдешь, так как они прячутся. Все это так же невозможно, как, приехав к Вам, в страну красных, брататься с белыми. Вот Вам пример.

Несколько дней тому назад на Бродуэй ко мне подходит несколько незнакомых людей и говорят обычные для актеров приветствия. Кто они такие — я не знаю. Глядь, а из большого окна магазина на нас наставлен аппарат. Я повернулся спиной. Глядь — а из-за угла кто-то снимает ручным «кодаком». Может быть, те, кто со мной говорили, ужасные для Советской России люди, почем я знаю? Может быть, завтра опубликуют другую статью с гнусной иллюстрацией, — что же я могу сделать? Остается отдаться на волю судьбы, смириться и помнить, что в России целою жизнью непорочной, совершенно чистой в известных областях общественной жизни, нельзя себя гарантировать против клеветы любого прохвоста, зазнамо мошенника. Стоит ему сказать одно слово в печати, и поверят ему, а не тому, кто шестьдесят лет доказывал на деле свою корректность. Этой горькой обиды мне, конечно, уже не изжить до конца моей недолгой уже жизни. Бог с ними! Как образец того, к чему это приводит, расскажу следующий факт.

По всему миру разнеслось, что Шаляпина бил какой-то скверненький итальянский дирижер. Все со злобой и гиканьем ржали и радовались скандалу. Отныне Шаляпин — битый. Какое счастье для национального сознания многих русских! На самом деле Шаляпина не только не били, а приветствовали овацией на репетиции, когда он показывал, как он будет трясти Шуйского в «Борисе Годунове». Из этого досужий рецензент сделал позорящий Шаляпина скандал. Дирижер, о котором 142 писали, — восторженный поклонник Шаляпина, умоляет его дать в газеты опровержение, так как сам он не может этого сделать, потому что сочтут такое письмо за саморекламу, но Шаляпин не позволяет никому и ничего писать360. Он слишком привык к инсинуациям, и теперь ему стало совершенно безразлично, что о нем думают. А рядом с этим — ему шлют из Петрограда низкопоклонные приглашения и комплименты и сулят большие доллары, за которые его так упрекают в Америке.

Бог с ними! — скажу я вместе с Шаляпиным.

Обнимаю Вас крепко, как и люблю. Целую ручку Екатерине Николаевне. Жму руку — Мише.

Ваш К. Алексеев361

113. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО362

[После 15 февраля 1924 г.]

Телеграмма

Оторванные от Родины, театра взволнованы Вашим письмом. Безоговорочно доверяем Вам духовные и материальные судьбы театра и всех нас. Согласны на реформы сокращения всего дела. При выработке плана просим иметь в виду наши мечты: сохранить дорогие Вам и нам художественные завоевания. Старые спектакли идут под маркой МХТ, новые объединенных групп под выработанной Вами маркой. При четырнадцати спектаклях в двух театрах играть четыре или пять спектаклей нашего старого репертуара, приняв неподвижные на них расходы. Кланяемся. Благодарим за Ваши заботы. Станиславский и все старики

114. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО363

[15 марта 1924 г. Бруклин]

Телеграмма

Впечатлением нашей телеграммы огорчены364. Подтверждаем безоговорочность первой половины, вторая выражала наши мечтания, ни к чему не обязывающие, быть может, пригодные в Ваших планах. Просим сообщить точно, когда приезжать, кого из наших считаете безусловно ненужными. Станиславский, старики

115*. В. Ф. ГРИБУНИНУ365

[1 апреля 1924 г. Кливленд]

Дорогой Владимир Федорович! Я очень рад и благодарен, что Вы написали Ваше хорошее 143 письмо и что вчерашняя история произошла помимо Вашей воли. Итак, все забыто. Разрешите, чтоб изгладить общее впечатление — сказать товарищам, что мы с Вами помирились и объяснились и что инцидент исчерпан366.

На радости обращаюсь к Вам с просьбой так точно, как и сам к себе, так как и у меня тоже плохая привычка. Не будем никогда говорить: если, мол, то-то и то-то, — то я ухожу из театра. Мы не можем уйти, хотя бы даже от ссоры. Прожив 25 лет лучших вместе, — нельзя так жонглировать этими важными словами. И я говорю их под сердитую руку, но потом раскаиваюсь. И Вы раскайтесь в них… Само собой разумеется, что никто не собирается морить Вас в Америке голодом, и потому, как только Вы ушли, было единогласное постановление: по уплате долга давать авансом — взаймы. Вы поймете, если Вы, а за Вами я жду еще троих, которые скажут, что платить не будут, — то всем остальным придется платить за них. В такую минуту единственное спасение — строжайше придерживаться условия и не создавать опасных прецедентов. Одно дело — не платить и нарушать условие, другое — взять аванс. По этому вопросу — отдано распоряжение, и Вы будете удовлетворены.

Теперь попробую ответить Вам и на некоторые или на все пункты.

1) Правление не на высоте. — Сто раз с Вами согласен. Мало этого. Никакого делового правления у нас и нет. Еще мало — никогда не было (а был деловой человек Немирович-Данченко). Еще мало: никогда делового правления из актеров и не будет. Деловая сторона — дело деловых людей, а не тех, у кого голова забита ролями.

2) Правление не смотрит вперед. Этого мало, оно не смотрит и назад. Старые ошибки его не учат.

3) Сделать пересмотр жалования. Вот тут я рисую себе целый ряд картин, как бы мы, подписав уже контракт (а подписывал его и решал не я, а в Берлине — Леонидов, Немирович и не знаю кто. Я подписал его post factum), стали сокращать жалование, притом после удачного сезона, притом с надеждами на будущее… Подумайте сами, не было ли это опасно… Цифра 4 500 была взята из того, что по смете — жалование ложили, кажется, в 4 000 д., остальное на разные непредвиденные расходы. Но… тут начинается то, в чем винить правление нельзя, хоть я и не высокого мнения об нем. Если б все было благополучно в Германии, а по мне в июне не пахло революцией, — мы бы не вышли из сметы. Получили бы жалование и не нажили доход.

Но случилась революция, подняли цены. Пришлось по общему настрою бежать жить в Париж вместо Варена. Делать генеральные — там. Виноваты — декорационная и костюмерная 144 части, которые опоздали. Виновато и правление, что не настояло. А как настоять, когда на глазах у всех, несмотря на мой категорический приказ, 1 1/2 недели портной и гример — удили рыбу в Варене, получая жалование, вместо того, чтоб работать. Это было время, когда Петр Семенович367 капризничал из-за сына. И по сие время не знаю, что надо было делать с ним, чтоб заставить повиноваться. Тлетворный яд от труппы переходил уже и на служебную часть. Молодежь готовила шантаж (разразившийся в Париже). Будировали, требовали большего жалования. Что же требовать с простого костюмера.

3) Да, в последний момент брать деньги нельзя. И, предвидя это, я настаивал, чтоб не отдавать всех денег от прошлогоднего барыша — на руки, а оставить в качестве запаса на потом. Помню имена крупнейшие из труппы, которые возражали против моего предложения. Среди них — только 2 члена правления, а остальные солидные пайщики.

4) Не принимали меры для покрытия убытков. Вели переговоры с Нью-Хэвеном, с другими городами, предложений и гарантий не добились, а на проценты ехать боялись. Говорили с Гестом о параллельных спектаклях, он не разрешал. Обещал устроить концерт прощальный. По этому поводу и сейчас идут разговоры.

Ошибки прошлогодней выдачи повлекли все другие ошибки — логически и неизбежно.

Ваш К. Станиславский.

Простите, что пишу на рваной бумаге. Другой нет. А ответить хочу сегодня же. Чтоб кончить.

116. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО368

[2 апреля 1924 г. Кливленд]

Телеграмма

Горячо протестуем против выступлений группы в Югославии, описанных в «Руле» № 997369. Вырезку высылаем. Просим оградить нас от возможных обвинений и о принятии мер против злоупотребления именем МХТ. Сообщения о каком-то соединении с группой, будущих совместных гастролях ложны. Станиславский

117*. М. П. ЛИЛИНОЙ370

[6 апреля 1924 г. Чикаго]

Дорогие мои — Маруся, Кира, Игорек, Кириллочка! Спутался, кому мне, по очереди, надо писать, кому ответил, 145 кому нет. Поэтому пишу всем — вообще. Не помню также, на чем остановился. Могу повториться — не взыщите. Итак: в Кливленде — было недурно, в смысле приема, художественного успеха и рецензий — более чем блестяще, а в смысле материальном — Гесту не было ни убытка, ни прибыли. Здесь выяснилось со всей очевидностью, что как бы прекрасно ни пошли дела в последние 5 недель, мы, артисты МХТ, уже не можем получить ни доллара на свои паи, так как всего заработка не хватит на покрытие долгов Гесту, за декорации, на обратную дорогу, до Лондона371 (по контракту с ним). Таким образом, летние долги, все еще висящие на нас всей тяжестью, приходится покрывать из собственного жалования самих пайщиков. Кроме того, из их же жалования следует вычесть и обратный проезд всей труппы с декорациями и пр. от Лондона до Москвы. В результате вышло, что нам, пайщикам, до конца контракта можно выплачивать только минимум прожитка, а все остальное будет вычитаться на указанные цели. Другими словами: полный крах. В самом лучшем случае я смогу привезти с собой около 4 000 долларов. Это — на все. И чтоб оставить Игорю — на прожитие, и чтоб нам вернуться и водвориться в Москву и жить там. Результат печальный. Теперь остается книга… По правде говоря, прочтя ее — впервые — всю с начала до конца, я не жду большого успеха. Кое-что, тысячи 3 – 5 она, Бог даст, принесет. Из Москвы же от Немировича идут грозные вести. Прислана телеграмма для объявления всей труппе под расписку о том, что все обязаны явиться к сроку372. Свидетельства о болезни не принимаются. Те, кто не явился, будут считаться политическими беглецами и впуска в страну не имеют. Чтоб остаться, — надо добиться от Немировича-Данченко разрешения. Конечно, его получить можно, и потому решайте — едете ли вы или остаетесь. Об Игоре и речи нет. Он, конечно, остается за границей. Можете ли вы прожить на то, что я привезу вам (4 000 долларов) — плюс 3 – 4 – 5 000 от книги (под вопросом). Вместе мы возвращаемся или порознь? Несмотря на наше назойливое приставание, Н.-Д. не телеграфирует нам сроки возвращения. Нечего закрывать глаза: самое позднее — 15 августа. Даже если б можно было приехать позднее — придется возвращаться к этому времени. Пока еще нет морозов, не все квартиры разобраны — приходится до морозов устраиваться в Москве. Кто знает, может быть, предстоят переделки квартиры, печей, чистка, да наконец перемена квартиры (на какие деньги, пишут, что теперь уже надо для получения права на квартиру — 10 000 долларов). Из Москвы пишет Н.-Д., что он целые дни заседает с властями и представителями от Наркомпроса, Главнауки и еще кого-то. Решают судьбу МХТ373. Будет, кажется, только МХТ и 1-я студия. 2-я упраздняется и рассасывается между другими. 3-я предоставляется 146 сама себе, 4-я тоже. 1-я студия получает — Шелапутинский театр (Новый театр). Их помещение — «Альказар» — отходит к «Габиме». Где будет К. О. — неизвестно пока. Нам, то есть МХТ, нужно пять спектаклей в неделю. Большего мы не выдержим. Несколько дней, вероятно, отойдут к К. О. Ну… конечно, тут Н.-Д. себя не забудет и повесит нам на шею под предлогом синтетического театра или других громких слов — львиную долю общих расходов. В труппе с трепетом ждут, кого оставляют и кого выгоняют. Стали посдержаннее. Хотя Леонидов не кланяется (миленькая манера. Хам!!) — со мной и еще с семью актерами труппы. В Кливленде кореневское каботинство дошло до того, что она просто не вышла на сцену (в 1-м акте «Дяди Вани» — ее выход к чаю). Действие просто-напросто — остановилось (это было на премьере — с критиками!!). Мы ждали, потом я встал и хочу сказать, что пойду, мол, осмотреть больного — где он… Не успел я произнести первое слово, как вижу за кулисами мечущегося бледного Диму374, выбегающего из двери уборной на сцену и что-то отчаянно машущего. Дверь из уборной на сцену спокойно отворяется, и за кулисами плавной, спокойной походкой, не торопясь, выплывает необычайно гордо, важно и с достоинством — Коренева. К этому времени Тарасова375 уже убежала за сцену и, чтобы заполнить паузу, кричит за кулисами, на весь театр: «Елена Андреевна! Идите чай пить». А сама отчаянно знаками показывает, чтоб Коренева шла скорее. Но это не помогало, и она шествовала, а я по-режиссерски чувствовал, что ей приятно, что она (главная артистка) может сделать такой переполох!!! Это каботинство, эта выдержка привели меня в бешенство. Мне стоило большого труда, чтоб не сделать скандал, не убежать за кулисы и не выругать ее такими словами, после которых мне самому стало бы стыдно. К счастью, я удержался — но бешенство разрывало мне сердце. А Коренева играла, кокетничала, наслаждалась своим спокойствием. Это меня так смутило, что я забыл, скомкал весь монолог о лесах, ушел раньше времени и во весь спектакль не мог прийти в себя. Труппа была возбуждена против Кореневой до последней степени. Тем более что перед этим было следующее. В Вашингтоне при отъезде ее сшиб с ног автомобиль, она — или правда, или нарочно — разыграла трагедию. Видя, что она больна и что ей нужна помощь, не рассчитывая, что другие актеры помогут ей добраться до отеля, я взял ее под свое покровительство — привез, устроил и даже в Питсбурге доставлял ее в театр. Этого было достаточно, чтоб она охамела. Привез я ее таким же образом и в Кливленд, в самом отеле она вдруг сразу выздоровела. Забрала несколько ключей от комнат, и в том числе от оставленной Книппер (которая по приезде в Кливленд в тот же день должна была играть), и выбрала себе лучшую — и туда водворила 147 багаж. Книппер получила второй ключ и тоже — сложила свой багаж. Вдруг, при мне, на виду у всех посторонних Коренева набрасывается, как горничная, на Книппер за то, что она отняла у нее комнату. Книппер ничего не понимает. Я подхожу к Кореневой и со сдержанным бешенством говорю ей трагическим шепотом. Я требую, приказываю, чтоб она моментально прекратила публичный скандал. Но она его не прекратила. «Если вы сейчас не замолчите, я больше вас не знаю». Она не замолчала и, разыграв оскорбленную невинность, — гордо, по-каботински уехала одна из гостиницы. Вот эта сцена, на глазах у всех после всей мнимой (или подлинной — не разберу) болезни — запомнилась труппе. Как наказать ее. Штрафом. Да вот не из чего!

Я внес предложение общему собранию — об том, чтоб сделать Кореневой первое предупреждение. Если их набежит 3, то она будет исключена из труппы.

Итак, жду подмогу, даже московское совещание Н.-Д. не пугает. Но моего предостережения она (по-видимому) не ожидала. И теперь стала опять тиха до поры до времени. Умоляю тебя — не приближай ты ее к себе. Пойми, что она горничная, и спасение ее в том, что ее держат в передней. В гостиной она доведет себя до того, что ее придется гнать в три шеи.

Еще есть сомнение об Москве. Это квартира. Не пойму, что с ней будет. Студию закрыли376. Говорили, что временно, то есть до меня. Но Малиновская ушла — совсем — и из Управления академическими театрами и из Большого театра. На ее место назначен из Петрограда Экскузович (хам). Он будет нашим начальником по МХТ. В Большом театре назначен Лапицкий. Это мой личный враг, который будет мне мстить за то, что я в свое время участвовал в комитете, который постановил отнять у него и передать — Зимину — его прежний, Зиминский театр377. Нечего рассчитывать на то, что он будет стоять за продолжение студии. Но дом принадлежит Большому театру. Что будут с ним делать. Погонят нас или вселят в него кого-то?.. Или Большой театр просто откажется от него… и тогда весь дом повиснет на моей шее. Не могу же я его содержать, и придется из него быстро выезжать378. Куда?.. Все эти вопросы сообразите. Может быть, вам лучше остаться за границей, пока все это не придет в норму. Или же Кире с Килялей поместиться временно у кого-нибудь на квартире? У кого? Надо заблаговременно списаться. Я лично пока не могу обо всем этом думать. Теперь, когда дело материально пошатнулось, надо смотреть в оба, так как повсюду — тлетворная разлагающаяся гниль отравляет группу. Вот, например, Грибунин заявил, что он не желает платить долгов, пусть платят те, у кого деньги в банке (намек на меня). А сам только что купил землю под Москвой и квартиру — в Москве. «У меня нет денег», — твердит 148 он. Когда я стал его на собрании усовещивать, он так грубо ответил, что Книппер возмутилась и выразила протест (правда, одна. Другие молчали). Грибунин демонстративно ушел из собрания, но, придя домой, мучался два дня и под конец прислал мне милое письмо с извинением. Теперь мы опять в хороших отношениях, и он тихий. Каждую минуту можно ждать не опасных, но неприятных эксцессов с разных сторон.

Обнимаю, благословляю, нежно люблю, скучаю, рвусь, не дождусь.

Ваш Костя и папа и дедушка.

Христос Воскресе.

От меня купите Киляле игрушку. Но не балуйте ее зря. Ей предстоит жизнь суровая, но интересная. Обнимаю ее, скучаю об ней.

Дедушка

118*. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО379

Чикаго. 7, 8 апр. (?) 1924

Дорогой Владимир Иванович!

Пишу коротенькую записку, во исполнение обещания.

Дело в следующем: Вы знаете, что я недолюбливал Ник. Алекс. Румянцева — таким, каким он был в Москве. При отъезде в Америку он обещал перемениться. Мне приятно констатировать, что свое обещание Ник. Алекс, выполнил — блестяще. За эти два года, по чести, я не имею права не признать, что он вел себя образцово. Испытание было поставлено ему — суровое. Он занят и утром, и вечером, и как бухгалтер, и как простой суфлер, и помощник режиссера, и актер, и статист. Все выполнялось им безупречно. Он держался в стороне от миллиона интриг и гадостей, которые отравляли нашу жизнь. Он не позволил себе ни разу ни одного намека или попытки бросить тень на других, чтобы заварить кашу какого-нибудь нового очередного скандала. Были случаи, когда он выказывал смело — гражданское мужество. Должен также сознаться, что мы были несправедливы, обвиняя его жестоко за Америку… То, чего он добился, то есть 8 000 — в неделю, того же добился и Леонидов, который теперь принужден был спустить сумму до 4 500. Нередко Румянцев в своих суждениях выказывал хорошее понимание дел. Все это мне приятно написать о нем. Я рад, что могу констатировать свою ошибку по отношению к Румянцеву. Об будущем я не судья380. Может быть, он вернется в Москву, и все у него пойдет по-прежнему. Тогда и мое отношение к нему — будет старое. Вероятно, будут говорить, что Румянцев меня подкупил тем, что терпеливо и любезно ходит 149 через день делать инъекции Трунечека381. Может быть, он этим и расположил меня к себе; но не настолько же, чтоб из-за его услуг переменить взгляд на него.

Об театре ничего не пишу, так как Вам все известно. Настроение тяжелое, так как все сознают, что вернутся в Россию нищими, а может быть, и с долгами. Жаль стариков, особенно семейных, как Вишневский, Леонидов, Лужский, Александров и пр. и пр.

У меня надежда только на книгу. От нее зависит судьба Игоря. И это дело в высокой степени серьезно. Если придется раньше времени его вывезти в Москву, — он погиб. На него, только на него и обращено мое внимание.

Теперь посоветуйте мне в 2 вопросах. 1) Как сделать, чтоб получить разрешение оставить его пока на год за границей?.. Должен ли я сам хлопотать об этом по приезде или довольно Вашего разрешения382. 2) Другой совет по поводу издания моей книги — на русском и немецком языках в Германии. Я обратился прежде всего — к большевистскому издательству «Русско-немецкая книга». Там работает теперешний сожитель М. Ф. Андреевой (Желябужской)383. Он наотрез отказал, говоря, что они не могут теперь тратить денег на издание книг об искусстве. Леонидов (Л. Давыдович) обещал издание этой книги Гессену Иосифу Владимировичу. Он прислал свои условия, но я ему до сих пор не отвечаю, так как боюсь, что в Москве скажут опять, что я братаюсь с врагами Советской России384.

Больше обратиться не к кому, так как в Германии не осталось ни одной солидной фирмы. Между тем американский издатель Литл Браун настаивает, чтоб скорее сходиться с русским издательством (в Европе, но отнюдь не в России). Его соображения заключаются в следующем. Если книга появится в России, ее могут перевести с русского — на немецкий, французский и другие языки, и тогда — Л. Браун не может оградить права в Европе. Если же на русском издадут в Берлине, уже никто из европейских народов не может безнаказанно переводить с русского385. Могу ли я кончать с Гессеном, или за это снова начнутся придирки в Москве!

Работать стало тяжело, так как до конца контракта нет ни одного свободного дня. Спектакли ежедневно, по 9 в неделю. Вот, например, американский тур де форс5*… В последнюю субботу в Кливленде шло 2 спектакля: утро — «Дядя Ваня»; вечером — «Карамазовы». После спектакля в 1 час ночи мы сели в вагон, всю ночь ехали из Кливленда в Чикаго. Приехали утром в совершенно пустой театр. Ни электричества, ни одной веревки. Только 2 пожарных дежурных лампочки. А вечером — играли «Иванова». Успех художественный здесь огромный, приемы, выставки наших портретов (как картины выставлены)… 150 словом, большего и желать нельзя. Но большая публика — улица — я думаю, не пойдет. Да если б и пошла, нам уже пользы не будет. Своих летних долгов мы не успеем покрыть, так как перед ними надо покончить с обязательными выплатами Гесту, за обратный провоз и т. д. Результат поездки уже ясен, и не только жалования мы больше не получим, но придется из прошлогоднего дохода отдавать почти все (около 4 000 дол. — на мою долю).

Обнимаю Вас, целую ручку Екатерине Николаевне. Поклон Мише и всем, кто помнит.

К. Алексеев.

Еще забыл сказать об книге. Издатель хочет, чтоб доверенность на продажу и издание книги в России были переданы в Москве американцу (забыл имя), который состоит корреспондентом здешних газет. Может быть, и это не понравится большевикам, но перечить издателю я не могу, иначе он откажется охранять права книги.

Не забывайте, что мое и правления положение здесь трудное. Все знают, что в Москве решается судьба актеров. Может статься, что многих из них выгонят. Если это случится, актеры не станут церемониться и откажутся играть здесь. Средств бороться с ними в Америке — нет. Отвечаем перед Гестом — мы, подписавшие контракт. Как всегда, идут уже разговоры о том, что нельзя же, мол, в апреле отказывать от места, тем более что, сидя здесь, они не могут позаботиться о своей судьбе в Москве.

Сообщите осторожно имена кандидатов на изгнание. Хотел было написать о каждом из труппы свое мнение. Но задаю себе вопрос: варясь с ними в одном котле, два года, — могу ли я быть совершенно беспристрастным. Если нет, то мое мнение лишь смутит и запутает Вас.

Мы так далеки от того, что у вас делается, что не можем даже решить: что «Бранд» Ибсена — одобряется большевиками или, напротив, ввиду религиозного вопроса — запрещается.

Скажу по секрету, что Качалов (который за самое последнее время стал меняться к лучшему) — заинтересовался вопросами искусства, то есть ритмом, фонетикой, графикой, постановкой голоса и законами речи. Почти каждый день приходит беседовать со мной.

Обнимаю.

Ваш искренно любящий К. Алексеев.

Простите, из-за глаз — не перечитываю.

151 119*. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО386

[25 апреля 1924 г. Чикаго]

Телеграмма

Все горячо поздравляют Вас и московских товарищей с праздником. Шлют привет, любовь. Станиславский

120. К АМЕРИКАНСКОМУ НАРОДУ387

[До 17 мая 1924 г. Нью-Йорк]

Покидая эту страну, я хочу от имени Московского Художественного театра передать нашу благодарность американскому народу за его гостеприимство, которое он нам оказал в течение этих двух сезонов.

Выбранный мною способ обращения мне очень непривычен. Приученный к далекой от вас жизни на русской сцене, я не привык к общению с публикой через посредство печати, но ведь для нас все в этой стране очень необычно. В Америке газета обращается ко всей стране. Она уши, глаза и уста Нового Мира.

Так что поскольку мои чувства необычны и напряжены в этот момент отплытия, этот странный, необычный путь общения кажется мне подходящим для прощального слова к народу, который с таким вниманием и уважением относился к нашим пятидесятичетырехнедельным гастролям на чужом языке.

Я бы хотел согласно принятому у вас обычаю сказать вашим читателям, что вся труппа Московского Художественного театра никогда не забудет сердечного и искреннего гостеприимства, которое Америка проявила по отношению к нам.

Мы с сожалением прощаемся с вами. Во время этих двух сезонов, проведенных в вашей стране, рассеялось много наших ложных мнений о ней. Теперь мы поняли и оценили отношение Америки к искусству. Ни один народ не чувствует его так глубоко, как американцы, и в этом смысле американские и русские души очень близки.

Мы никогда не забудем, как американские актеры вновь и вновь посещали наши спектакли. Мы увезем с собой в особенности воспоминание о наших встречах с Давидом Беласко, этим выдающимся актером американского театра, и то удовольствие, которое мы получили, найдя в его театре ту же атмосферу внимания и заботы, ту же преданность делу театра, какая является душой и нашего родного дела388.

Все события этих двух лет, осуществленные только благодаря дерзанию и прозорливости Мориса Геста, кажутся нам сном. Мы не перестаем поражаться слаженности работы ваших железных дорог, театров и работников сцены и всегда будем 152 в неоплатном долгу перед вашей печатью, которая с таким умом и пониманием следила за нами вопреки трудностям чужого языка.

Если, возможно, нам и удалось раскрыть перед вами неизвестные вам прежде тайники русской мысли и русской души, то и мы можем смело сказать, что увозим с собой в Россию рядом со стремлением объединить два народа глубокое уважение к вам, нашим гостеприимным хозяевам.

Мы твердо надеемся, что если когда-нибудь в будущем в Россию приедут американские актеры, они будут себя чувствовать так же уютно и «как дома», как мы себя чувствовали у вас.

Константин Станиславский от имени МХТ

121. З. С. СОКОЛОВОЙ И В. С. АЛЕКСЕЕВУ389

Атлантический океан. 22/V 924

Дорогие Зина и Володя!

На пароходе я написал длинное письмо в ответ на Володины письма, но пошлю их (по разным причинам) — из Парижа по почте. Пока же пишу, чтоб сказать, что я прошу взять деньги — Вевасе390 за ее сундук я должен, по моим расчетам, 100 дол. (сундук пробит в разных местах и потому не может быть ей возвращен).

Деньги прошу выдать Д. И. Юстинова.

Почему я не посылаю свою книгу вам? Вот она — лежит рядом со мной, но никто не берет ее. Почему? Спроси у Бурджалова. Для просмотра — книга будет у вас. Мне должны дать знать, как переслать книгу, — пока вожу ее с собой. То же происходит и с книгой для Вл. Ив. Немировича-Данченко. При встрече — объясни ему.

Книга вышла в чудесном издании. Стыдно даже. Содержание не по книге. Не думал, что она выйдет такой — парадной. Конечно, все скомкано, нелепые вычерки. Но тут уж виновата моя неопытность. Надеюсь, на других языках издать под собственной редакцией. Не дождусь, когда приеду в Москву и сдам с рук на руки все декорации, костюмы и, главное, — ответственность. Подъезжаем к Франции, виден берег с двух сторон.

Обнимаю.

Всем старухам и жильцам объятия и поклоны.

Бог даст, до скорого свидания — в начале августа. Лето проведу с Игорем и своими в Шамуни. Адрес напишу.

Ваш Костя

153 122. В. С. АЛЕКСЕЕВУ391

[Конец мая 1924 г. Париж]

Милый, дорогой, любимый Володя!

Спасибо за твои обстоятельные, интересные и литературные письма. Я проглотил их с громадным интересом и понял, что студия пока еще хоть слабо, но дышит. Но о ней, быть может, успею поговорить дальше. Пока же буду продолжать последнее письмо к вам, где я объяснял, почему не мог писать.

Итак, первая вина — книга. Теперь она вышла, в великолепном, роскошном, чудесном издании, гораздо выше самого ее содержания. Я везу с собой книгу для отсылки вам. Читать ее вы не сможете, а просто для просмотра иллюстраций. Но вышла беда. Садясь на пароход, пакет с книгами, как и все вещи, попал на автоматический подъемник багажа. Должно быть, я не прицепил к нему узаконенного ярлычка. Все вещи поданы в каюту, а пакета нет. Третий день ищут. Думаю, что пропасть он не может, но так как я посылаю его с теми, кто едет прямо в Москву (Лужский, Москвин, Грибунин, Бурджалов, парикмахеры и пр.), а я могу получить багаж по выходе с парохода в Шербуре, когда наши уже отчалят, то я недоумеваю, как переправить вам и Немировичу свою книгу. По почте — боюсь, так как начнут ее просматривать и без моего разрешения издадут.

Так или иначе, книга вышла, и теперь стало немного легче на душе. Должна же она принесть что-нибудь после двухлетнего успеха, превратившегося в последнее время в обожание Московского Художественного театра в Америке.

Теперь, когда есть новый источник, я прошу вас взять посланные деньги. Они дадут вам возможность передохнуть, чтобы начать вновь работу в студии, на новых началах.

Вторая причина, почему я не писал, в том, что было хлопотливо и тревожно в труппе. Актер такой человек, что он хорош и послушен, пока ему платят деньги. Перестали платить, и он — другой. То же и у нас. С тех пор как пришлось перестать выдавать жалование, чтобы погасить долги, все хоть и исполняют свое дело, но появился тлетворный яд растления. Актеры перестали слушаться и боялись только меня. Было хлопотливо и тревожно, и я не мог дожить до того момента, когда выйду из зависимости от них. Было тяжело, трудно и противно, но… слава Богу, кончили, и кончили с честью. Последние месяцы были вновь сплошным триумфом. В Кливленде, в Детройте, в Чикаго и последние недели в Нью-Йорке дела были прекрасные (поздно, так как нам от этого уже ничего не перепало, и все шло на погашение долгов Гесту). Опять цветы, приемы, речи и уличные демонстрации. В Чикаго, например, мы кончали в Пасхальную ночь. Утром и вечером в 154 Великую пятницу и субботу Страстной было по два спектакля, после которых ночью мы садились в поезд, чтобы ехать в Канаду, в Детройт392. Весь переулок запружен народом. Толпа ворвалась в гостиницу (которая находилась в одном доме с театром). Дождь из цветов на сцене и на улице, овации и пр. Приехали на станцию, там тоже толпа, все врываются в вагон и т. д. То же повторилось и в других городах. В Нью-Йорке проводы были очень трогательные. Мы дали концерт в свою пользу. Собрали полный сбор, и человек 300 ушли без билетов. Цветы, овации и пр. А на следующий день трогательное прощание, рецензии и отношение — как к своим. Теперь в Америке МХТ считается американским театром. И потому тамошние поклонники в самом лучшем американском клубе (устроенном в церкви) «Космополитен» устроили нам чествование и прощальный вечер393. Было трогательно и очень мило. Толпа приехала провожать на пароход. Словом, признание полное и авторитет театра большой. Отовсюду приглашения. Некоторых актеров задержали в Америке, и теперь Тарасова играет там в «Миракле» у Рейнгардта (мимодрама). Рядом с триумфами — усталость и распущенность в труппе. Взвесь все это, и вы поймете, почему я не писал. Впереди тоже забота — подготовить скорее рукописи книги для Франции, Германии, Скандинавии, Чехии, Польши и, самое трудное, — для России.

Рабинов ждет ответа, бомбардирует меня письмами о студии в Америке. Гест приглашает в Нью-Йорк в любое время, так как молва о студии здесь очень распространена и интерес к ней большой. Только что в разговоре с Балиевым, который едет с нами и со всей своей труппой на пароходе и который хорошо теперь знает практическую, деловую сторону Америки, он говорит мне, что единственно, что могло бы иметь успех из русских предприятий, — это Оперная студия. Ну, что же делать. Надо начинать сначала и пользоваться уроками прошлого. Первый из предметов, необходимых студии, это английский язык. Все должно делаться в расчете на Америку.

Что я буду делать по приезде в Москву со студией? Трудно сказать, не видя. Предположений в голове много, но… здесь, за рубежом, невозможно понять того, что делается у вас. Это удивительно. Письма, телеграммы — ничего не передают. И мы как в лесу… Думается, что лучше всего по приезде начать с закрытия студии и набирать все вновь, с самого начала, сохранив квинтэссенцию того, что создано раньше. Я очень скучаю без музыки.

… Я еду сейчас во Францию — в Шамуни, куда временно отпускает доктор Игоря. Надо пожить с ним, проститься, навинтить его, чтоб он не раскис, ободрить и самому отдохнуть.

… Надо и мне отдохнуть, так как работа предстоит трудная. 155 Надо начинать все сначала и в студии и в театре. Помощи от Первой студии, которой отдано много сил, ждать нечего. Я здорово утомился — внутренне. Физически чувствую себя прилично. От сидячей жизни при писании книги немного распух (не пополнел, а распух). Должно быть, от подагры или сердца. По-моему, в области искусства я ничего не делал, так как с писанием книги пришлось заниматься задами. Польза разве в том, что я разобрался и понял значение предыдущей моей работы.

Я понял теперь, как истощает творческая работа. Будь моя работа творческая — я бы не выжил в Америке. Но она была ремесленная, труднейшая (10 спектаклей в неделю), переезды, да какие…

Например, кончаем десятый спектакль в 11 1/4 час. Поезд в 12 ночи уходит. Надо собрать все декорации и костюмы, перевезти, погрузить их — в 3/4 часа. Что тут делается, описать нельзя. Только в Америке можно делать такие фокусы. Декорации так подделаны, что они складываются и укладываются, как книги на полке. Каждой вещи свой футляр. Все ящики на катках. Подъемы механические, а в грузовиках каждому предмету заготовлено свое определенное место. Едем ночь. Утром рано приезжаем. Искание квартиры, устраиваемся, переодеваемся, ванна и в 12 час. — на репетицию народных сцен «Федора» (которые осатанели) с новыми статистами-евреями. Пока мы репетируем, изумительные американские рабочие делают чудеса. Здесь театры отдаются по неделям. Каждая театральная труппа привозит и увозит все, начиная с последней веревки и до последней электрической лампы. Все привозится с нами, и весь театр (с нашими сложными постановками) монтируется с начала в каждом городе. Проводят электричество (и какое — втрое сильнее, чем в московском МХТ), подвешивают декорации, моют весь театр, уборные, и в тот же день в 8 час. — начинается спектакль, как будто в театре играли уже годы. О такой работе, надо сознаться, не снилось и Европе. Рабочие нас страшно полюбили. Мы с ними не расставались два года. В прощальной речи их представитель сказал, что мы самые лучшие люди в Америке.

Вот уже несколько дней в Париже, куда «не доедешь — угоришь». И правда. Я угорел от музыки. Центр театральной жизни — Эберто. Он молодец. На этой неделе, например, у него Дягилевский балет (хорошо). Венская опера (чудесно поют, слушал «Дон Жуана» на генеральной репетиции и присутствовал при их торжественном чествовании комитетом Олимпийских игр394). Концерт Гофмана, концерт Яши Хейфеца. «Passions» Баха — 500 участвующих, все из Голландии, с дирижером Менгельбергом (грандиозно). Испанский оркестр с знаменитым дирижером (забыл имя). Эберто ухаживает за мной 156 вовсю. Просит прислать ему Оперную студию; Руше (Grande Opèra) — тоже… Обнимаю, любя.

Костя

123*. Н. А. ПОДГОРНОМУ395

29/VI 924 [Шамуни]

Дорогой Николай Афанасьевич!

Что же я могу сказать по этому поводу. У американской группы, как Вы говорите, денег нет. Значит их негде взять. Леонидов должен это знать лучше меня, так как он проверяет и интересуется финансами, а я поставил первым условием моей поездки, что эта сторона меня касаться не будет.

Остается золотой фонд396. Пусть Леонидов скажет по чести. Если б я из него выдал 350 долларов Вишневскому или Кореневой, что бы он сказал. Или пусть он вспомнит то, что говорил про Немировича-Данченко, когда он взял из золотого фонда на постановку «Лизистраты». То же самое принужден сказать и ему — я теперь.

Я не уполномочен распоряжаться общественными деньгами. Как же быть? Пусть он скорее пишет в Москву — тамошним сосьетерам. Здешних сосьетеров можно опросить только тогда, когда они соберутся для отъезда. Необходимо спросить разрешение и Вл. Иванов, как создателя золотого фонда.

Едва ли кто-нибудь из нас просто физически может дать ему требуемую сумму — заимообразно. Сужу по себе. Мои материальные дела таковы, что если я после обеспечения Игоря (всего на 1 год) смогу довезти семью до Москвы — я буду счастлив. Об деньгах за книгу нечего и мечтать до января.

Занимать денег за границей — не у кого, да театр и не может на это решиться. Не вижу выхода. Может быть, пока есть еще деньги на проезд, Леонидову надо поспешно ехать в Москву или, наоборот, ждать нашего приезда из-за границы — в Москву. Тогда там на месте можно будет собрать заседание по золотому фонду. Но вернее всего то, что золотой фонд необходим для начала сезона и без него может остановиться все дело и все очутятся в катастрофическом положении. Пока же мы должны выполнить наше обязательство и довести до Москвы в первую очередь тех, кого мы взялись и обязались довезти, то есть труппу и декорации и пр. (без которых нельзя играть в Москве). Но представьте себе, что все это будет сделано и останутся деньги американской группы397. Ведь и тогда мы не можем их выдать без общего согласия всех пайщиков, без нового вычета. Ведь если Леонидов так горячо протестует против выдачи денег Шевченко, которая просит не аванс, а лишь уплаты 157 принадлежащих ей денег, находящихся в Москве в театре, если он так восстал против аванса Вишневскому, то и теперь он должен восстать против самого себя. Пусть не теряет времени и пишет скорее письма пайщикам и Немир.-Данч.

Бондыреву надо сказать, что денег нет, и если ему придется из-за этого опаздывать в Москву, это его дело, нас не касающееся. Если же он просит просто совета, то я могу повторить только то, что уже говорил на пароходе: поезжайте скорее в Москву, пока у вас есть деньги на себя. Жена, которая в Париже, как дома, и жила отлично без него, энергична — подработает и вернется. Это тяжело — знаю, так как сам 2 сезона был без жены и семьи и, кто знает, может быть, и на будущий сезон придется с ней расстаться, так точно, как и с сыном.

Шевченко откажите на основании протестов Леонидова.

Бертенсон прислал мне короткое, сжатое письмо, которое перескажу Вам в двух словах. Влад. Ив. — в Карлсбаде (Poste restante). «Кармен» имела большой успех398. Об драматической группе В. И. тревожится и не верит в ее будущее. В Москве идут репетиции («Горе от ума» и «Кромдейр») под руководством Лужского399. Начнем первые репетиции 15 августа. Никаких отговорок. У кого квартира не в порядке — быть к 10 августа. (По-моему, и назначить срок приезда в Москву — 10 августа, а от него идти — назад к моменту отъезда отсюда.)

Михальский — бедняжка все сидит, и невозможно даже понять причину400. Вот и все.

Ваш К. Алексеев.

Хачатуров пишет из Праги: Бакшеев приехал сюда. Просился в Германовскую группу. Приняли401. Итак, у нас одним кабаком меньше. Если будете писать Немир.-Дан. — предупредите его.

Напишите при случае: когда посылать отсюда тяжелые багажи, которые пойдут морем.

Кому посылать — Кугульскому?

У меня есть еще квитанции на мои 2 сундука на сохранении у Кука402. Кому посылать квитанцию — Вам или Кугульскому?

Ваш К. Станиславский.

Пишу так, что в случае нужды — можете оторвать эту половинку страницы.

Как быть с Шевченко? Спросите в письме у В. И. — есть там ее деньги или нет. Почему не отвечают. Если есть, может быть, можно глухо написать Дм. Ив., чтоб он не выдавал ей — до нашего распоряжения. Тогда, если деньги там задержаны, — можно, пожалуй, ей выдать за личной ответственностью. Как Вы думаете? При этих условиях — безопасно? Если же деньги 158 ее лежат в Москве, то странно не выдать их. Оставаясь здесь, должна она потратить и их, и тогда опять начинай все сначала. Что касается Леонидова и Бондырева, для меня ясно, что оба они решили остаться здесь и теперь, с одной стороны, хотят сорвать — напоследок, а с другой, иметь отговорку для неявки403.

124*. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО404

1924. 10/VII [Шамуни]

Дорогой Владимир Иванович!

И я так давно не писал — собственноручно, что боюсь, как бы Вы не разучились разбирать мой почерк. Это особое искусство. От долгого писания он еще больше испортился. Отвечаю по порядку Вашего письма405. Письмо Судакова прочел и подчиняюсь и одобряю все Ваши меры406. 1-ю студию — отделить. Эта давнишняя болезнь моей души требует решительной операции. (Жаль, что она называется 2-й МХТ. Она изменила ему — по всем статьям.) Эту студию я называю для себя — студия Гонерилья407.

Отсечь и 3-ю студию — одобряю. Это студия Регана. Вторую студию — Корделию — слить. Они милы и что-то в них есть хорошее, но, но и еще но… Сольются ли — конь и трепетная лань… Это задача трудная, но Вы их теперь лучше знаете, я же издали не могу себе представить, что они из себя теперь представляют после своего футуристического разгула408.

Бакшеев (и Тамиров тоже?!) ушел — одним кабаком меньше. Как актер — нужный, но не на то, что он хочет. Митя Карамазов — сногсшибательно отвратителен. Лопахин отвратителен без сногсшибательности. Трудно без него, но не жалею, а радуюсь. Многих бы я еще погнал!! Кто Баев — Ершов?! (он ведь охотится на характерные роли), Подгорный, Баталов409. Больше никого не вижу.

Открывать «Ревизором» — согласен, Вам виднее410. Я не большой поклонник того, как он играется. Кроме Чехова (на некоторых спектаклях) — не на кого указать411. Надо кое-что подправить в «Ревизоре» — согласен на все, так как я уж Вам писал, что, пробыв 2 года за границей, я ничего уже не понимаю, что и как надо в Москве. Очевидно, не то, что мне надо. Всецело подчиняюсь и на год совершенно убираю свою личную инициативу и мечтания. Верьте, что делаю это без всякого дурного чувства. Напротив, С полным сознанием того, что это до последней степени необходимо. Если можно еще спасти МХТ, то это можете сделать один — Вы. Я — бессилен. Я — притупился совершенно. За два года пришлось столько ругаться, что теперь я не имею больше никакого авторитета, тогда 159 как Вы, напротив, — накопили огромный. Поэтому лично я стою за предоставление Вам — полной диктатуры. Я по крайней мере постараюсь себя держать в руках и всегда передавать Вам свой голос. Но самое главное — никаких заседаний не делать. Ни — одного. Если Вам нужен совет — Вы призываете в кабинет к себе или просто делаете совещательное заседание. Узнали, что думает каждый, а решать будете сами — один. Актеры — а тем более наши разнуздавшиеся и самовлюбленные — не могут править делом.

Я на год ни от чего не отказываюсь, но если можно — прошу убрать меня с административного поста. И тут — без всякого дурного чувства, а лишь от сознания своей непригодности.

Играть «Федора» тоже согласен, но не обманывайте себя — и я, и Качалов играем — плохо. Или вернее — никак. У Качалова хоть грим и фигура не плохи — иконописно, а у меня — с картины Неврева. Успею ли, и можно ли искать другой грим и костюм, — не знаю, да и стоит ли.

Но, повторяю, играть буду, раз что надо спасать театр. И это буду делать с хорошим чувством. Как умею. Но не рассчитывайте на эффект412.

Спектакли должны быть прекрасными, — согласен очень, от всей души, но как это сделать!? Как слить превосходных, очень опытных, с прекрасными индивидуальностями актеров (теперь уже не артистов-творцов, а актеров) — с милыми испорченными щенятами 2-й и 3-й студий. И тем не менее — это хорошо. Пусть ругают, пусть мы провалим. Лишь бы была группа людей, любящих театр, чего-то желающих, ради чего-то крупного работающих.

Ершов — Годунов413. Да Вы его видели сто раз. Он такой же. Очень красивый в гриме, очень прямой, и руки и ноги прямые. Большой и очень важный, плюс после Вишневского то, что он хорошо, умно, грамотно и понятно говорит. У Вишневского хоть животный темперамент есть, а Ершов — холоден. Когда начинает делать горячность — становится немного смешон, как добродушный мальчик, который старается придать себе важность и солидность — пожилого. Публике это может понравиться.

«Горе от ума» — конечно, трудно. Но тут я даже приблизительно не могу судить, так как Еланскую видел лишь на 1 показном спектакле — кроме гортанно-носового голоса все было хорошо. Прудкина знаю плохо и Ливанова никогда не видел414, знаю только, что некоторые его считают — гением (особенно по режиссерской части). Это плохо. Надо сделать грань резче между Чацким и остальными. Конечно. И при первой постановке этого хотелось415. Как и какими новыми средствами добиться теперь. Не знаю. Мои средства, основанные на чувстве 160 и четкости фразы, жеста, фонетике, ритме графики и пр., — не годятся, так как требуют предварительно упражнения. Тут — Вам книги в руки. Буду от души делать все, что могу, и учиться с большим и самым искренним интересом.

Но беда в том, что я туп на то, что еще органически не слилось со мной, а когда я начинаю копировать, то со мной что-то приключается нехорошее, отчего я даже теряю текст — происходит что-то с памятью. Вообще у меня эта область очень не в порядке. Память и глаза сильно сдали. Это уже грозные предвестники надвинувшейся старости. Были кошмарные спектакли, когда я совершенно останавливался в самом знакомом — годами набитом монологе. Тарасова мне подсказывала416. Румянцев — орал из-за кулис, а я ничего не понимал.

Тарасова. Да приедет ли она? Я сомневаюсь. Вопрос в муже и в деньгах. Кто поручится, что ее мужа не тронут при теперешних условиях417. Без такого поручительства она не решится. Все деньги, которые она заработала, — Сюпик418 (муж) потерял на каком-то шоколадном деле. Лето она играла, чтоб заработать долларов на Москву. Не знаю, удалось ли ей это, но успех она получила большой, вместе с заманчивыми предложениями. Прибавьте к этому соблазны наших мародеров под предводительством Шарова419. Почти уверен, что ее перехватят, тем более что за последнее время она очень изменилась. Успех вскружил ей голову, и она стала неузнаваема.

Стать верховным лицом над студиями420? Хорошо. Согласен и постараюсь делать все, что смогу. Но на этот раз — Вы поддержите во мне веру или хоть проблеск какой-то надежды на студии. Сколько разочарований они мне принесли, что у меня не осталось ни веры к ним, ни доброго чувства. Все студийцы — мещане с крошечными практическими и утилитарными запросами. Чуть-чуть искусства и очень много компромиссов. И все это разбавляется хамством, невоспитанностью, ленью, пошлостью, самовлюбленностью и удовлетворением самым дешевым успехом. Эти миленькие театрики, в которые превратились студии, — мне ненавистны. И я ничего не могу поставить им в пример, так как и наш театр, стариков, превратился из театра — в большое, неплохое представляльное учреждение с огромным кабаком при нем «распивочно и на вынос». Учреждение — где спаиваются талантливые люди. А в жизни требования к искусству стали, как никогда, — строги. Эти требования и строгость переносятся на меня — лично, на мой дурной характер. Идти на компромиссы я почти не могу, когда иду — мне ставят их в счет, пользуются слабостью и злоупотребляют. А когда я тверд — называют несносным характером и бегут прочь. Того, что я могу дать, — никому не надо. С них довольно того немногого, что они уже получили. В результате — я одинок, как перст, и стал еще более нелюдимым. Ведь я все 161 два сезона просидел один-одинешенек в своей комнате гостиницы «Thorndyke» в Нью-Йорке. В смысле строгости и требовательности меня придется теперь, скорее, сдерживать. Я очень не люблю актеров. И готов их всех гнать — вон. Только так и можно очистить атмосферу. Если бы я дал себе волю и начал бы говорить об актерах так, как я о них думаю, после того, как увидел: что такое русский артист, когда ему не платят денег… Вы бы меня не узнали. Но сдержусь, так как, очевидно, в таком неуравновешенном состоянии — я не судья. Но, приехав домой, я построю стену — и одобряю Вашу мудрость. Актер — в театре, но дома — не дальше порога.

Да, с Качаловым большая трагедия, и не с той стороны, с которой Вы думаете. Беда не в том, что у него нет роли. Он не очень бы радовался даже Штокману, которого хотел играть, так как лучшей гастрольной роли — не придумаешь. Он будет делать все, если ему обещают ежегодно в сезонную часть времени отпускать на гастроли — за границу. С этими дешевыми и доходными лаврами он расстаться уже больше не сможет. Беда в другом, более важном. Он болен и серьезно. Он форменный, уже не излечимый алкоголик. Вся перемена, которая стала в нем так разительна — и в наружности, и в лице, и в игре, — результат болезни. […] Боюсь, что там, где будет Литовцева, — там дела не наладишь. Ни она, ни Качалов театра не любят (впрочем, за что его любить — таким). В последнее время Качалов стал значительно милее, чем тогда, после первого возвращения в Москву, до поездки в Америку.

«Плоды просвещения». Пьеса, созданная для современных модных обострений. Почему ее не любят? Да ведь теперь все гастролеры, а тут гастрольных ролей — нет. По-старому играть не хотим, а когда пробовали обострять, — боялись футуризма. Студийцев разных студий, которые тогда были призваны на помощь, такими, какими они явились, — не принимали, а когда начинали их учить, Леонидов хлопал коленками.

Да. Вам предстоит очень много дела, и я от всего сердца готов Вам помогать, на ролях помощника.

Теперь, насмотревшись в Америке, ясно видно, как наша администрация не умеет работать. В Америке, при бродячей жизни, — один менеджер делал все, что у нас целая толпа администраторов. Скажут… Да! То Америка, а у нас в России, со Станиславским и Немировичем-Данченко!! Ответьте им, что и в Америке был Станиславский и все и еще более, чем раньше, набалованные актеры, но мы не жаловались на администрацию Геста, а, напротив, восхваляли. А я был требователен не меньше, чем в Москве.

Румянцев. Я констатировал то, что было и что подтвердят все. За 2 года — ни одного упрека. Что будет по возвращении — не знаю и не ручаюсь. Раз что я ругал его, когда он был невыносим, — 162 я считаю себя обязанным сказать о нем добрую правду, когда он изменился. Рекомендация ли это или отзыв? Во всяком случае, у меня есть вера в то, что Румянцев может измениться.

Боюсь, что Чехов немного наиграет Ревизора.

Подгорный. Это самый преданный человек: Вам, мне, дирекции, делу — и большой ненавистник актеров, от которых он натерпелся. Надо быть ангелом, чтоб иметь дело с Нинкой, Шевченко, Булгаковым, Леонидовым, Бондыревым, Бакшеевым и прочими господами. Кто виноват — не знаю, но факт тот, что с труппой установились у Подгорного невозможные отношения. Есть в нем какое-то свойство, которое, при всем его благожелательстве по отношению к делу, — раздражает тех, с которыми он имеет дело. Было бестактно (но понятно для психологии затравленных) — их триумвират: Рипси, Ол. Серг. и Подгорный. Всюду вместе — отдельно от всех, своего рода «ménage en troi»… Ни Судаков, ни Подобед, ни Бертенсон не справятся со стариками. Единственно, кто мог бы — Сушкевич, но он в 1-й студии и хочет быть актером. Бертенсон — очень раздражает своим петербуржским тоном, от которого он отделаться не может.

Мария Петровна — пока ничего выяснить нельзя. Всё — от здоровья Игоря. Бог послал нам сюда совершенно случайно — доктора Манухина. Будем решать: лечиться Игорю у него или продолжать медленный способ. Многое зависит и от денег.

Забыл еще сказать об Ершове — Скалозубе. Это хорошо. На Леонидова (который уже стал стар) надежды нет.

Еще мысль, но не для того, чтоб разбивать Ваш план, а лишь для того, чтоб Вы его еще раз просмотрели.

Мы открываем «Ревизором». Ждут стариков. Все старики как раз в «Ревизоре» играют — средне.

Ждут ансамбля, но с вновь вступившей молодежью его не добьешься.

В результате имеет успех один Чехов, и публика говорит: вот он, наш, — побил американцев; они отстали, изменили и т. д. Не даем ли мы этим хорошую реплику врагам?!

Чем же начать?! Может быть, «Пазухиным»?! Знаю, это не очень эффектно… Но зато старики здесь выставлены — сочно, в полном свете (а в «Ревизоре» — наоборот). После этого — очередь «Царя Федора» и потом уж «Ревизора», старикам поскорее подготовить «Горе от ума».

Поймите, я не критикую, а лишь забрасываю мысль. Вы подумаете, скажете нет, и вопрос снимется с очереди.

Тоже в виде личного мнения. Я продолжаю еще более сомневаться в том, чтоб мы одни — драматическая группа — можем обслужить все 7 спектаклей в неделю. Старики этого — не могут, а молодежь 2-й студии — не доросли до МХТ. В нашем 163 помещении и пока одни, без нас, представить интереса не могут. Я считаю, что нам помощь необходима. Раз что с 1-й студией — порвано, а других студий нет — с кем же нам быть, как не с К. О.421

Если в бюджетном смысле драм, труппа не может себя окупить (что несомненно при такой многочисленной труппе), то ничего не остается, как выжимать сливки и лишнее отбросить, руководствуясь 4 – 5 спектаклями в неделю. Не забывайте, что старики все больные: Москвин — сердце (были сильные припадки), Грибунин — об нем боюсь и говорить. Между нами, он, по-моему, сильно болен. Лужский — сердце, Александров — приговоренный, Качалов — болен, Леонидов — совершенно к делу не пригоден, по-моему, не по болезни, а по распущенности.

Об Мейерхольде и Третьей студии — ничего не слыхал и не представляю себе, как это может случиться422. Я — или буду работать в новом, обновленном МХТ и его студии, или совсем брошу сцену — ради другого дела, об котором пока преждевременно говорить.

Посылаю письмо — на авось, так как Вы не написали своего адреса423. Ничего не остается, как послать письмо, поколебавшись, до востребования.

Обнимаю Вас, Екат. Ник. целую ручку. Радуюсь скорому свиданию.

Ваш К. Алексеев.

 

Прилагаю письмо, которое Леонидов и Бертенсон просят послать Массалитинову424. Я его подписал лишь на всякий случай и посылаю Вам. Без Вашей подписи — я умоляю Вас — не посылать. Леонидов хлопочет — из-за своих, чисто антрепренерских целей. Но это несомненно, что нахальство группы превышает все пределы. Даже их благожелатели возмущены поведением Шарова, который в Париже публично заявлял, что Станиславский не имеет права запрещать им наименоваться МХТ, потому что они — подлинный МХТ (это Шаров, который никогда и не был у нас актером), а мы лишь — бывший МХТ (это они правы). И что они еще нам покажут…425 Все это, конечно, глупые угрозы, но что они баналят и (у знатоков) портят наше имя — несомненно. Мне лично говорил С. Маковский, чтоб мы не пускали детей одних. Это ужасно. Нельзя конфузить Россию в такой момент. И это говорилось о том времени, когда там был Качалов. Можно себе представить, что делается — теперь. Несомненно, что, показывая наши пьесы и манеру игры впервые, они снимают сливки, и после них, на снятом молоке, трудно достигнуть того успеха, который театр мог бы иметь, если б он был один за границей и приехал бы после долгого промежутка. Постоянное пестрение афиши 164 МХТ обесценивает нас. Теперь же, если они поедут в Париж и Лондон и провалят там, — Вы никак не разубедите Америку, что это не мы провалились. Там бестолковые, и понять этих комбинаций из многих трупп МХТ они не могут. Гест собирается везти театр в Лондон, а со временем и в Америку. Но, конечно, он откажется, если раньше нас марку МХТ уронят в Лондоне. Еще не беда — пока они имеют успех. Но в Париже они могут треснуться. Париж — не Чехословакия. Я бы поступил так. В более строгой и официальной форме предупредил их, что мы больше не потерпим эксплуатации марки МХТ без нашего разрешения. Если это не подействует, поручить Гесту охранять Америку, а Леонидова просить извещать нас об Европе. И в случае нарушения запрещения — посылать телеграммы не им, а в те театры и город, где они играют. В телеграмме выразить протест и заявлять о том, что они пользуются маркой — незаконно. Если и это не подействует, то придется прибегнуть к суду… Смотреть индифферентно на это явление нельзя, так как с МХТ они переманят всех лучших наших артистов и испортят заграничные поездки настолько, что придется от них навсегда отказаться. Лично я — плакать не буду, так как, конечно, во второй раз, без Вас, ни за какие доллары — не поеду.

P. S. Начинаются просьбы об авансах:

1) От Леонидова — 350 или 250 дол. Причина — жена больна (сначала думали, что он это пишет ради вымогательства, но здесь встретил И. И. Манухина, который мне подтвердил, что его жена действительно больна туберкулезом и что он будет ее просвечивать по возвращении в Москву. Семья Леонидова вернется несколькими месяцами позднее его). Кроме того, дочери делали аппендицит.

2) От Шевченко. Она утверждает, что ее деньги, 200 долларов, лежат в театре. Мы посылали телеграмму, чтоб справиться, в Москву, к Юстинову. Шевченко посылала вторую телеграмму от себя. Ни на ту, ни на другую телеграмму ответа нет. Если деньги лежат в Москве, то просьба Шевченко не об авансе, а об возвращении ей нашего долга. Кроме того, у нее — украли шубу (в то же время, как и у меня с Подгорным). Причина просьбы: а) не могла вернуться в Москву раньше 1 августа, так как ее квартира занята, б) болезнь дочери.

У нас денег хватит только на возвращение (в самый обрез). Говорят, что в России повышены тарифы…

Из денег американской группы выдать им нельзя. Таким образом, вопрос идет об фонде, заем из которого мы покрыли и везем с собой. Но этими деньгами я не имею права распоряжаться, во-первых, без Вас, — создателя этого фонда, а во-вторых, без пайщиков. Оставлять их здесь — на мели — тоже нельзя. Научите — как поступить.

165 Не удивляйтесь, что post scriptum придет раньше большого письма, которое пошлю завтра.

Обнимаю Вас, целую ручку Екат. Ник.

Еще раз благодарю за Ваше интересное письмо.

Сердечно преданный и любящий Вас

К. Алексеев

125*. М. П. ЛИЛИНОЙ426

[12 августа 1924 г. Москва]

Дорогие!

Продолжаю по порядку. Приехали в Ригу. Там нас встретили Бертенсон, Книппер427, Л. Д. Леонидов и танцовщик Мордкин, который через месяц отправляется в Америку к Гесту и Леонидову — в антрепризу. Вагоны простые и чистые. Кондукторы и проводники — очень любезны и старательны. Хоть не сразу, хоть и с трудом, но удалось получить постельное белье (чистое). Два сорта вагонов — жесткие (из прежнего третьего класса) и мягкие (из прежних вторых классов). Кроме того есть вагон особого назначения с плацкартами. Надо брать именно этот вагон. Купе в нем все одной цены и все 4-х местные. При поезде — идет вагон-ресторан. Кормят прилично, и вагон чистый (чай — плохой). Кроме того, на станциях недурной буфет (жаль только, что обсижен мухами). Содержит его — наш Ал. Ал. Прокофьев. Если нужно что присп[особить] к вашему проезду для Киляли — напиши, а я попрошу Прокофьева. Не забудь взять эстонскую визу. А то вот что случилось с Бокшанской и с Мордкиным. Они доехали до границы Эстонии (около 8 – 9 утра). Их не пропустили без визы, и оба принуждены были вернуться в Ригу и в Режицы — и снова возвращаться на следующий день. На границе — в Себеже — мы были около 11 – 12 дня и стояли часа три. Осмотр ручного багажа. Такой же, как всегда и раньше. Большой багаж мы решили отправить для осмотра прямо до Москвы. То же советую сделать и вам. Тут надо последить за багажом при перегрузке. Я искал твой ключ — но нигде не нашел. Правда, я не очень старался. В Москве, откровенно каюсь, и совсем не искал. Ночи спали хорошо, так как поезд идет тихо и не трепет, как на заграничных дорогах. Напомню, что из Парижа выехал вечером во вторник, среда — Берлин. Четверг вечер в 8 или 10 ч. Рига… Через 1 1/2 часа выехали. В пятницу утро эстонская граница к 8 ч. и Себеж — в 11 – 2 ч. В субботу в 11 ч. утра — Москва. Встречали многие из МХТ: Трушников, Иван-маленький. Многие из 2-й студии, тоже из 3-й студии. Двое-трое из Оперной студии. Зина с Володей (мало изменились). Зинины ученицы. Много 166 цветов. Съемка — фотограф и кинематограф. Встреча — теплая. На автомобиле доехали с Титовым, Володей и Зиной — домой. Там встречали студийцы оперные (из стариков только Виноградов и Галя [?] (тоже на вид мало изменились)). Опять цветы. Много еще цветочных и фруктовых подношений и тортовых подношений. Да, забыл сказать, что весь тяжелый багаж был осмотрен тотчас же по приезде и привезен в тот же день к нам домой. Зина со свойственным ей умением и вкусом подготовила квартиру. Все, как по смете. Стало несравненно чище и уютнее. Сделана солидная дверь, отделяющая от студии. В моей комнате протерты все стены и потолки. Полы вычищены и обтерты. Вся моя комната по новому обставлена с большим Игоревым письменным столом посредине. Коридор с клеенкой и исправлен. Рытвины нет. Клозет приличен. Покрашен, столчак новый. Анна Мих. очень постарела. Нат. Гавр. — тоже428. Как будто отвыкла работать (а может быть, мне только кажется). В тот же день начались всякие визиты: 4-я студия, Богданович. Как устроимся со студией и кто будет содержать весь дом, пока неизвестно.

Посылаю неоконченным, а то долго задержу. Настроение пока хорошее. Сегодня — 12 августа — вторник (а мы приехали 9-го в субботу). Обнимаю, люблю.

Ваш К. Алексеев

126. Ф. Н. МИХАЛЬСКОМУ429

29/VIII 924. Москва

Милый, милый и всеми нами сердечно, нежно любимый Федор Николаевич!

Если бы Вы могли заглянуть в наши сердца и понять, что в них происходит, Вы бы удивились и были горды. Вы один из немногих, который сумел заслужить всеобщую единодушную любовь и признание всех, начиная с актеров и кончая рабочими.

Когда весть о несчастье с Вами долетела до нас — за границу, мы не могли опомниться, ни о чем другом думать, как только о том фатальном недоразумении, которое произошло с Вами. Но, Бог даст, все устроится, и Вы опять будете с нами. Когда за океаном среди трудных условий работы я думал о нашем возвращении в Москву и мысленно рисовал картину нашего приезда — я видел Ваше сияющее лицо, чувствовал, как мы с Вами целовались и горячо обнимали друг друга. Знаю, что Вы больше всех ждали стариков и тосковали об нас. Вл. Ив. не может без слез вспоминать о Вас, а ведь он не из сентиментальных. При встрече с Серг. Алекс.430 все осаждают его с расспросами о Вас. Общая любовь и ожидание свидания должны придать Вам силы и терпение. У Вас есть родные, близкие, которые 167 всегда думают о Вас и любят Вас. У Вас есть дом, родной кров, который ждет Вас. Мы без Вас осиротели. Евг. Мих. боится хворать без Вас431, я — боюсь холодов и зимы, так как нет Фед. Ник., который заботился о дровах; все остальные боятся за свои квартиры, которые Вы так самоотверженно отстаивали.

Постараемся к Вашему приезду наладить размотавшийся театр… Первая студия от нас отказалась. Бог с ней. Третья — тоже — наполовину. Вторая и часть Третьей остались верны, и с ними мы теперь ладим труппу и школу. Они многочисленны, зато есть из чего делать выбор. Молодежь, по-видимому, неплохая и хочет работать. Но все они сошлись с разных сторон, с самыми разнообразными и разносторонними подходами к искусству. Кто от штучек, футуризма, кто от халтурных привычек, кто [от] ремесла, кто от подлинного искусства. Как привести их всех к одному знаменателю. Особенно трудно по школе, где есть интересные данные. Наша школа, подготовленная Демидовым432, по-видимому, носит в себе — Бога. В школе Третьей студии — тоже. А во Второй народ неплохой, но они уже вкусили сцены и профессиональных замашек. Хорошо то, что у нас, по-видимому, будет молодежь, то есть хорошая артистка на молодые, сильные драматические роли — Тарасова (кто устроит ее на квартиру — без Вас?). Кроме нее есть еще — Молчанова, Еланская и кое-кто из 3-й студии. Из мужчин — Завадский, Прудкин, Ливанов. Всегда в этом амплуа у нас был пробел, который, по-видимому, пополняется. Сейчас репетируем «Пазухина», «Ревизора», «Горе от ума» и «Федора» с новым составом: Качалов — Федор, я — Шуйский, Шевченко — Ирина, Тарасова — Мстиславская (еще не приехала), Ершов — Борис, Гезе433 — Шаховской и т. д. Есть еще хорошее приобретение в лице Тарханова434. Он премилый, пределикатный и талантлив. Гениально играет Кулыгина в «Трех сестрах».

Беда у меня с Оперной студией. У Большого театра нет денег, субсидия прекратилась, весь особняк лег на меня. Если отказаться от студии (жаль, так как из нее можно сделать хорошее дело), вселят, и тогда жить нельзя, так как квартира устроена так, что ее нельзя разделить на 2 части. Чтобы жить, — надо держать студию. А как это сделать без денег435?

Обнимаю, нежно люблю, жду и шлю самые дружеские чувства.

Сердечно преданный Вам К. Станиславский

127. В КОЛЛЕГИЮ НАРКОМПРОСА436

Москва. 3 сентября 1924 г.

Работая в драматическом искусстве более сорока лет и видев все эволюции искусства в течение этого долгого периода, 168 я естественным путем пришел к убеждению о необходимости изучения оперного искусства, заключающего в себе целый ряд искусств, как то: музыку, драму, пение, дикцию, ритмику, пластику и т. д. Практика моя показала мне, что опера без элементов драмы и драма без элементов оперного искусства прогрессировать не могут.

Все, что делается в настоящее время в оперных и драматических театрах, направлено в сторону внешней сценической постановки и выдвигает на первый план искусство режиссера и художника, актер же низведен до второстепенной роли орудия в руках режиссера. Актер как таковой не вырабатывается, и искусство его не только остановилось, но быстрыми шагами идет назад, так что русскому театру угрожает потеря его вековых традиций. Между тем актер — главное лицо в театре, и для поднятия сценического искусства следует прежде всего позаботиться о создании актера.

В области сценического творчества существуют душевные и физические законы, знание которых необходимо всякому актеру, каково бы ни было направление театрального искусства. Наше дело развить творческий аппарат актера, чтобы он мог выражать им то, чем он живет на сцене. Ведь прежде чем петь, надо поставить голос, прежде чем бессознательно отдаваться творческому вдохновению, надо подготовить технику, которая механически передавала бы это вдохновение (бессознательное через сознательное).

Выработав программу такой подготовки при руководстве Оперной студией, я хотел бы передать ее молодежи. Шаляпин показал, что можно и должно делать в оперном искусстве, как Щепкин сделал это для драмы. Конечно, студии не могут создавать Щепкиных и Шаляпиных, но они могут и обязаны развивать самые основы их искусств.

Оперная студия моего имени находится в крайне затруднительном положении, не имея никаких средств к продолжению своего существования; между тем, многое уже сделано, и есть надежда еще многое сделать. Как преподаватели, так и молодые артисты, которые должны остаться в студии после ее чистки, готовы нести всякие жертвы для того, чтобы поработать на пользу русского искусства, и я как руководитель студии обращаюсь с просьбой помочь студии ассигновкой минимальной суммы, хотя бы 1 500 руб. в месяц.

Я надеюсь, что дело студии оправдает себя, ибо им заинтересованы и Европа и Америка, откуда я имею приглашения приехать и показать русскую оперу.

К. Станиславский

169 128*. В. В. ЛУЖСКОМУ437

[Между 14 – 16 сентября 1924 г. Москва]

Дорогой Василий Васильевич!

Я получил Вашу записочку с замечаниями и очень был тронут вниманием. Спасибо Вам за него. Со всем согласен и, если смогу, постараюсь выполнить.

Согласен и с костюмом и с мечом438. Но это я оставляю для эпатирования пролетария.

Обнимаю и благодарю и прошу не оставлять на будущее.

Ваш К. Алексеев

129. О. И. ПЫЖОВОЙ439

19/IX – 924 [Москва]

Дорогая Ольга Ивановна!

Благодарю Вас за чудесное подношение, но, право, оно не по времени и над Вами надо учредить опеку. Тем не менее я был очень тронут и вспоминаю о Вас, смотря на цветы, которые стоят перед моим столом. Что пожелать Вам? Я не желаю Вам много хороших ролей. Я желаю Вам другого. Энергии, упорства и терпения для изучения самого искусства. А там сами собой придут и роли440.

Целую ручку и еще раз благодарю.

К. Станиславский

130*. А. В. ЛУНАЧАРСКОМУ441

Москва. 12 октября 1924 г.

Многоуважаемый Анатолий Васильевич, в течение 20 лет я жил в своей квартире в доме № 4 по Каретному ряду. Мною было много сделано по ремонту и устройству этой квартиры. В 1920 году моя квартира должна была отойти в ведение Управления Совета народных комиссаров. Но Совет народных комиссаров учел, как трудно мне было покинуть оборудованное мною жилое, а также для сценических и школьных занятий, помещение. Несмотря на бывший тогда жилищный кризис, Совет народных комиссаров своим постановлением от 16 декабря 1920 года предоставил мне помещение, состоящее из 8 комнат и 1 кладовой по Леонтьевскому переулку, в доме № 6. Эта квартира капитально отремонтирована мною.

170 Обращаюсь к Вам, глубокоуважаемый Анатолий Васильевич, за Вашим авторитетным содействием на получение от соответствующих учреждений закрепления пожизненно квартиры моей за мною и моей семьей, с оплатой, как установленных норм площади для меня и семьи моей, так и излишков — в ординарном размере442.

План квартиры и размеры ее прилагаю443.

Семья моя состоит из следующих лиц: моя жена, заслуженная артистка государственных академических театров — М. П. Лилина, моя дочь — К. К. Алексеева-Фальк, моя внучка — Кирилла Фальк, сын мой — И. К. Алексеев, бонна для внучки моей, сестра моя — З. С. Соколова, дальняя родственница — А. М. Абрамова, прислуга — Н. Г. Тимашева, кухарка — К. П. Дубинина, К. С. Станиславский.

Народный артист Республики К. Станиславский.

P. S. Комнаты, занимаемые мною и моей семьей, отмечены на плане синим карандашом.

131. Н. В. ДЕГЕН-ВОЛКОНСКОЙ444

Москва, 12 октября 1924 г.

Дорогая Наталья Викторовна!

Я получил Ваше милое письмо. Спасибо, что помните. Буду ждать приятного случая, чтобы свидеться и поговорить подробно на интересующие Вас темы445. Пока же, в коротких словах, мое мнение по поводу момента таково.

Есть вечное и модное в искусстве. Вечное никогда не умирает — модное проходит, оставляя небольшой след. То, что мы видим кругом, есть временное, модное. Оно небесполезно, потому что из него образуется маленький кристалл, вероятно, очень небольшой, который вольется своими маленькими достижениями в вечное искусство и подтолкнет его. Остальное погибнет безвозвратно.

Все переживаемое несомненно создаст новую литературу, которая будет передавать новую жизнь человеческого духа. Новые актеры будут передавать ее на основании вечных, никогда не изменяемых общечеловеческих законов творчества, которые с давних времен изучаются актерской техникой, которая до известной степени обогатится тем, что будет внесено искусством, последними изысканиями серьезных новаторов нашего дела.

Не показывайте этого письма никому, так как мое мнение, весьма поверхностное и необоснованное, могло бы ввести в заблуждение тех людей, которые любят умничать, а не чувствовать в искусстве.

171 Америкой мы очень довольны, искренно полюбили ее и завязали с нею прочную дружественную связь. Она стала нужна нам, а мы, как мне кажется, стали нужны им.

Моя жена еще не вернулась, так как ее задержала в Париже болезнь моей внучки. Жду их в скором времени.

Целую Вашу ручку и шлю сердечный дружеский привет.

132. В. Н. ЛЯСКОВСКОМУ446

Москва, 12 октября 1924 года

Дорогой Валерий Николаевич!

Получил Ваше письмо и благодарю за память. Вы поймете, что после двух лет отсутствия я страшно занят, поэтому, до более счастливых времен, пишу Вам вкратце.

Семья моя еще не вернулась, я живу один в Москве, Леонтьевский пер., 6, Оперная студия. Сын мой Игорь болен и живет за границей. Дочь, внучка и жена направляются в Россию, и, Бог даст, скоро я с ними встречусь. Сам я работаю в Художественном театре, в студии при театре, в школе при театре, в Оперной студии, основанной мною для Большого театра. Как видите, дела хоть отбавляй.

Когда приедете в Москву, захватите то, что написали для «Посадника»447. Прочтете с комментариями. Я же один не удосужусь, так как болят глаза и мне запрещено читать. «Посадник» не предполагается к постановке, так как в достаточной мере заигран в Малом театре. Не лучше ли Вам послать Вашу работу А. И. Южину (Государственный академический Малый театр).

Жму Вашу руку. Шлю сердечный привет Вам и Вашим детям.

133*. М. ГЕСТУ448

[16 октября 1924 г. Москва]

Я сегодня получил любезно присланные Вами рецензии о спектаклях с участием Тарасовой и журнал «World’s Work»449. Тронут Вашим вниманием и памятью обо мне и театре, и мне захотелось послать Вам дружественный привет и благодарность за Ваше отцовское отношение к Тарасовой и за любезную присылку.

Шлю Вам искренний дружеский привет, прошу передать привет Вашей супруге, м-ру Беласко и Семену Львовичу450, и всем американским друзьям, которые о нас не забыли.

Что касается нас, то мы ежедневно мыслями перелетаем к 172 Вам за океан в наших воспоминаниях и просим Вас ни теперь, ни в будущем не верить никаким сплетням и клеветам о нашем неблагодарном отношении к Америке.

134. В. В. ЛУЖСКОМУ451

[До 19 октября 1924 г. Москва]

Дорогой Василий Васильевич!

Ввиду тяжелого времени и необходимости единой власти, для спасения театра, я обещался на этот год… беспрекословно подчиниться воле диктатора Вл. Ив. и потому, если надо играть для дела, — я буду играть. Не важно — хочется мне или нет. Надо. При этом, также ради пользы дела, сообразите все мои занятия. Смогу ли я все выполнить добросовестно или кое-что только будет числиться на моей ответственности без возможности его выполнения. Я сам пока еще не очень ясно себе представляю всей суммы моей работы, сложенной вместе:

1) Как актер — мне предстоит играть: а) Шуйский, б) Фамусов, в) Кавалер, г) Сатин (?), д) Крутицкий, е) гр. Любин.

Явилось новое осложнение, благодаря моим годам. Я не смогу в дни игры вести репетиции (это, очевидно, от старости. У меня делается что-то вроде астмы).

2) Возобновления, как режиссер: а) «Синяя птица», б) «Трактирщица», в) «Горе от ума» (частично), г) «Провинциалка».

При этом репетирование ролей Фамусова, Кавалера, Сатина, Крутицкого, Любина.

3) Ставить заново всю школу, то есть вырабатывать программу, проверить всех педагогов и манеры преподавания, сговориться с ними. Самому давать уроки по чтению, ритму, упражнениям и самочувствию под музыку, фонетике, графике и пр.

Наладить и прорежиссировать отрывки и ученические спектакли; класс народных сцен и самые спектакли народных сцен превратить в класс.

4) Наладить студию452 — репертуар, руководить спектаклями, устроить какие-то классы для студийцев по ритму, фонетике, графике (они настоятельно просят).

5) Наладить Оперную студию, которая теперь является не только прихотью и лабораторией, как в прежние годы, но и насущной необходимостью, чтобы не лишиться дома и, может быть, квартиры.

6) Лично мое дело для добывания долларов для Игоря — написать две книжки для Америки: одна — путешествие, а другая — педагогический роман453.

Я еще не очень ясно разбираюсь в этой куче дел. Не вышло 173 бы много лишь бы на бумаге. Помогите разобраться. Может быть, лучше заблаговременно принять в расчет время и возможности и сказать себе — вот это успею, а это будет стоять, затягивать работу других. Другими словами: Станиславский нужен как актер — значит, он не может быть заведующим того-то, или наоборот. Повторяю, я ни от чего не отказываюсь, лишь бы не было номинально. Это испортит общее настроение, которое как будто начинает налаживаться.

Переходя, в частности, к «Трактирщице», надо сознаться, что не хочется обращаться к Первой студии за актрисой Пыжовой. Тем более что она нехорошо ушла от стариков. Теперь, несмотря на ее плохое отношение (не ко мне — напротив, ко мне она очень хорошо относится), театр тянется к ней за помощью. Нет ли у нас своих Мирандолин, которых кто-нибудь взялся бы приготовить. Молчанова (?), Бакланова (?). Можно ли быть уверенным, что последняя не поведет себя в нашей группе такой же «хозяйкой», какой она является в К. О. Это было бы тяжело на старости лет. Заниматься с ней ролью я бы не взялся, так как все равно она бы работала с Немировичем (это естественно). Раз что он интересуется этой работой с ней, может быть, он ее бы и приготовил, Вишневскому хочется дать работу, но, по правде говоря, для графа он здорово устарел (как и я). На Фабрицио надо выбрать Ливанова, Малолеткова (граф — Завадский?). Актрисы — Книппер и… Андровская или Алеева. Правда, работы будет с пьесой немало, но уж очень не хочется одолжаться перед 1-й студией (Пыжова, Бирман, Кемпер). Я думаю, что невозможно будет сочетать всех этих лиц со спектаклями 1-й студии454.

135. В. В. ЛУЖСКОМУ455

19/X 924 [Москва]

Дорогой Василий Васильевич!

Мое здоровье лучше, и, быть может, доктор позволит выйти мне даже завтра. Может быть, я смогу играть во вторник456. Если да, то утром мне надо будет еще молчать, так как голос и ларингит еще не совсем наладились. В этом случае я не смогу утром просматривать «Трактирщицу». Если же я играть не смогу, то заняться «Трактирщицей» — можно, или в театре, или на дому (если доктор не выпустит).

Сейчас я принимаюсь скорым темпом за «Битву жизни», чтоб скорее пропустить ее457.

Спасибо Вам за Ваше милое письмо после репетиции «Синей птицы». Вы не можете себе представить, как досадно, что не пришлось обновить ее. Теперь этого сделать не удастся, и спектакль станет неприличным на четвертый или пятый раз. А 174 этого не должно бы было быть в обновляемом театре. Но… понимаю, что иначе поступать было невозможно.

Ваш К. Алексеев

136. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО458

1924. 19/X [Москва]

Дорогой Владимир Иванович!

Я очень тронут и благодарен Вам и театру за поздравление, память и добрые слова459.

Не могу выразить, как мне досадно, что я не мог наладить «Синей птицы». Два года скитался по Америке и ни разу не хворал, а в Москве, уж второй раз, заболеваю. Дома — я уже могу заниматься и вызываю к себе участвующих в «Битве жизни», чтоб скорее пропустить ее. В театр не еду еще потому, что есть маленькая температура и я боюсь, как бы преждевременным выходом не вернуть болезнь — сначала.

Маруся просит меня объяснить причину ее задержки. Дело в том, что в день отъезда — у внучки сделались колики в печени (в эти-то годы!). Она очень страдала, а доктор боится вагонного тряса. Визы просрочены, и теперь их снова надо получать.

Искренно сочувствую Вам в Ваших сложных и трудных делах и рад помочь, чем могу460. Вот почему мое заболевание еще больше злит меня.

Любящий Вас К. Алексеев

137*. Р. К. ТАМАНЦОВОЙ461

[До 21 октября 1924 г. Москва]

Возвращаю билеты Камерного, так как быть не могу — я бессонницей, слава Богу, не страдаю462.

А что во вторник я не играю вечером «Федора»? Если нет, — буду делать все, что скажут. Могу смотреть «Хозяйку». Напомните, что у меня спешная работа по «Битве жизни».

Ваш К. Станиславский.

Здоровье лучше. Думаю, что доктор выпустит.

138*. Д. БЕЛАСКО463

[Осень 1924 г. Москва]

Сударь!

Я получил посланное Вами великолепное издание шекспировского «Венецианского купца» в Вашей постановке и прошу 175 Вас верить, что моя труппа и я очень тронуты этим новым проявлением Вашей любезной симпатии.

Книга эта займет почетное место в нашем театральном музее в Москве и всегда будет напоминать нам одно из современнейших достижений искусства, какое нам посчастливилось видеть в Вашей стране.

Искренно Ваш [К. Станиславский]

139. Г. С. БУРДЖАЛОВУ464

1924 – 4/XII [Москва]

Дорогой, милый, любимый Георгий Сергеевич! Мы все самым искренним образом огорчены Вашим нездоровьем и тоскуем, что пришлось впервые играть «Дно» без Вас465. Хотелось бы, чтоб Вы сумели не принимать слишком близко к сердцу всякие неприятности, которые окружают нас. Право, все так бренно и ничтожно стало на земле, что не стоит того, чтоб отдавать много сердца. Чего-чего не происходит с нами, и все-таки жизнь как-то вывертывается и хоть и плохо, но устраивается, до новой неприятности. Точно мы в Luna-park’е проходим всевозможные фокусы. Они, как и там, нелепы, и не стоит обращать на них особого внимания. Я сейчас, как и Вы, нахожусь под обстрелом Всерабиса; вот уже третий месяц, как один мерзавец отравляет мне жизнь и хочет закрыть студию и завладеть домом. С того момента, как я себе сказал: «Пусть закрывает. Хуже не будет», — мне стало легче жить. Меня хотят тянуть в суд, но кто же в нынешнее время не судится!! Ну! присудят к выговору. Ну! посадят! Все это пуганье, так как преступлений за нами нет никаких. Мы так чисты в нашем искусстве, что стыдиться и бояться должны за нас — другие. Порадуйте же нас и будьте опять бодры, как всегда, и здоровы. Да хранит Вас Господь. Обнимаю нежно и с любовью, а жене целую ручку.

Сердечно любящий Вас К. Алексеев

140*. Ф. О. ШЕХТЕЛЮ466

1 января 1925 года. Москва

Дорогой Федор Осипович!

Я очень тронут Вашим вниманием и сконфужен тем, что за своими делами совсем забыл, что существует Новый год.

От души поздравляю Вас, надеюсь, что наступит скоро время, что люди заработают вовсю и явится для Вас возможность, чтобы развить Ваш прекрасный, никогда не увядающий талант 176 и порадовать нас новым зданием — прекрасным памятником искусства.

Шлю поклон и поздравления всей Вашей семье от искреннего и неизменного Вашего почитателя.

141. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ467

Москва. 9 февраля 1925 года

Дорогой и глубокоуважаемый Николай Дмитриевич! Обстоятельства складываются так, что я не могу лично принести Вам горячих поздравлений с торжественным днем юбилея Вашей 40-летней прекрасной, красивой литературной деятельности. Мысленно перелистываю тома и страницы, Вами написанные, вспоминаю жизни человеческих душ, Вами созданные, и меня вновь начинает греть нежное, благодарное чувство и любовь к Вашей артистической и человеческой личности, всегда озаренной чистотой и искренностью Ваших внутренних стремлений и переживаний. Несмотря на тяжесть пережитых годов, Вы остались тем же светлым, добрым, талантливым, и за это мы Вас все любим, чтим и благодарим.

142. Л. Я. ГУРЕВИЧ468

[До 10 февраля 1925 г. Москва]

Дорогая Любовь Яковлевна!

Я сконфужен, смущен, тронут, благодарен за все Ваши труды469. Напрасно Вы церемонитесь: черкайте все, что лишнее. У меня нет никакой привязанности и любви к моим литературным «студиям», а самолюбие писателя еще не успело даже зародиться. Я боюсь, когда надо что-нибудь вновь переделывать. Так, например. Как быть с петербургскими и провинциальными гастролями. Можно их вычеркнуть, так как, Вы совершенно правы, они прескверно описаны470.

Сейчас, при моей теперешней трепке, я физически не смогу сосредоточиться, чтобы отдать, как бы следовало, душу нашим СПб. друзьям.

Что касается праздников и трудовой жизни актера, то мне казалось, что все описываемые мытарства дают понятие об труде. Постараюсь где-нибудь что-нибудь втиснуть для убеждения трудящихся масс.

Что касается моих критических статей о Чехове — валите черкайте и кроите их вовсю. Только мне жаль Вас. Может быть, просто их похерить. Я написал их не потому, что они мне нужны, но потому, что, казалось, надо занять побольше места для Чехова, когда говоришь об чеховском театре471.

177 Я сейчас не живу из-за этой книги. Издатели напирают. Требуют по контракту выполнения сроков, иначе — все расходы и убытки за мой счет. Заваливают меня вопросами и гранками. Я не понимаю их знаков… Получается водевиль под заглавием «Беда, коль пироги начнет печи — сапожник». Когда сдам последнюю рукопись и гранку — я буду счастливейшим человеком472, а когда выйдет книга — мне кажется… я буду смотреть на крюки, чтобы решить, на каком из них — удавиться. Да!.. Скверно быть актером, но писателем!!..??

Целую ручки, а дочери душевный привет.

Прилагаю с извинениями рукопись о Чехове. Извиняюсь и благодарю. Чем больше Вы ее перекроите и почеркаете — тем лучше.

Сердечно любящий К. Алексеев

143. С. Д. БАЛУХАТОМУ473

Москва. 14 февраля 1925 года

Я очень благодарен за Ваше внимание и обращение, искренно желал бы Вам помочь в Вашей интересной работе474. Имейте в виду, что мизансцены «Чайки» были сделаны по старым, теперь уже совсем отвергнутым приемам насильственного навязывания актеру своих, личных чувств, а не по новому методу предварительного изучения актера, его данных, материала для роли, для создания соответствующей и нужной ему мизансцены. Другими словами, этот метод старых мизансцен принадлежит режиссеру-деспоту, с которым я веду борьбу теперь, а новые мизансцены делаются режиссером, находящимся в зависимости от актера.

Ввиду вышесказанного я очень дорожил бы тем, чтобы, прежде чем говорить в книге о моей мизансцене, было бы предисловие, выясняющее все то, что я только что изложил475.

Искренно желаю Вам успеха.

К. Станиславский

144*. А. М. ЛИНИНУ476

1925, март 21 [Москва]

Я считаю своим долгом предупредить Вас о том, что я своей системы ни разу печатно не излагал и лишь теперь принялся за этот труд.

В скором времени появится моя книга под заглавием «Моя жизнь в искусстве», которая является вступлением к очень большому труду о системе. Все то, что печаталось по поводу моей системы до сих пор, не имеет почти никакого отношения 178 к тому, что я делал и чем был занят в течение своей 40-летней деятельности.

По-видимому, Вы пользуетесь чужим материалом, и это ошибка. Было бы целесообразнее говорить о моей системе после того, как мне удастся самому что-нибудь сказать.

Пишу это потому, что понимаю добрые чувства, с которыми Вы обращаетесь ко мне, и Ваше доброе желание ознакомить бакинскую публику с моими идеями к моему приезду. За это я искренно признателен, и мне было бы чрезвычайно больно, если мне пришлось опровергать что-либо в Вашей книжке, чтобы уберечь от заблуждения молодых артистов, которые, как показал опыт, набрасываются на всякие практические сведения о нашем искусстве, недостаточно проверив их действительность и происхождение477.

Благодарю Вас за доброе отношение и внимание к моей работе и очень сожалею, что не могу быть Вам полезным.

145. Л. Д. ЛЕОНИДОВУ478

Москва. 24 марта 1925 года

Дорогой Леонид Давыдович!

Посылаю Вам письма, адресованные на Ваше имя, с копиями Рубинштейну и Левитану. Кроме того, пишу Вам отдельно. Хочу еще раз извиниться за путаницу и хлопоты, которые я по неопытности причинил, и отдельно по-дружески поблагодарить Вас за хлопоты и Ваше доброе отношение. Не взыщите, так как я очень перегружен работой и волнуюсь за больного сына. Спасибо за аннулирование заказа. Знаю, что Вам это далось нелегко479.

Книга меня измучила, потому что я подписал контракт и лишь после этого перечитал ее и понял, что в американском виде она не может быть издана в России. Теперь мне пришлось почти все заново переписать.

Конечно, я соглашаюсь на предложение Левитана и Рубинштейна, тем более что издательство, к удивлению моему, идет мне навстречу. Но вот щекотливый вопрос: кого избрать — Левитана или Рубинштейна. Вы советуете Рубинштейна, и я верю. Но не могу забыть того, что Левитан уже давно хлопочет и переписывается со мной, тогда как Рубинштейн впервые входит со мной в сношения. Думаю, что было бы справедливее тому, кто возьмет русское издание, предоставить и немецкое. Вот почему я пишу Рубинштейну и Левитану, чтобы они сами сговорились, кому издавать книгу на русском языке. Что касается немецкого издания, я прошу Вас решить вопрос, так как боюсь еще больше его запутать. Условия, предложенные Левитаном, то есть 12 % (кажется, при трех тысячах экземпляров — 179 под рукою нет его письма), я принимаю, если Вы на то даете свою санкцию480. За сбой счет я, конечно, делать не буду.

Пишу Левитану и Рубинштейну ввиду Вашего разрешения и отъезда в Америку.

Теперь по поводу Рейнгардта. Имейте в виду, что, по-видимому, я сделал еще одну путаницу. Ко мне писал из Вены, из «Фолькстеатер», по рекомендации Моисси, доктор Бир, который приглашал меня, как сказано в телеграмме, на гастроли в Вену. Я понял, что под словом гастроли надо подразумевать спектакли всего театра, и потому ответил ему, что, несмотря на желание, в нынешнем году мы приехать не можем. Но так как Рейнгардт называет мой приезд «гастролями», у меня закрадывается мысль, что речь идет о режиссерских гастролях. Если это так, то вышло недоразумение. Но все-таки, думаю, я не делаю неловкости в отношении Бира, отказывая ему, так как разговоры с Рейнгардтом я начал раньше.

Если бы окончательное решение вопроса зависело от меня, то я бы тотчас написал Вам утвердительный ответ. Но Вы знаете, что я завишу от театра и от многих причин и смогу дать решительный ответ только тогда, когда выяснится это дело. Назначить срок сейчас — невозможно, и думаю, его нельзя будет выяснить раньше нашего возвращения в Москву после гастролей, в июле месяце481. Есть еще одно обстоятельство, которое нужно ясно поставить на вид Рейнгардту. Обыкновенно под режиссерскими гастролями подразумевается, что приезжает человек со своим материалом, то есть рисунками, костюмами, планировками, и выполняет все заготовленное как постановщик. Это совсем не моя сфера, и любой немецкий режиссер сделает это лучше меня. Конечно, я привезу и постановку, и костюмы, но главное — работа с самим актером. Это вещь трудная и требующая времени, особенно для такой пьесы, как «Месяц в деревне», которая вся построена на тончайшем внутреннем, а не внешнем рисунке, на переживании. «Месяц в деревне» более других пьес интересен для постановки в смысле режиссера-психолога, требует именно такой сложной подготовительной работы, без которой пьеса успеха иметь не может. Сама по себе пьеса скучна и не держалась на репертуаре никакого театра. Внешней постановкой в ней добиться ничего нельзя. Поэтому я предложил бы следующее. В этом году я приезжаю в Вену на короткий срок (если получу на то разрешение), приблизительно две недели, рассказываю все, что нужно, по поводу пьесы и игры актеров, задаю урок и уезжаю в Россию. Через некоторое время (какое — зависит не от меня) я возвращаюсь, просматриваю то, что сделано без меня (могу прислать кого-нибудь для подготовительной работы из Москвы), и ставлю пьесу. Я думаю, что этот прием более других приемлем и по московским делам.

180 Не думаю, чтобы «Месяц в деревне», даже при хорошем исполнении, мог бы иметь шумный успех. Эта пьеса для тонких знатоков, которых очень немного. Мне думалось бы, что «Горе от ума» или одна из чеховских пьес получили бы более шумный успех; особенно рассчитываю в этом смысле на «Горе от ума», которое нравится всем иностранцам482.

О театре напишу Вам подробно, когда сдам работу по книге. Не хватает глаз, которые продолжают слабеть. Вот причины моего молчания. Вкратце скажу, что предполагаем в этом году поставить «Пугачевщину» Тренева483. Хорошая пьеса и подходящая для Америки (но пропасть народных сцен). Что касается Оперной студии, то по возвращении я нашел в ней большие беспорядки, и весь сезон ушел на то, чтобы уладить их.

Относительно того лица, с которым Вы теперь связались для Парижа, могу Вам только сказать: «Держите ухо востро!» Никак не мог ему сообщить о Вас, так как письмо пришло после его отъезда. Кроме того, я думаю, что моя рекомендация только бы повредила Вам. В свое время этот господин был сотрудником у нас в театре, дебютировал в закрытом спектакле, играл Федора, и играл очень скверно. Впоследствии, благодаря недоразумению, он считал меня виновником того, что у него отняли Зиминский театр. Последствия понятны484.

В апреле месяце мы едем в турне. Через недели две моя Оперная студия ставит «Тайный брак» Чимарозы485. Не русская опера и потому, к сожалению, не для Америки. Вторая студия ставит на днях «Елизавету Петровну» Смолина486.

146*. Е. Е. АРБАТОВОЙ487

[24 марта 1925 г. Москва]

Уважаемая Екатерина Евгеньевна!

Ваше письмо застает меня в момент острого материального кризиса. Мне приходится содержать большую семью и родственников и в то же время больного сына в Швейцарии. Туда необходимо посылать деньги без задержки, и тогда нажимаем все пружины.

Я мучаюсь тем, что не могу сейчас откликнуться на Ваше письмо. Поэтому ничего не оставалось, как обратиться к театру. Но Вы знаете теперешнее положение. Ни одной копейки без оправданий не возьмешь из кассы, особенно теперь, когда приходится театру платить за три новые постановки, имеющие быть поставлены в самом скором времени. Я не состою теперь членом правления и потому не участвую в решении вопроса. Тем не менее я буду торопить решением вопроса о временной ссуде некоторой суммы и подбивать товарищей устроить концерт.

181 А пока нежно целую Ник. Ник. и шлю Вам мое искреннее почтение.

147*. В. В. ЛУЖСКОМУ488

[После 24 марта 1925 г. Москва]

Дорогой Василий Васильевич!

Н. Н. Арбатов сильно болен и потерял трудоспособность (склероз мозга). Его сестра просит научить ее: как и где хлопотать о пенсии. Вероятно, кто-нибудь из нашей администрации знает ходы и может объяснить ей, что надо делать. Беспокою Вас, так как боюсь, что обращение чужого человека к Подобеду или другим не вызовет того внимания, которого требует случай.

Простите за беспокойство. Знаю, как Вы заняты.

Ваш К. Алексеев

148. А. А. ЯБЛОЧКИНОЙ489

Москва. 5 апреля 1925 года

Глубокоуважаемая Александра Александровна! Мне очень больно, что гражданская панихида по горячо любимой и незабвенной Гликерии Николаевне совпала с моей поездкой в Ленинград490. Это лишает меня возможности присутствовать на завтрашнем торжественном и печальном вечере.

Дорогая покойница сыграла в моей артистической жизни чрезвычайно важную роль. Она была мне наставницей и другом. Ее доброе отношение ко мне сказалось особенно рельефно, когда я остался почти один в критический момент, который переживало основанное мною Общество искусства и литературы. Пришла Гликерия Николаевна на одну из наших любительских репетиций, села за режиссерский стол и сказала: «Теперь, когда все вас покинули, я прихожу к вам. Давайте работать вместе». В течение многих лет, не покладая рук и безвозмездно, она работала с нами, помогала поддержать то дело, которое со временем подготовило часть труппы Художественного театра.

Мыслями и чувствами я буду завтра присутствовать на панихиде и с благодарностью думать о великой, незабываемой артистке, добром, близком моему сердцу человеке.

К. Станиславский

182 149. Ж. ЭБЕРТО491

7 мая 1925 года [Тифлис]

Дорогой друг!

Письмо посылается с таким опозданием потому, что я хотел более обстоятельно ответить Вам, но за хлопотами большой поездки, которую мы совершаем с театром по России, я не мог найти достаточно времени, чтобы сосредоточиться для разговора с Вами.

Я болею сердцем от печального известия, полученного от Вас. Неужели Ваше интересное предприятие не возродится. Буду надеяться, что происшедшее несчастье послужит лишь назидательным примером для избежания ошибок в будущем492.

Поскольку мне удалось приглядеться к Вашему делу, мне думается, что Вас задавила контора. Это частое явление в театре. Помню, когда осуществлялся в самом начале Художественный театр, то в нашей тогдашней конторе сидело двое мужчин и две женщины, тогда как сценический штат был переполнен многочисленными и очень деятельными и увлеченными делом людьми. Я думаю, что в будущем Вы отдадите 9/10 помещения, времени, сил и Вашего таланта вопросам самого искусства, которое одно дает силу театру и питает его кассу.

От искренного сердца шлю Вам пожелание поскорее оправиться от постигшего Вас несчастья и начать новое, еще более интересное дело. Тогда, быть может, нам снова придется встретиться с Вами в любимом нами обоими деле, в атмосфере любимого нами обоими искусства.

Дружески жму Вашу руку. Шлю Вам сердечный привет — Вам и всем Вашим сотрудникам, которые помнят москвичей.

К. С.

150. А. В. БОГДАНОВИЧУ493

10/V – 925. Тифлис

Дорогой Александр Владимирович!

Прежде всего поцелуйте ручку у дорогой Маргариты Георгиевны и еще раз поблагодарите ее за чудесные конфеты, последнюю из которых я съел вчера, вспоминая и мысленно благодаря за память.

Сегодня с Юстиновым, который едет в Москву, я посылаю схему мизансцены и кое-какие соображения по поводу постановки первых 2-х актов «Царской невесты». Если музыкальная часть их готова, то можно приступать и к черновым репетициям. Конечно, по мере знакомства многое может измениться, но, думаю, что большого расхождения не будет494.

183 Все дело в будущем в певцах, и особенно — в тенорах и баритонах. Подумайте, что, делать с петербургским баритоном (Юрьев)495. По моему слабому и любительскому разумению в области вокального искусства такие певцы не валяются на улице. Проходить мимо них, не просмотрев тщательно, — ошибка. Не выписать ли его?!

Прочел «Дочь золотого Запада» и нахожу, что либретто очень хорошее496. По моей части можно поставить очень интересно. Выспрашивал и буду выспрашивать во всех городах, где буду, — нет ли певцов, и особенно теноров. Хорошо бы найти тенора с южным пламенным звуком и темпераментом. Пока не наклевывается.

До нас был здесь Собинов и имел очень большой успех. Его здесь вспоминают часто. О себе не пишу. Поездка трудная, со всеми атрибутами большого успеха и поездочных хлопот и недоразумений. Сюда может приехать студия. Я поговариваю об этом направо и налево. Как пробы? Дали ли что-нибудь? Не распускаются ли артисты? Как идут спектакли? Как прошли Лапина и другие дублеры? Как репетиции? Обнимаю.

Сердечно преданный К. Станиславский.

Поцелуйте ручку Мар. Георг., и дочери поклон.

151. З. С. СОКОЛОВОЙ И В. С. АЛЕКСЕЕВУ497

[10 мая 1925 г. Тифлис]

Дорогие Зина и Володя!

Посылаю на всякий случай с Юстиновым предполагаемую планировку декорации 1-го акта.

Пробегаю сцены, как они запомнились мне после одного проигранного раза.

184 Баритон-опричник (забыл, как его зовут по пьесе) тоскует498. Для этой сцены у него много планировочных мест во время метаний. 1) Может лежать на лежанке. 2) Может присесть на ворох награбленных вещей или опереться о бочки с вином. 3) Столб и балюстрада входной лестницы. 4) Такой же столб у лестницы в светелку Любаши. 5) Сундук направо, на авансцене. 6) Может присесть к столу Малюты и с горя хлебнуть вина.

Кажется, Любаша видит его тоску. Для этого у нее есть: 1) Несколько окон наверху — из светелки (вся изба не очень высокая, так что ее окна не высоко и будут видны). 2) Может выйти на верхнюю площадку лестницы и опереться о столб.

Для объяснения баритона с Любашей тоже есть места: 1) и у столов, 2) у столбов направо и налево и у балюстрады, и 3) на сундуке — направо, 4) и у лежанки.

Когда начинается кутеж, изнизу приходят певцы и поют «Славу».

Любаша поет свою песню (a capella), опершись о лежанку перед столом Малюты, лицом к нему.

Девки сходят сверху — из светелок — по лестнице. При сходе их вниз происходит «похищение сабинянок», и их разбирают и растаскивают в разные стороны — опричники.

Челядь с вином и кушаньями снует изнизу (входная лестница) к столам и обратно или подбегает к бочкам с вином у печки и наливает кувшины и ковши. Они проносят целых поросят, гусей, телят на огромных деревянных блюдах.

Малюта сидит за почетным столом. Там же и баритон-опричник.

Когда начинается безобразие и танцы, то стол передвигают на авансцену, чтоб освободить место для танцующих. Разгул на втором плане, с заходами за печку — будет пикантнее, и можно фантазией дополнить всякое безобразие, которое может происходить в углу, за печкой, который не виден зрителю. Вот приблизительное расположение во время разгула:

185 Хаос из столов и лавок. Не продерешься, такая сутолока. Стоят и танцуют на лежанке — по подъему лестницы — и сундуке. Скамьи сдвинуты, и стоят и на скамьях. Партия пьяниц расстелили ковер на пол и, точно на пикнике, поставили посреди братину с вином и пьют из нее, лакая, как собаки. Кто-то одел девку в костюм опричника, а сам надел платьице девки и повязал фартуком. Большинство сняли от жары платье и в одних рубахах. Есть даже по пояс голый, но с шашкой и в шапке (монашеской).

По окончании пирушки многие вместе с Малютой облачаются в монашеские костюмы, которые в узлах принесли с собой, и уходят (вернее, перелезают через нагроможденную мебель, столы, лавки на авансцене) — молиться на рассвете.

Последнее объяснение и заключительная сцена баритона и Любаши — среди хаоса нагроможденной мебели (планировочных мест можно дать сколько угодно).

Все действия, конечно, то есть и сдвигание столов, и «похищение сабинянок», и одевание, и раздевание, и ношение блюд, и наливание вина, и сход девок сверху, и пьяный уход в монашеских костюмах, как и в ларинском балу499, — в ритм музыки. Найти для сего соответствующие музыкальные места.

Марфа с подругой гуляют под ручку — на фоне белой монастырской стены (с плющом и кустами) — по дощечкам, вместо тротуара; заходят и за угол до входа в монастырь. Кроме того, они могут и присесть на каменные выступы белой башни среди кустов сирени и травы. Они могут присесть и к кресту с лампадой — посреди площади.

Лыков и Собакин появляются на крыльце дома, быть может, некоторое время говорят с девочками, которые внизу, на земле. Потом Собакин и Лыков сходят вниз, и сцена любовная 186 (или сватовство) происходит на лавочках налево от зрителя — среди кустов цветущей сирени.

Когда освещают окна — внутри видно сидящих за столом. Благополучие семьи Собакина Любаша подсматривает в окно, стоя на лавке, а может быть, потом бежит на крыльцо и смотрит оттуда в дверь. Ее видно, когда она высовывается с крыльца, чтоб подсмотреть в окно (от зрителя).

Есть моменты, когда Любаша может присесть, решась на убийство, посреди, где крест с лампадой.

Дом Бомелия большой, двухэтажный, старый, черный. Надо из-за угла спуститься по лестнице, загнуть за угол и почти уйти за кулису. (В эти моменты Любашу видно лишь по пояс.) В окне мелькает фигура Бомелия в колпаке и очках (он варит зелья). Потом Любаша выходит и садится с улицы на парапет, каменный или деревянный. Бомелий, видный лишь до пояса, появляется из подвала (в фартуке, очках и колпаке, с засученными рукавами). Их любовное объяснение идет так: Любаша, сидя на парапете, и Бомелий, стоя в люке, видный лишь по пояс. Потом Бомелий уходит к себе, и видно, как он закрывает занавесь. Любаша спускается в преисподнюю.

Проход Грозного, который мне представляется важным, поворотным моментом пьесы. Надо его сделать попикантнее.

Точно песельники, идут и пляшут стрельцы. Все прячется в монастырь (по лестнице), или в люк (проход к Бомелию), или в кусты сирени (разные девки, боящиеся попасться на глаза стрельцам). Марфа спряталась в кустах сирени. Среди розовых благоуханных веток цветов видно ее беленькое личико.

Грозный идет мрачно, поддерживаем какими-то знатными боярами (может быть, Грозный проходит в монашеском костюме, и опричники его с Малютой тоже в монашеском костюме?!). А может быть, Грозного несут на носилках, и он в пышном царском халате..?!

Он увидал неосторожно выглянувшее личико Марфы. Остолбенел. Подошел к кусту (Марфа спряталась). Расправил сучья и ветки сирени. Грозный притянул к себе испуганную Марфу и гладит ее. Все опричники, переглядываясь, скучились сзади Грозного. Сверху, с крыльца, спрятавшись, робко смотрит через перила испуганная подруга Марфы.

Грозный проходит справа от зрителя — налево по улице. Встреча его с Марфой происходит на углу дома Собакина, в кустах сирени под крыльцом.

Вот очень приблизительно, как мне мерещится мизансцена в общих чертах — первых 2-х актов. Конечно, при более близком знакомстве с музыкой оперы все это может измениться, и мои первые впечатления могут оказаться неправильными. Там видно будет. Но, если нужно, пока можно начать репетировать и по этим временным мизансценам.

187 Об себе писать не буду. Поездка трудная. (Труднее, чем американская, так как там с нами ездили много американских рабочих и все декорации и обстановка, а теперь — с нами 2 рабочих и лишь небольшая часть обстановки. Поэтому в каждом городе приходится набирать вещей и обставлять все заново.) Жарко, но по вечерам не душно. Успех большой. Каждый день скандалы и вызовы милиции перед началом спектакля у входа. Собирается огромная толпа. Просят продлить гастроли, но так как заарендованы театры в других городах, то приходится выполнять намеченный план (по неделе в 7 городах). Здоров. Всем студийцам шлю сердечный, дружеский привет. Готовлю для них здесь гастроли на будущий год, на случай нужды. То же буду делать и в других городах. Ищу теноров, но пока никто не объявляется.

Обнимаю.

Костя

152*. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО500

[16 мая 1925 г. Баку]

Телеграмма

В день юбилея Вашего любимого детища мысленно переживаю с Вами волнующие Вас события и хорошо знакомые мне чувства. Поздравляю Вас, Екат. Ник. и всех членов К. О. Искренно желаю всем успеха в предстоящем мировом испытании501.

153. А. Н. ПАГАВЕ502

Баку. 20 мая 1925 года

Дорогой Акакий Несторович,

я уехал, не успев поделиться с Вами впечатлением по поводу просмотренной репетиции в студии Госконсерватории503. Поэтому делюсь с Вами своими впечатлениями письменно и в общих чертах и сожалею, что время не позволяет мне выразить их более обстоятельно.

Мне кажется, что Вы располагаете очень хорошим артистическим материалом.

Видна работа. Но, как мне показалось, она недостаточно систематизирована и отзывается какой-то случайностью, временностью. Для того чтобы все то, что приобретается в школе, вошло в плоть и кровь артиста и стало его второй натурой (а без этого условия все вновь усваиваемое является скорее препятствием, чем помощью для актера), необходимы ежедневные постоянные, непрерывные в течение всего года упражнения. Может ли певец работать над своим голосом в течение 188 полугода, а в остальное время давать голосу грубеть, а не развиваться дальше?

Может ли пианист, танцор, писатель, не упражняясь ежедневно, стать истинно виртуозным в своей технике и мастером своего творчества?

Только одно драматическое искусство, более чем какое-либо требующее систематического упражнения всего, не только телесного, а и духовного организма, пребывает в состоянии дилетантизма и базируется на вдохновении и какой-то особенной протекции у Аполлона.

Драматический артист упражняется тогда, когда ему заблагорассудится. Месяц работает, месяц отдыхает и даже нередко хвастается тем, что он обходится без техники. Но нет искусства без виртуозности.

Вот этот привкус случайности, это отсутствие подлинной виртуозности мне почудилось в тот вечер.

Что касается до самого метода преподавания, я не могу критиковать его, не зная всех подробностей. Могу дать только один совет: пусть все, что делается, будет убедительно и внутренне оправданно. Без этих убедительности и оправдания все, что происходит на сцене, не нужно и вредно для артиста.

Сохраните подольше Ваше общее юное горение, любовь и уважение к своему искусству. Это лучший залог успеха.

Еще раз благодарю Вас и всех Ваших товарищей за гостеприимство и теплое чувство.

Шлю всем поклоны и остаюсь любящий Вас, обнимаю Вас и целую ручку супруги.

К. Станиславский

154*. Л. Д. ЛЕОНИДОВУ504

31 мая 1925 г. Одесса

Дорогой Леонид Давыдович!

Вы можете прочесть в газетах прискорбное известие о том, что некоторые артисты Первой студии, по нынешнему Второго МХАТ, избили рецензента за гнусную рецензию505.

Рецензия действительно гнусная, оскорблена невинно женщина, проучить писавшего следует, но зачем же воскрешать расправу былых дней опереточных премьеров и пьяных трагиков.

Храните это печальное известие в тайне, но если бы оно прокралось в газеты, дайте знать обществу от своего имени, что Первый МХАТ на это не способен и что мы, старики, к этому неприятному происшествию не имеем никакого отношения.

189 Теперь выяснилось, что осенью меня не выпустят к Рейнгардту. Может быть, недели на две мне можно было бы выехать после января для предварительных подготовок по постановкам у Рейнгардта (если он не переменил своего намерения), с тем, чтобы весною закончить начатую работу. На это, думается мне, можно выхлопотать разрешение на выезд, тем более что в будущем году по возвращении Владимира Ивановича предполагается, что нас могут отпустить целой труппой на гастроли в Европу506.

По-видимому, нам не скоро удастся увидать милую Америку, так как в ближайшую очередь, как кажется, намечается поездка не стариков, а Первой студии, то есть Второго МХАТ507.

Вы спрашиваете сведения о моей Оперной студии. Думаю, что в конце этого года нам удастся составить репертуар из 4 – 5 опер, которые мы сначала повезем в Европу. Меня беспокоит только то, что как в Европе, так и в Америке мою Оперную студию будут смешивать с К. О. Немировича-Данченко. Очень прошу Вас позаботиться о том, чтобы поняли настоящее положение дел, то есть, что моя студия есть учреждение совершенно самостоятельное и не имеет к К. О. никакого отношения, без чего предстоящие гастроли моей студии сочтутся лишь продолжением гастролей К. О.

155*. И. К. АЛЕКСЕЕВУ508

[После 3 июня 1925 г.]

Дорогой, любимый Игоречек!

Пользуюсь открывшейся мне свободой для писания. (Получил ли ты первое мое письмо, написанное в первый день Пасхи?)

Начну со здоровья. Мама в Стрешневе у Лиознер. Уже месяц. Ей лучше. Сначала поправление пошло быстрым шагом, теперь — помедленнее. Главный недуг — нервы и склероз. Опасного ничего нет, но благодаря усталости прежних годов, реакция совершается медленно. Кира худа, бледна и, как оказывается, тоже с неврозом сердца, после рождения Киляли. Киляля — с насморком, который не проходит, но весела и шаловлива. Я очень устаю. Это единственная моя болезнь.

Теперь хочу нагнать прошедшее и рассказать в общих чертах об истекшем сезоне; сделать общий обзор.

Приехав, я нашел огромные перемены. Прежде всего — в составе самих зрителей. Откуда они пришли? Много из провинций. Первое время нас мало знали. (Не говорю о прежних зрителях. Их мало и они в театр не ходят.) Казалось, что театр, вернувшись, должен делать полные сборы, но вышло иначе. Вначале сборы были хуже, чем позднее, когда новый зритель 190 нас узнал. Прежде, когда мы, актеры, шли по улице — нас узнавали прохожие. Даже в Нью-Йорке в последнее время то и дело оглядывались, кланялись или подходили с любезными словами. Но по возвращении в Москву мы чувствовали себя совершенно чужими, и никто нас не знал. Теперь, постепенно, мы становимся популярнее. Об том, как отнеслись раньше и теперь газеты и прочие наши враги, говорить не стоит. «Актеры они — хорошие, а их театр — никому не нужен» — вот смысл всех похоронных разговоров о нас. В высших сферах отношение совсем иное. Они отлично понимают, что традиции, корни русского искусства, знание, опыт, талант, актерская индивидуальность — только в нашем театре. И потому делают все от них зависящее, чтоб помочь трудному положению нашего театра. Новое учреждение, Репертком (репертуарный комитет) — запретил весь наш репертуар. Кроме того, в одной берлоге должны ютиться два медведя, то есть мы (старшие и соединенная молодежь из студий) и К. О. Немировича. На нашу долю остается 3 дня и 1 утренник. Кроме того, за наше отсутствие Немирович нагнал долгу от своей нелепой оперетты свыше ста тысяч руб. Конечно, это числится по книгам временной ссудой, но все отлично понимают, что это только название, а ни об какой отдаче не может быть и речи.

Раз что заговорил об искусстве, буду продолжать и об театре. Прежде всего — скажу «вообще», что делается в этом мире. Положение трудное. Самое ругательное слово — это «академич. театр». Еще более бранное — это МХАТ (конечно, первый, так как второй совсем дело — особое, берсеневское). Делают сборы, конечно, одни — академич. театры, прежде всего наш (на чисто художественном репертуаре, без сделок с совестью), Малый (с компромиссами) и Большой театр (хоть в целом приносит большие убытки). Остальные театры — пустуют и голодают, если не играют злободневные пошлости (вроде «Заговора императрицы», то есть истории Распутина на сцене509. Эту гадость сочинил и ею унизился, опакостился Алексей Толстой. Сюжет хороший, но как мелко, фельетонно он его взял. Теперь, после грандиозного успеха и битковых сборов этой пошлости, он пишет новую историю Азефа и хочет назвать ее «Сукин сын»?!510). Много театров погорело. Ни один театр летом жалования не платит, так как денег нет. У нас это происходит благодаря мерзавке музыкальной студии К. О. Это подлейшее учреждение — бездарное, безнадежно прилипло к нам, как лишай или карбункул. Под разными чистыми или нечистыми предлогами и слухами [?] Немирович устраивает так, что мы неразъединимы, сплетает с нами бухгалтерию. Вот почему нам на старости лет приходится теперь таскаться по провинции, чтоб нажить деньги на 1 1/2, 2 месяца отдыха. Сезон, как я уже писал, был трудный еще и потому, что в этом году пришлось 191 заново формировать всю труппу из стариков и молодежи (чёрта связать с младенцем). Молодежь вся испакостилась в худож. смысле. Одни — затурандотились, другие, как Вторая студия, изломались в разных новых изломах.

На «Горе от ума» (шутка ли) пришлось соединяться и на «Ревизоре» (?!). Это было трудно. Точно сборная труппа из разных, самых разнообразных театров. То же было и на «Федоре», «Синей птице», «Дне». Особо стоит «Смерть Пазухина», так как там почти все играют старики… Вместо Массалитинова, который все еще за границей, играет брат Москвина — Мих. Мих. Тарханов. Это чудесное приобретение. И талантлив, и скромен (пока). К концу сезона приготовили и сыграли для начальства «Пугачевщину» Тренева (старый автор)511. Пугачев — Москвин. Главная женская роль — Тарасова. Остальное множество ролей — между всеми исполнителями, почти по всей труппе. Много картин (7 или 8). И постановка, и декорации, и режиссерская работа, и исполнение — вышли неудачно. Я не жду успеха (пьеса пойдет на будущий год)512. Немирович, который ставит пьесу, не унывает, но у него за наше отсутствие выработался такой апломб, который не всегда оправдывается на деле. Он очень плохо и несправедливо относится к старикам, которые его кормят вместе со всей никчемной его студией. По этой причине и, конечно, потому, что он с Лужским теперь являются диктаторами, его и Вас. Вас. ругают — и не любят. Тоже не всегда справедливо. Теперь совершился поворот ко мне (тогда как в Америке — заклевали). Я стал очень популярен, и не дальше как 21 мая (3 июня) в день именин устроили торжественный чай (комич. характера) — в Одессе. Прилагаю сегодня или в следующем письме приглашение англичанина-Александрова и меню, речь на англ. языке Александрова и стихи Качалова, которые он читал мне при вручении палки-тросточки в подарок.

156. Л. Я. ГУРЕВИЧ513

14/VI 925. Харьков

Дорогая, милая и искренно любимая Любовь Яковлевна!

Давно собираюсь написать Вам, но гастроли театра по СССР — это такое обстоятельство, которое мы не могли себе представить даже после всего виденного и испытанного в Америке. Все время был сильно занят и утомлен. Вот причина молчания. Сегодня едет в Москву наш бухгалтер, и я пользуюсь случаем, чтоб переслать Вам шоколад Пок’а. Это единственная местная достопримечательность.

Спасибо Вам за письмо к Р. К. Таманцовой. Из него вижу и чувствую, что Вы из-за меня хлопочете и волнуетесь514. И мне 192 становится стыдно за то, что я Вас эксплуатирую. В моей голове еще не уложилась мысль, что редактирование книги может доставлять какую-то радость. Мне этот труд представляется — адским, и я не был бы способен внимательно проделывать его. Поэтому благодарность моя — огромна, беспредельна. Что бы я делал без Вас?! Думая о будущей книге, естественно, — мои мысли летят к Вам. Без Вас я не смогу написать того, что надо и что я знаю. Помогите. Но эта помощь может осуществиться лишь при том условии, что мы найдем с Вами какой-то «modus vivendi», приемлемый для нас обоих. Давайте выработаем его и начнем большой труд — у меня создается ясный план двух последующих книг по театру.

Первая — записки ученика515.

Вторая — история одной постановки.

Первая — работа над собой.

Вторая — над ролью.

Эти три книги передадут довольно большую часть моего опыта и материала. Это нужно для искусства.

Я уже написал страниц 50 (печатных) — из дневника ученика. Получится тоже довольно большая книга. Что касается американских записок, то с ними произошла заминка. Не могу себя навинтить на эту работу516. Должно быть, мысль так привыкла идти по направлению первой книги, которая является введением в систему, что и теперь, по инерции, продолжает только что оконченную книгу. Словом, короче говоря, систему и дневник писать мне — легко, а американские записки — не пишутся. Научите, как быть в таких случаях. Надо ли себя насиловать, или из этого в литературном деле ничего не выйдет? Может быть, от насилия и записки не начнутся, и охота к дневнику пропадет? Двойственность мешает мне работать. Дайте совет.

Ваше здоровье меня очень тревожило в Москве, как дела в последнее время? Берегите себя, ради Бога, а для этого устройте так, чтобы работа над новой книгой была общая и поставлена на деловую почву.

Целую ручки, дочери привет.

Ваш К. Алексеев

157. МАЛОМУ ТЕАТРУ517

[23 июня 1925 г. Екатеринослав]

Телеграмма

С глубокой скорбью оплакиваем кончину дорогого, любимого, великого Владимира Николаевича Давыдова — патриарха русского театра.

Страшно и горько в теперешний трудный для искусства переходный 193 момент расставаться с гением, хранителем живых традиций и тайн русского-искусства. Всем сердцем сочувствуем вашему горю, которое является и нашим и горем всех, кому дороги культура и искусство.

158*. И. К. АЛЕКСЕЕВУ518

[26 июня 1925 г. Киев]

Дорогой мой любимый друг Игорек!

Я в Киеве после удачных гастролей в 6 городах (Тифлис, Баку, Ростов-Дон, Одесса, Харьков, Екатеринослав). Вчера днем приехали и вечером я играл «Дно». Не люблю я играть в день приезда, но вчера мне особенно не повезло. В вагоне, ночью, — у меня сделался прострел и я не мог спать, так как от вагонного тряса и движения тела — отдавало в больное место. Приехали в гостиницу «Континенталь» (ты, кажется, был там. Помнишь, еще внутри был садик с рестораном, где целый день гремела музыка, и кругом все балкончики, где жили актеры и мы переговаривались. Теперь садик остался, а ресторана нет). Мне отвели номер с ванной, и я мечтал скорее взять теплую ванну, но в ней не оказалось ни теплой, ни холодной воды. Пока я пробовал, дверь захлопнулась и отворить ее изнутри нельзя. А ход в ванную из спальной, а за спальной еще гостиная, которая заперта изнутри. Что же мне делать? Я в капкане, в одиночном заключении, в одной рубашке, с прострелом, а в комнате сыровато. В довершение всех бед — электричество тухнет. Я в темноте. Ни лечь, ни сесть, холодно, и ни окна, одна дверь с испортившимся замком. А надо на репетицию, и вечером играть. Ничего не оставалось делать, как стучать и орать. Но как войти ко мне, если б даже услыхали. Как объяснить, что случилось. Из моей тюрьмы ничего не слышно. Я так орал и стучал, что удивляюсь, как я еще с руками и с голосом. На мое счастье, одно окно моих комнат выходит на крышу и по крыше можно подойти к окну из соседней комнаты, а окно на крышу оказалось не запертым, а лишь прихлопнутым. Горничная толкнула раму, она и открылась. Я спасен.

Начали спектакль. Сыграли первый акт, без антракта, надо начинать второй. Уже погасили свет в публике. Побежали за исполнителем Зоба. Оказывается, что он даже не приходил в театр. Как это случилось, что никто об этом ничего не заявил, не понимаю. Исполнитель роли Зоба — Малолетков — один из самых аккуратных и внимательных. Оказывается — проспал, не разбудили. Пришлось начинать без Зоба, так как публику уже передержали в темноте. Сами не знаем, что и как будем говорить и, главное, как кончим акт (ведь Зоб его кончает). 194 Едва вышли за сцену, я разослал гонцов искать его, а Гуцкову велел гримироваться Зобом. Скоро приехал Малолетков и успел к финалу пьесы. Никто не заметил. Даже Ал. Ив. Адашев (наш бывший артист, который играл в пьесе, при ее постановке519).

Получил извещение об том, что Киляля больна. У нее ветряная оспа. Если только этим ограничится дело, то ничего. Приехал из Москвы Юстинов и говорит, что маме бумаги для заграницы выхлопатывают. С кем она поедет, вот вопрос. Сейчас Качалов играет в последний раз «Лапы жизни» и завтра уезжает с тем, чтоб ехать дальше за границу. Но мама не успеет с ним. Маргулис ее отпускает, но она хочет повидаться со мной и условиться об дальнейшем. Деньги в Амер. банк я тебе перевожу по частям. Теперь, должно быть, там уже есть 800 дол. за исключением 500, которые нельзя трогать, чтоб не закрыть счет. Попроси Александра Мозеса, чтоб он побывал в банке и узнал о положении счетов и написал бы тебе. Напиши еще, в каком швейцарском банке у тебя есть текущий счет. Проще переводить тебе прямо. Из Америки же выпиши пока 500 дол. и держи их в швейцарском банке — на прожитие. А то в последнюю минуту хватимся, а там, смотришь, какая-нибудь задержка. Мы заработаем поездкой больше, чем думали, и это поможет нам провести лето — до будущего начала сезона (с 1 мая нам жалования не платят). По приезде в Москву мне придется докончить постановку пьесы «Сон Якова» в «Габиме» (декорации Фалька. 1-я декорация — очаровательная, вторая — хуже, а третья — совсем плохая). Знаю, что ты меня будешь ругать, но ничего не сделаешь, я запутался с этим делом, уехал, не окончив работы, а они подписали контракт на поездку в Европу и Америку и платят неустойку, если не будет пьесы моей постановки520. Проклинаю себя… но заслуживаю снисхождения. Пока я тебе не обеспечу суммы, дающей возможность вылечиться до конца, я не могу спокойно жить на свете.

Как бы я хотел видеть тебя (ехать за границу мне совсем не хочется. Уж я наездился за эти 2 месяца). Как это сделать, не знаю. У меня надежды такие. Устроить репертуар в театре и зимой удрать к тебе, но удастся ли получить визу, вопрос521. А тебя трогать с места нельзя. Боже, как сложна жизнь.

Тебя интересуют театр, дела. Во-первых, мы опечалены известием. Только что умерла Лешковская. Теперь скончался Давыдов-старик. Это последний из могикан прежней школы. Актерское дело в России — трещит. Скоро никого не останется, кто бы сохранил прежние завоевания, а надо, потому что, ты себе не можешь представить, до какого абсурда дошло дело в театре. Например. Знаешь ли, что такое новый театр? Вешают сетки, как в цирке, трапеции, трамплины. Актеры — сотрудники 195 в цирковом мундире шталмейстера — помогают актерам лазить наверх на трапеции, кувыркаются, декламируют. Становятся на руки, ноги вверх и тоже ведут диалоги и свои роли. Здесь на украинской сцене — новое искусство выражается в том, что женщине надевают малороссийские шитые рукава на ноги и становятся на руки и ведут так друг с другом сцены (вниз головой). Так обновляют старые-старые пьесы («Наталка-Полтавка» или «За двумя зайцами погонишься» и т. д.) за неимением новых. Это называется новое оформление пьесы. Мейерхольд, как умный человек, — повернул назад к реализму. Он только что был в Киеве (в нашем же театре). Одни говорят — страшный успех. Другие нет. Одни утверждают, что делал сборы, другие отрицают это. Цены у него от 10 к. до 1 р. 50. А у нас с 5 р. Сегодня «Лапы жизни» — аншлаг. Вчера «Дно» (в первый раз в Киеве) не дошло, рублей 500. Этому виной — кино. Страшно развращают публику — испортили вкус.

159*. А. В. ЛУНАЧАРСКОМУ522

Москва. 31 июля 1925 года

Глубокоуважаемый Анатолий Васильевич!

Я очень сожалею, что не мог тотчас же ответить на Ваше письмо, но это произошло оттого, что я был на отдыхе вне Москвы523. Сейчас же, вернувшись, в первую очередь спешу написать Вам и поблагодарить за новый знак доброго Вашего отношения ко мне, выразившегося в присылке для просмотра статьи, бросающей тень на наш театр524.

В Баку произошло следующее. Как во всех городах, так и там, нами был предложен профсоюзу спектакль с пониженной на 60 % расценкой. После переговоров профсоюз предложил, чтобы взамен одного спектакля мы давали бы по 300 билетов по пониженной на 60 % расценке на каждый из шести спектаклей, объявленных в Баку. Всего мы должны были дать 1 800 билетов, и это количество совпадало с количеством мест отдельного полного спектакля. Через три дня профсоюз потребовал от нас еще отдельный спектакль, так как не все рабочие, желающие попасть на наши спектакли, были удовлетворены. Двойного спектакля, при объявленных здесь пьесах, технически сделать было нельзя, а задержаться лишний день в Баку тоже невозможно, так как этим мы нарушали маршрут и порядок объявленных спектаклей в Ростове и других городах. Обо всем этом уполномоченный по поездке В. В. Лужский телеграфировал в Москву, чтобы театр обратился к Вам с просьбой нам помочь присылкой телеграммы бакинскому профсоюзу о том, что МХАТ, выполняя намеченную командировку, 196 не может остаться сверх объявленных спектаклей. 20 мая от Вас на имя В. В. Лужского была получена телеграмма, которая, кстати сказать, очень нам помогла. Копию телеграммы при сем прилагаю.

По поводу заметки в газете «Труд» сообщаю Вам следующее: туда было отправлено исчерпывающее объяснение с просьбой напечатать его в ближайшем номере. Редакция газеты «Труд» от 8/VII ответила нам, что посланное нами письмо будет помещено в газете «Труд» по получении объяснений от бакинского корреспондента, который прислал заметку о гастролях МХАТ в Баку. (Наши отношения в редакцию газеты при сем прилагаю.) К сожалению, нигде опровержения я не нашел.

В других городах, если мне не изменяет память, были даны спектакли профсоюзам. Что же касается неправильности мнений и остроты относительно «Нашей МХАТ’а с краю», могу только сказать, что в Тифлисе мы получили от рабочих, бывших у нас на спектакле, адрес, а от Всеукраинского профсоюза железнодорожников отношение, копию которого прилагаю.

Теперь о наших заграничных спектаклях. Это относится к далекому прошлому, к 1905 – 1906 гг. Тогда был полный расцвет немецкого империализма, при котором желание кайзера являлось безапелляционным приказанием525. Могли ли мы, в ответ на приказ власти, отказаться исполнить его?

Еще раз благодарю за Ваше доброе отношение ко мне и театру.

160*. А. С. ЕНУКИДЗЕ526

Москва, 7 августа 1925 года

Глубокоуважаемый Авель Софронович!

Ввиду того, что в ближайшее время будет рассматриваться вопрос о государственных академических театрах, Московский Художественный академический театр просит Вас обратить внимание на ту докладную записку, которая была своевременно представлена им в Малый Совнарком527.

Если бы централизация, которая проводится проектом «Положения о государственных академических театрах», и была осуществлена, это неминуемо отразилось бы самым отрицательным образом на художественной деятельности МХАТ в тот момент его жизни, когда, закончив свою реорганизацию, он приступает к осуществлению своих планов большой художественной работы.

По мнению МХАТ, как и указывается им в его докладной записке, для спокойной и плодотворной деятельности необходимо закрепление за ним полной художественной и административно-финансовой 197 автономии с сохранением в то же время контроля органами Наркомпроса как выполнения идеологического плана, так и правильного расходования денежных средств, с предоставлением МХАТ прав юридического лица и с сохранением за директором МХАТ права свободного выбора его ближайших сотрудников528.

Московский Художественный академический театр твердо надеется, что при рассмотрении вопроса о государственных академических театрах Вы окажете содействие закреплению тех условий, которые дали бы МХАТ возможность плодотворно работать над созданием и совершенствованием форм драматического искусства, соответствующих новым условиям жизни, осуществившимся в СССР.

Представитель МХАТ
народный артист Республики Станиславский

161*. Е. К. МАЛИНОВСКОЙ529

[15 августа 1925 г. Москва]

Дорогая Елена Константиновна!

Только что вернулся в Москву и прочел Ваше письмо530.

Возмутился, но скоро узнал, что Луначарский печатно объявил, что слух об отставке Южина — неверен и что он остается по-прежнему — директором Малого театра. Вслед за этим узнал слух или сплетню о том, как произошла эта отставка. В заботе о спасении искусства Колосков при разговоре по телефону с кем-то (кажется, из Наркомпроса) предложил свой гениальный план сокращения бюджета: увольнение народного артиста Южина. Недолго думая, они решили и тотчас же написали бумажку. Все лето этот господин, сорвавшийся из сумасшедшего дома, проделывал бесчинства531. Из-за них я пол-лета прожил в Москве, так как Влад. Иван, нет, Лужский уехал, и я с Подгорным трепемся по приемным. Вот пример того, чем занимается Колосков.

После наших энергичных протестов и заявлений по поводу трестирования532, — он изрекает знаменитую фразу: «С этим театром (то есть с нашим) придется принять большевистские меры». Через несколько дней приходит к нам в театр какой-то Митин и предъявляет бумагу, согласно которой он назначается красным директором МХАТ.

Мы наводим справки о том — кто этот Митин. Он бухгалтер из Электрич. банка. Очень честный человек, но уволен за тупость и неспособность.

Отправляемся к Луначарскому. Он хватается за голову, разводит руками, звонит по телефону Колоскову. Мы слышим такой 198 разговор: «Этот вопрос не согласован с нами. Красный директор назначается для 2-го МХАТ, так как Немирович-Данченко отказался отвечать за него (после бития рецензента и пьесы “Король квадратной республики”533). Но, — продолжает Луначарский, — МХАТ Первый на особых условиях. Это театр с мировой известностью и потому политически неудобно и т. д…» Эта попытка Колоскова пролетела. (Митин не назначен директором 2 МХАТ — Берсенев дружит с Колосковым.) Тотчас же предпринимается новая. Надо знать, что в последний день наших гастролей, в Киеве, когда все расположились на заработанные деньги полечиться и отдохнуть, — вдруг получается телеграмма от Колоскова о том, чтоб денег не выдавать, так как то, что заработано нами на жалование, — принадлежит нам, но 100 % дивидендов, об которых теперь идет речь, свыше жалования, — принадлежит не нам, а актеатрам. Результатом такого распоряжения является то, что больная Раевская, которой строжайше предписано было ехать лечиться на Кавказ, возвращается с юга в Москву и сидит все лето в Москве. Вся молодежь приехала сюда же и прохалтурила все лето, я остался в Москве, так как не на что было ехать за границу — к сыну и лечиться.

Но этого мало. Кроме отнятия денег, Колосков захотел заподозрить нас в каком-то преступлении (скрытой антрепризе) и прислал в контору сделать экстренную и внезапную ревизию. Мне подает бумагу какой-то толстый неприятный старик. Бумага написана с невероятной наглостью. Я захотел его попугать и сказал, что я еду к прокурору и заявляю ему о том, что я совершил преступление и прошу составить протокол, так как я роздал все деньги от дивидендов поездки. Пусть нас судят. С одной стороны, пусть выступает Колосков вместе с представителями финотдела — в качестве обвинителя, а в качестве обвиняемого явимся мы, то есть Немир.-Дан., я, Качалов, Москвин, Книппер, Леонидов, Грибунин, Раевская, Лужский, Вишневский и др. хорошие знакомые Москвы. Сбор будет полный. Что касается заявления Колоскова, то я передаю его стоявшему рядом со мной Подобеду — для нашего музея МХАТ. Боже! Что случилось с представителем фин. отдела. Он умолял вернуть бумагу и не делать скандал. «Так вот с какими поручениями вы приходите! — воскликнул я. — Вам приходится краснеть за них».

Бедного толстяка теперь уволили. И знаете кого взяли на его место!!!!!

Трудно поверить!

Знаменитого Волынского из моей Оперной студии534. Нас довели до того, что мы подали в Совнарком заявление, прося не назначать нам субсидии и оставить нас в покое в административном смысле. Во время обсуждения вопроса, как говорят, 199 явились какие-то друзья театра и горячо ходатайствовали (не поняв нашей просьбы) о том, чтоб нас оставили с субсидией, так как политически неудобно не покровительствовать нашему театру. Так и решили. После этого решения возобновились новые придирки и давление со стороны конторы актеатров. Мы подали новое заявление в Совнарком, вторично просим, — лишить нас субсидии, но оставить в покое. Нашу просьбу уважили. Мы перешли к хозрасчету и хотим объявить абонемент. Нам отвечают — из конторы актеатров: «С условием, что абонемент будет продаваться в общей кассе». Через несколько дней, несмотря на то, что мы перешли на хозрасчет, нам присылают от Колоскова строжайшее предписание — прислать для трестирования такие-то сведения о нашем театре, закрыть свою бухгалтерию и кассу, и все это полагается для трестирования.

Что это? Новая несогласованность. Решено просить Луначарского приехать к нам в театр и поговорить с нами (пока — негласно). Все старики, как один человек, заявят ему, что они просят перевести МХАТ из актеатров в другое учреждение (хотя бы в Главнауку). А если и этого нельзя, то закрыть МХАТ, так как мы отказываемся разрушать его собственными руками535.

Это решение наше — твердо. На случай, если закрытие состоится, мы начинаем переговоры с кино. Что же делать! Если хотят, чтоб мы халтурили, лучше это делать в кино, которое я ненавижу, чем в театре, который я чту.

Настроение у меня, да и у всех нас — адское. В таком состоянии нельзя работать в искусстве, и потому начинаем сезон с тяжелым чувством и совершенно истрепанным за весну и лето — телом. Одновременно с этими невзгодами у меня неблагополучно в семье. Сын все в Давосе, и оттуда его не отпускают. Жена все больна и должна ехать на всю зиму — за границу536. Дочь с внучкой — под Москвой на скверной даче, я в Москве живу на четыре дома, ищу на стороне какой-нибудь работы, по ночам пишу новую книгу, веду переговоры с какими-то кособокими и шепелявыми бездарностями, которые желают брать уроки драматического искусства, списываюсь с заграницей, чтоб как-нибудь свести концы с концами и не выписывать сюда на погибель своих больных. Словом, я принужден делать все, кроме своей специальности режиссера и актера, так как это дело не может прокормить 18 человек, которые висят у меня на шее. У одной сестры умирает от истощения и чахотки четвертый сын и на очереди еще — два537. У другой сестры — все дети почти нищенствуют и просят прислать им денег, чтобы продавать мороженое по дачам. Мать их — харкает кровью и опасается горловой чахотки538. Голова идет кругом. Как при этих условиях удержаться на подобающей 200 высоте? Кем жертвовать — семьей или искусством?

Я потерял сон и ничего не могу придумать.

А сезон уже пришел, сегодня первая репетиция.

А Колосков продолжает писать бумаги.

А актеры приходят голодные, и денег им не выдать нельзя (в этом виноват и Юстинов, который до сих пор не представил отчеты).

Почему я все это пишу Вам, дорогая Ел. Конст.

Чтобы отвести душу и еще… Прошел слух… Говорят, что Вы уже одной ногой стоите на Большой Дмитровке539. Говорят, что Колосков уже висит в воздухе540. Ходят анекдоты об его пробе голосов в Севастополе. Он вызвал тех, у кого есть большой голос. Вот и собрались извозчики, матросы и стали орать и петь русские песни или частушки. Говорят, будто это было невероятное зрелище, обратившее на себя внимание.

Как мы Вас встретим!! и как мы проводим Колоскова!!!

Целую Вашу ручку.

Письмо, пожалуй, осторожнее послать не на [нрзб.], а на Б. Дмитровку.

К. Станиславский

162*. Р. К. ТАМАНЦОВОЙ541

[Конец августа 1925 г. Дарьино]

Дорогая Рипсимэ Карповна!

Как дела с текстом адреса для Академии542? Боюсь, что это дело доведут до последней минуты и наскоро напишут Бог знает что — и стыдно будет подавать. В этом деле надеюсь на Николая Афанасьевича и на Вас. Последите, и если дело не будет двигаться — то скажите мне об этом вовремя.

Заказали ли мне комнату в Ленинграде и билет железной дороги? Я выеду 4-го вечером, так как торжества начинают 5 вечером. Денег у меня нет. Никаких.

Из Дарьина я вернусь в понедельник 31 или во вторник 1-го. Вечером во вторник можно назначить репетицию солистов «Горя от ума». Вызвать обоих Чацких, Еланскую, Шульгу, Станицына, Ершова. Надо, чтоб Судаков прорепетировал с ними, а Горчаков с Завадским и с своими (Степановой, Бендиной, Козловским) все сольные сцены543 <и обратил бы строжайшее внимание на ритм. Но так, чтоб не пропадала сущность. Интенсивно и ярко выполнять все намеченные задачи и прелюдии, не пропуская ничего и не скользя по тексту. В том ритме, в котором шли пьесы в прошлом году — играть невозможно. В прошлом году я дотерпел, а в этом не могу. Надо добиться, чтоб Грибоедов шел в своем настоящем ритме. 201 Попросите об этом>. Чтоб не повторять одного и того же, хорошо бы, чтоб на моей репетиции были обе четверки, так как пьеса на репертуаре, а дальше возиться с ней не будет времени. Подробности пишу Судакову544.

Или вот что лучше сделайте: относительно репетиции на вторник поговорите с театром и с Остроградским. Пусть решат, что им удобнее. Утром «Горе от ума», а вечером оперная репетиция или наоборот, как предполагал я.

Просите Завадского прийти пораньше на репетицию и поговорить со мной.

Имейте в виду, что на среду 2-го и еще, кажется, 8-го — у меня в Оперной студии назначена проба голосов. Пусть это согласуют с репетициями театра.

Да еще — во вторник — репетицию вечернюю назначайте не раньше 8 час. (так как будет утренник). Мне было бы удобнее вечером сидеть дома (то есть с оперной репетицией) по случаю близорукости.

Скажите Остроградскому, что если я приеду в понедельник 31/VIII, то вечером я бы хотел, чтоб мне пропели 2 и 3 акты «Царской невесты». Пусть начинают не раньше 8 1/2 час.

Пошлите прилагаемое письмо — Игорю.

Посланы ли Игорю размеры сцены, согласно его письма. То, что делает Андреев — очень интересно545, но пока ему нужны простые короткие сведения, указанные в письме. Поймите, как важны они в его одиноком положении, и поторопите отсылку546. Не забудьте приложить и аршин из бумаги.

В моем доме, в столовой, стоит ящик с сахаром для Гуревич. Боюсь, что в нем просверлят дыру и будут незаметно отсыпать. Лишь только явится Гуревич в Москву — пошлите ей на дом.

Ваш К. Станиславский.

Жму руку и Ник. Аф. обнимаю.

Ваш К. Станиславский

163. В МУЗЫКАЛЬНУЮ СТУДИЮ547

[Конец августа 1925 г.]

Семейные дела и большая усталость лишают меня возможности быть на вашем сегодняшнем прощальном обеде. Мысленно переношусь в театр, чтобы пожелать всем отъезжающим счастливого пути, здоровья, больших успехов и незабываемых впечатлений.

Мое отношение к К. О. ложно толковалось. На самом деле я ценил и ценю ваше прекрасное отношение к делу и преданность 202 Московскому Художественному театру, но не скрою, что я, как и все старики, ревнуем Владимира Ивановича к вам. Мы его против воли и с большой сердечной болью принуждены были уступить вам.

Ваша помощь ему должна выразиться в совершенно исключительной дисциплине и артистической этике, которыми вы должны блеснуть за границей.

Берегите дорогого Владимира Ивановича, помогайте ему в его трудном деле и верните его нам здоровым, бодрым и вновь прославленным в Европе и Америке.

К. Станиславский

164*. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО548

[2 сентября 1925 г. Москва]

Телеграмма

Мысленно переживаю Ваши волнения. В трудный момент хочется быть с Вами549. Да пошлет Бог больших успехов и полного удовлетворения. Шлю привет и лучшие пожелания студийцам. Благодарю за прекрасные цветы. Станиславский

165. К. Р. ФАЛЬК550

[3 сентября 1925 г. Москва]

Дорогая моя, бесценная, любимая умница девочка Кириллочка!

Твоему старенькому дедушке так грустно, так жалко, что в день твоего праздника, радостного для тебя и для всех нас дня, ему придется катить в вагоне и всю ночь трястись, вместо того чтоб провести твой праздник — вместе с тобой, дорогой внучкой551.

И бабадя, бедная, тоже издали думает о своей дорогой Килялечке и любит ее.

За нас двоих к тебе сегодня приедет твой папа552. Он вместо меня повозится с тобой и поделает гимнастику, поиграет в капкан.

Кроме того, сегодня, вероятно, у тебя будут твои знакомые дети. Ты их прими как настоящая новорожденная. Напои чаем, займи и дай поиграть в твои игрушки. За это они будут еще больше любить тебя. А потом ты пойдешь к ним и поиграешь в их игрушки и все скажут: какая добрая и любезная хозяйка наша милая девочка Килялечка. Сегодня Рая553 уезжает рано-рано, в 6 часов утра. Я буду еще спать, не смогу купить тебе игрушку и послать с ней. Зато, быть может, в Ленинграде мне удастся найти тебе что-нибудь хорошее и привезти тебе в Дарьино.

203 Обнимаю тебя нежно и крепко целую тебя в обе твои щечки и в твои розовые губки. А ты поцелуй и обними вместо меня покрепче твою маму и поздравь ее с нашей дорогой новорожденной — любимой девочкой Килялечкой. Скажи ей, что мне очень грустно, что я не с вами. Получила ли ты поздравительную телеграмму от бабади. Прочли ли тебе, что она пишет в своем письме.

Нежно обнимаю дорогую внучку.

Дедушка.

Поздравляю твоего папу.

Поздравь от меня, обними покрепче Марию Андреевну554.

166. В РЕДАКЦИЮ ГАЗЕТЫ «ВЕЧЕРНЯЯ МОСКВА»555

Москва. 20 сентября 1925 г.

Уважаемый гражданин редактор!

Прошу не отказать в любезности напечатать в Вашей газете следующее письмо:

За последнее время неоднократно в разных городах СССР появляются афиши и объявления:

1) о спектаклях Оперной студии моего имени,

2) об оперных спектаклях, поставленных мною лично или под моим руководством,

3) о спектакле оперы «Сорочинская ярмарка» в моей постановке,

4) о выступлении некоторых лиц, именующих себя артистами Оперной студии моего имени.

Такие спектакли объявлялись и в городах Поволжья, и под Москвой, и даже в самой Москве, а в настоящее время даются в Харькове.

Заявляю, что оперные спектакли под моим руководством или в моей постановке ставились только в студии моего имени в Москве в помещении студии (Леонтьевский, 6) и в государственном Новом театре; один раз в Орехово-Зуеве, и в Ленинграде, в гастрольной поездке студии в феврале месяце 1924 года. Никаких других оперных спектаклей я не ставил, никакими другими оперными спектаклями я не руководил и никому не давал разрешения пользоваться своими мизансценами. Что касается оперы «Сорочинская ярмарка», то я ее никогда не ставил, и она не была в репертуаре студии.

Заявляю также, что буду преследовать по закону всех лиц, пользующихся без письменного разрешения как моим именем, так и именем Государственной оперной студии, руководимой мною.

204 Прилагаю при сем копии имеющихся у меня афиш, которые очень прошу опубликовать.

Директор студии
народный артист Республики К. Станиславский

167. УКРАИНСКОМУ ДРАМАТИЧЕСКОМУ ТЕАТРУ ИМЕНИ М. ЗАНЬКОВЕЦКОЙ556

Москва. 25 сентября 1925 г.

Прошу извинения за большую задержку ответа, но это произошло по двум причинам. Первая заключается в том, что я долго был в отъезде и недавно только приехал. Вторая причина в том, что мне нужно было обдумать ваше предложение.

Вот к какому выводу я пришел.

По-видимому, молодой украинский театр интересуется не столько самой постановкой «Гамлета», сколько работой над выработкой основ и техники вашего искусства.

Если это так, то я смею утверждать, что постановкой «Гамлета», труднейшей из всех существующих, нужно не начинать, а завершать большую законченную работу — артистов или театра.

Вначале эта постановка принесла бы в области своего искусства не пользу, а вред молодому театру.

Вот почему работа над этой любимейшей моей пьесой не манит меня.

Что касается моей помощи в области строительства молодого украинского театра, то я охотно бы поделился своими опытом и знаниями. Без предварительной подготовки артистов я бы оказался бессильным при постановке с актерами публичного спектакля на основах того направления искусства, которого я придерживаюсь. Ставить же спектакль не ради актерской работы, а лишь ради его внешнего оформления я считаю для себя совершенно неинтересным.

С глубоким почтением

народный артист Республики К. Станиславский

168*. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО557

[16 октября 1925 г. Москва]

Телеграмма

Мысленно с Вами, ни пуха ни пера. Верю, надеюсь, люблю, привет и пожелания артистам. Благодарю за телеграмму. Станиславский

205 169*. Л. Д. ТРОЦКОМУ558

Москва. 6 ноября 1925 года

Глубокоуважаемый Лев Давыдович!

В день столетия восстания декабристов Московский Художественный академический театр предполагает организовать торжественную гражданскую панихиду.

МХАТ обращается к Вам с большой просьбой принять участие в этой панихиде, выступив с речью, посвященной памяти декабристов. Только Ваше участие может дать тот пафос, который необходим для значительности, с какой театр хотел бы отметить этот исторический день. Торжественность и значительность темы позволяют театру думать, что Вы откликнитесь на его просьбу и дадите свое согласие559.

Программа следующая:

1 отделение

1. Вступительное слово К. С. Станиславского.

2. Чтение отрывков из материалов (Катехизис, Проект конституции и др.560).

3. Драматические отрывки из инсценировки Кугеля «Декабристы»561.

4. Чтение Л. М. Леонидовым описания казни декабристов.

5. Траурный марш.

2 отделение

1. Ваша речь.

2. Чтение стихотворений Пушкина, Огарева, Рылеева, Некрасова.

3. Симфония, написанная ко дню памяти декабристов562.

Билеты будут распределены через партийные органы.

Московскому Художественному академическому театру было бы очень дорого видеть Вас в своей среде в этот день, он еще раз просит Вас не отказать ему в его просьбе и надеется на скорый и благоприятный ответ.

170. В. Э. МЕЙЕРХОЛЬДУ563

[После 12 ноября 1925 г. Москва]

Дорогой Всеволод Эмильевич!

Благодарю за внимание. Моя беда в том, что я не знаю заранее, как распределится мое время. Лишь за день я смогу узнать об этом. Если на мое счастье окажутся билеты — буду рад быть у Вас, увидеться.

Ваш К. Станиславский. Поклон жене.

206 171. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО564

[14 ноября 1925 г. Москва]

Телеграмма

Пьем здоровье, посылаем горячие любовные чувства, поздравляем пятисотым представлением, вспоминаем пережитое вместе, незабываемое, дорогое сердцу. За себя и весь МХАТ565. Станиславский

172*. Е. Г. ЛУНДБЕРГУ566

18/XI 1925 [Москва]

Глубокоуважаемый Евгений Германович!

Мне хочется благодарить Вас за многое.

Прежде всего — за Вашу совершенно исключительную доброту ко мне, выразившуюся в заботе об моей книге. Труд, принятый Вами на себя, — велик, а сердечность и внимание, с которыми Вы относитесь к этой работе, — трогательны. У меня нет слов, чтоб высказать Вам свою благодарность, и я надеюсь на личное свидание с Вами, во время которого невидимые излучения моего чувства заставят Вас понять размер и силу моей признательности.

Другая моя благодарность за память и присылку Вашей прекрасной книги «Записки писателя»567.

Слабость глаз не дала еще мне возможности прочесть ее до конца. Я познакомился лишь с ее первой половиной, которая мне чрезвычайно понравилась как своим содержанием, так и оригинальной художественной формой и техникой письма.

Таким образом, моя третья благодарность — за доставленное мне художественное наслаждение.

Читая Вашу книгу, я краснел за себя и говорил: вот как надо писать свои записки и воспоминания.

При этом лишь становилось еще более стыдно за то, что я, начинающий любитель, затрудняю Вас, большого писателя, своею мазней. За это хочется удвоить извинения и благодарность.

Сердечно преданный и благодарный

К. Станиславский

173*. М. Ф. БУРДЖАЛОВОЙ568

1925 10/XII [Москва]

Дорогая и милая Мария Федоровна!

Сегодня, в скорбный день кончины любимого друга и сотрудника Георгия Сергеевича, наши мысли и чувства обращаются к воспоминаниям о дорогом покойнике.

207 Вспоминается красивая жизнь, прожитая с ним, его самоотверженное строительство нашего дела, его преданность искусству, его товарищеское любовное отношение к нам. Воскресают в благодарной памяти бесчисленные факты, говорящие о его чистой душе. Хочется думать, мысленно благодарить, любить его и молиться о нем.

К сожалению, мне не удастся быть с Вами, на его могиле, так как я сильно простужен и имею разрешение от доктора, в закутанном виде, ездить лишь в театр. Помолюсь о нем дома и мысленно буду со всеми вами.

Обнимаю Вас. Душевно Вас любящий и преданный

К. Станиславский

174*. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО569

[17 декабря 1925 г. Москва]

Телеграмма

Радуюсь огромному успеху. Обнимаю, поздравляю Вас и всех. Станиславский

175*. Д. Н. КАРДОВСКОМУ570

1925, декабрь 25 [Москва]

Глубокоуважаемый и дорогой Дмитрий Николаевич!

Московскому Художественному академическому театру пришлось впервые, при спешной постановке «Декабристов», встретиться с Вами и на работе познать Ваш талант, вкус и творческую находчивость. В самом деле: король Лир утверждает, что «из ничего и выйдет — ничего», а Вам удалось из ничего — сделать чрезвычайно благородную, простую обстановку для серьезной гражданской панихиды и для входящих в ее программу отрывков571.

Примите нашу искреннюю благодарность за Вашу отзывчивость и за сердечную готовность помочь нашему театру. Простите нам за то, что, ввиду спешности постановки на один только день, мы не могли предоставить Вам всего того, что требовалось, и принесли Вам немало огорчений.

К. Станиславский

176. Н. Н. ЛИТОВЦЕВОЙ И В. И. КАЧАЛОВУ572

27/XII 925 [Москва]

Дорогая и милая Нина Николаевна и Василий Иванович! Хотел еще раз поцеловать Вам ручку, поздравить с успехом, 208 порадовать и поблагодарить Вас и Василия Ивановича. Обоих — за большую и прекрасную работу, которая дает театру верную, хорошую и благородную ноту. Это очень важно573.

Надо продолжать эту работу и создать целый спектакль574.

Обнимаю Василия Ивановича и целую Вашу ручку.

К. Станиславский

177*. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО575

30/XII 1925 года [Москва]

Телеграмма

Поздравляю Екатерину Николаевну, Вас. Вспоминаю, люблю, жду. Привет, поздравления студийцам, всем американским друзьям, знакомым. Станиславский

178*. Л. Д. ТРОЦКОМУ576

Москва. 1 января 1926 г.

Многоуважаемый Лев Давыдович!

Прежде всего я искренно благодарю Вас за Ваше хорошее письмо577. Из него я узнаю, что и Вас, при первом столкновении с театром, заволновало и начинает мучить то же зло современного театра, от которого страдаем мы. Нет пьес и нет драматургов. Все упрекают театр за отсталость его репертуара, но ведь не театр пишет пьесы, а литераторы, и потому, казалось бы, прежде чем упрекать нас, надо обратиться к ним. Вот и в данном случае: есть хороший актер В. И. Качалов, он создал интересный образ, в котором можно отразить много из того, что нужно современному зрителю. Но нет ни пьесы, нет драматурга, который мог бы докончить то, что уже показано со сцены, и потому создание артиста должно остаться под спудом578. Если же обратиться к писателю среднего таланта, то выйдет одна из тех пьес на якобы политические темы, которыми теперь заполнены театры.

Мы сами ломаем голову над тем, как показать удачную роль Качалова. Нас убеждают повторить «Утро» в том виде, в каком оно было представлено. Но мы не находим возможным делать платных поминок, и потому судьба Николая I — Качалова остается пока нерешенной.

Спасибо за брошенные Вами мысли. Я с ними вполне согласен и буду продолжать искать талантливого человека, который мог бы художественно закончить начатое.

209 179*. Н. А. ПОДГОРНОМУ579

1926 5/I [Москва]

Дорогой и искренно любимый Николай Афанасьевич!

От всего сердца поздравляю Вас и Ольгу Лазаревну. Дай Бог Вам здоровья и более спокойной жизни. Хочется уверить Вас в моей искренной и большой любви к Вам и в благодарности за Ваше совершенно исключительное отношение ко мне, к моей семье, к старикам и к театру.

Люблю и благодарю Вас, так точно как и Ольгу Лазаревну, которая при каждом случае выказывает свою любовь нашему неблагодарному театру.

Обнимаю Вас и целую ручку Ольге Лазаревне.

Любящий, преданный и благодарный

К. Алексеев (Станиславский)

180*. В. Л. КНИППЕРУ (НАРДОВУ)580

Москва. 24 января 1926 года

Дорогой Владимир Леонардович!

Я был очень тронут Вашим милым письмом581. В нынешнее время выражение добрых человеческих чувств такая редкость, что их ценность удесятеряется. Я был бы очень счастлив, если бы мой труд и знания могли поддержать наше искусство и молодых его деятелей в теперешнее критическое для всех нас, артистов, время. Очень рад, если последняя работа Художественного театра Вам понравилась.

Как ни странно, а на 27-й год своего существования наш театр находится в периоде формирования труппы и новая постановка является первой пробой с новыми силами.

Душевно преданный К. Станиславский

181. В. Д. ТИХОМИРОВУ582

Москва, 7 [февраля] 1926 года

Дорогой Василий Дмитриевич,

к моему глубокому сожалению, мне не удастся сегодня попасть на Ваш праздник и лично поздравить Вас с большим и торжественным для Вас и для всех нас днем.

В качестве одного из старейших театральных деятелей мне хочется поблагодарить Вас за то, что подобно многим артистам, преданным своему искусству, Вы оставались в течение всего трудного времени, только что пережитого нами, на своем 210 посту и помогали сохранить один из прекрасных видов сценического искусства, не только для нас — русских, но и для всего мира. Сегодняшний спектакль, как мне восторженно рассказывали очевидцы, является убедительным доказательством того, что русский балет жив и продолжает процветать под руководством его славных деятелей, в числе которых Вы — в первых рядах.

Приветствую Вас и от всей души желаю сил для Вашей дальнейшей прекрасной деятельности.

К. Станиславский

182*. И. К. АЛЕКСЕЕВУ583

[До 14 февраля 1926 г. Москва]

Дорогой, любимый, милый Игорек!

Ты пишешь, что театр готов, но твоя фантазия — дремлет584. Хочу ее разбудить и дать тебе план работы и даже, может быть, — заказ. Сейчас мы заняты разработкой новых планов, разрезов и возможностей сцены и театра585. Вопрос берется вообще, а не в частности для данной пьесы или постановки. Всякие краски, и линии, и формы художников-живописцев — изведаны и изжиты. В них разочаровались. Вернее всех путь Мейерхольда. Он идет от общих сценических и режиссерских возможностей и принципов. И разрешает их смело и просто (нельзя сказать того же — по отношению к актерской стороне, которая у него слаба). Так, например. Больше всего надо бороться с театр, рампой — порталом. Огромное его пространство давит маленькое пространство, занимаемое декорацией и самой личностью актера. Как убрать эту огромную давящую площадь портала. Занавески, сукна, паддуги и пр. Мейерхольд — упразднил и их. У него показывается вся закулисная часть сцены. Она хорошо выбелена и чиста. Это само здание, продолжение зрительной залы. Он этого не скрывает и в этом большом зале (как бы соединенном с зрителями) показывает небольшие ширмы, мебель, которая ему нужн